Подопечно-наставнические с эффектом сопротивления

      Холодному сердцу всё по плечу. Холодное сердце способно молчать, когда святую ведут на костёр. Холодное сердце не бьётся тяжёлым молотом о наковальню рёбер, когда губы привычным жестом касаются перстня убийцы. Холодному сердцу вечно не хватает огня. Быть может, поэтому на жизненном пути маршалу Франции вечно встречается какой-нибудь огонёк, медленно пожирающий сам себя, покуда не останутся одни тлеющие угли.       — Вы… Вы тоже предали её!       Бывший маршал Франции устало поднял опухшие от бессонной ночи глаза, чтобы встретиться ничего не выражающим взглядом с Орлеанским бастардом. Разделявший их барьер в виде ржавых прутьев стальной решётки за последние месяцы успел стать привычным для обоих.       — Жан, вы приходите сюда поспорить сами с собой?       Вопрос прозвучал так буднично, будто де Ре не покидал стен замка Тиффож, не ел вторую неделю один только заплесневевший хлеб, будто бархатный уппелянд не сменился льняной рубахой, почерневшей от пятен засохшей крови. Будто всё оставалось… Нормальным. Обычное воскресенье.       — Я хочу понять…       — Что? Чище ли ваша совесть по сравнению с моей? Не беспокойтесь, она отполирована до блеска. Вы хотели отбить вашу святую у стражи, вам порекомендовали этого не делать. В армии принято исполнять приказы. Я же ограничился речью на суде, поцеловал епископский перстень и удалился в свой тёмный подвал приносить в жертву демонам невинных мальчиков. Всё так и было, поэтому вы, дорогой Дюнуа, по ту сторону решётки, а я по эту. Вы ещё о чём-то хотели побеседовать? Признаться, мне прискорбно сознавать, что я нарушаю придворный этикет, предлагая гостю удалиться…       — Жиль! Заткнитесь.       — Ну вот, хоть чему-то вы у меня наконец научились. К сожалению, дерзость вышла не к месту. Но за попытку хвалю.       — Вы можете хоть на один вопрос ответить мне честно?       — Вы меня оскорбляете. Когда я был нечестен с вами? Ирония и ложь — разные вещи, не моя вина, что я не научил вас чувствовать разницу.       — Вы признались в убийствах. В ереси. В… Вы сами знаете. Что из этого правда?       — Дюнуа, возвращайтесь домой.       — Что из этого правда? — такой же упрямый блеск в глазах бастарда застыл в тот миг, когда тот стискивал побелевшими пальцами рукоять меча на суде над Орлеанской Девой.       — Вы обещали мне проследить, чтобы мою библиотеку передали в достойные руки.       — Вы причастны к убийствам?       — На моих руках достаточно крови.       — Это не ответ.       Де Ре с трудом отстранился от каменной стены, на которую опирался плечом, чтобы хоть как-то поддерживать сидячее положение, и сунул посиневшую от верёвок кисть левой руки под ворот свободной рубахи. Коснулся правого плеча, просунул сквозь прутья покрытую кровью ладонь.       — Такой ответ вас устроит? Отсюда нет выхода, Жан. Я могу упорствовать ещё, скажем, пару месяцев. Пока с “лестницы” не стащат мой труп. Сейчас я хотя бы ещё в состоянии взойти на костёр на собственных ногах.       — Дайте мне два дня.       — Что вы задумали? — в равнодушном до сей поры голосе послышались нотки тревоги, которую де Ре либо не успел, либо не пожелал скрыть.       — То, что не смог сделать для Жанны.       — Не решились стать предателем ради святой — так обернётесь изменником ради чернокнижника? Бросьте, дурацкая затея.       — Поход на Орлеан многие тоже называли дурацкой затеей.       — Шевалье, вы же не хотите мне сообщить, что в отсутствие Жанны архангел Михаил с горя принялся вести беседы с вами?       — Одного дня мне не хватит, но за двое суток я соберу преданных мне людей. Мы успеем до вашей казни, и пусть хоть божий глас с неба уверяет меня, что вы убийца. Я верю только себе самому.       — В таком случае вы слишком доверчивы. Не тратьте свою жизнь на пустяки, Жан. Заведите семью, летите в бой впереди войска, сейте поля пшеницы… Что угодно, только не разменивайтесь на чужих вам людей.       — Вы мой друг.       — Это вы сейчас придумали? Что ж, слава Сатане, дружба у людей обычно предполагает взаимность. Так вот, вы мне не друг, никогда не были и по сей день не являетесь. Поэтому идите домой с чистой совестью и на досуге займитесь расхламлением ваших принципов — многовато лишних накопилось.       Дюнуа промолчал. Дурной знак, если волчонок не рычит в ответ на тычок в нос. Неужто взаправду приручился? Как некстати. Де Ре откинулся назад, опускаясь спиной на жёсткие камни, едва прикрытые соломой. Нужно заканчивать этот разговор. Отталкивать ручного зверёныша оказалось неожиданно болезненно. Кажется, игра вышла фальшивой. Что ж, у французских маршалов тоже есть принципы. Даже у бывших. Когда стук удаляющихся шагов совсем стих в дальнем конце коридора, Жиль тихо усмехнулся, уткнувшись влажным от боли лбом в прохладный камень. Забавно всё же выходит… Рыцарь жаждет спасти чернокнижника, потому что не спас святую. Но чернокнижник спасёт рыцаря. Да, пожалуй, потому что тоже когда-то кого-то не спас. И гори всё адским пламенем. Если Бог есть — пускай судит.

