FUCKING PERFECT

Невилл

Сегодня он возвращается из колледжа раньше обычного. Кто-то поджег мусорку в туалете и из-за этого все здание эвакуировали. Было немного тревожно, когда зазвенела сигнализация, но в основном - сплошная выгода. Пару по химии отменили, а он как раз забыл домашнее задание на столе в своей комнате. Дом до странного тихий. Бабушка еще вчера укатила в другой город к подруге и до отказа забила холодильник контейнерами с готовой едой. Она уверена, что стоит их с отцом оставить одних - и они начнут питаться китайской лапшой из доставки. Наверное бабушка права. Он совершенно не умеет заботиться о себе самостоятельно. Хотя, считает себя почти взрослым. Ему семнадцать. И хоть он до сих пор боится темноты, бабушке об этом знать не обязательно. Она постоянно говорит что страх - это слабость, а слабость - это позор. Что ж, он привык быть главным позором семьи. Ключ в замке с трудом проворачивается, потому что дверь давным-давно перекосило. Когда-то отец обещал починить, но до сих пор и пальцем о палец не ударил. Он вообще перестал реагировать на попытки завязать с ним диалог. Просто целыми днями сидит в своей спальне и пялится в стену. Иногда день хороший и отец вяло кивает на поднос с завтраком, который Невилл приносит ему каждое утро под бдительным бабушкиным надзором. Иногда Невиллу хочется его как следует ударить. Но чаще всего - хочется плакать. Мама умерла три года назад, этого времени почти хватило на то, чтобы смириться и жить дальше. Но не отцу. В доме сыро и пахнет плесенью, но Невилл привык к этой вони и уже не замечает. Только слегка морщится, когда входит с улицы и запах ощущается особенно ярко. - Па, я дома! - орет он в пустоту прихожей. Отец не отвечает, но Невилл и к этому привык. Сегодняшняя тишина другая. Какая-то тяжелая и душная, как зимнее одеяло. Он снимает кроссовки, наступая на пятку и немного подумав, все же ставит их аккуратно к остальной обуви. Ботинки отца почему-то в земле. Она комьями налипла на подошвы и в прихожей грязно. Это странно, потому что отца никто не выводил на улицу уже с неделю. Откуда на них земля? Невилл проходит на кухню и ставит чайник на плиту. Пока тот закипает, он успевает залезть в холодильник и соорудить сэндвич с копченым мясом. Нужно сделать два, вдруг отец все-таки поест? За окном на заднем дворе ветер треплет листву грушевого дерева. Когда Невилл был совсем маленький, отец притащил откуда-то саженец, и они с мамой учили его правильно держать лопату, чтобы закопать корни. Теперь дерево совсем большое и скоро даст первый урожай. Может, бабушка сварит варенье. Невилл наливает две кружки чая. Одну с молоком - себе, вторую - отцу. Черный и крепкий, с двумя ложками сахара. Он сгружает все это на поднос и тащит на второй этаж по скрипучим ступеням. Дверь в спальню родителей приоткрыта. Из щели тянет свежим воздухом, будто кто-то оставил окно открытым. Может, отцу стало лучше? Отчего-то Невилл замирает на секунду и чувствует, как сердце сбивается с ритма. Но он не понимает, ему страшно или радостно? - Па? Ни звука в ответ. Он толкает дверь плечом и замирает. Яркие солнечные лучи падают на вязаный плед на кровати, на стопку книг на тумбочке, на опрокинутый стул. И на отца. Невилл не сразу понимает, что вообще он видит перед собой. На полу валяется тапочек. Второй все еще надет на ногу в сером носке. Невилл поднимает взгляд выше и смотрит на мокрое пятно, подсыхающее на отцовских штанах в районе паха, а затем и на его перекошенное, синее лицо с вываленным языком. Взгляд ползет выше и цепляется за толстую джутовую веревку привязанную к люстре. Точно такая же лежала у них в сарае на заднем дворе. Невилл смотрит и совершенно не узнает того, кто висит на люстре посреди комнаты. Мутные глаза этого человека открыты