***

      — Вы к кому?       Стражник поинтересовался больше из вежливости — не посмел бы преградить путь орлеанскому герою.       — Жиль де Монморанси-Лаваль, — официальным тоном отчитался Дюнуа. Стражник, казалось, смутился, но рыцарь не придал этому значения — мысли были заняты предстоящим побегом. Сейчас нужно предупредить, что ночью…       — Приношу свои извинения, шевалье, но барона этим утром не стало.       — Что… Как? — Дюнуа показалось, что внутри у него что-то в последний раз дрогнуло и оборвалось.       — Разорвал рубаху на полоски, привязал к верху решётки, да и удушил себя. Тело нашли уже холодным. И поделом ему, мессир, между нами говоря, о нём такие жуткие слухи ходят, — стражник доверительно склонился к Дюнуа, намереваясь, видимо, пересказать всё в красках, но рыцарь отшатнулся.       — Он не… Ему нельзя помочь? Вызвать врача, ведь должен быть…       — Да вы не слышите меня что ли, мессир? Я говорю, его уж холодным нашли. Да и не хотел он жить-то, совсем не хотел… Вы представляете, что такое нужно сделать, чтобы заставить себя не подняться на ноги?       — Вы о чём..? — вопрос прозвучал скорее машинально — в голове облаком пепла таял план побега в грядущую за новым поворотом жизнь.       — Так потолки у нас низкие. Как ни вешайся — ноги до пола достанут. Специально так задумано, чтобы осуждённые раньше времени свой срок не заканчивали. Да этот упрямый оказался — упал на колени, так и застыл, чтобы веревка горло перетянула.       — Упрямый… Да… Упрямый.       Дюнуа показалось, что его собственный голос прозвучал откуда-то издалека, будто со дна пересохшего колодца.

***

             Мир изменился. Линии на картах, знамёна на замках… В шуме толпы по вечерам тише стали звучать нотки тревоги, в ночном воздухе свежести теперь больше, чем крови и гнили. Мир изменился. Только во снах всё, как прежде. Лязг металла, дикие вопли лошадей, остекленевшие глаза товарищей, устремлённые прямо в небо — будто в последнее мгновение глядели вслед собственным отлетающим ввысь душам. И живые голоса тех, к кому теперь не прийти даже на могилы.       Приглашение в королевский дворец не стало неожиданностью. В последние годы войны Карл проявлял себя всё лучше. Рыцарь почти простил своему королю молчание прошлого. Почти — ведь до конца он не сумел простить даже себя.       — Жан де Дюнуа, ваша служба французской короне заслуживает достойной награды. Я предлагаю вам принять во владение замок Шатодён в долине Луары, однако, если вам угодно просить об иной милости…       Орлеанскому бастарду вновь почудилось, будто голос не принадлежит ему, когда с пересохших губ сорвалось неожиданно уверенное:       — Тиффож.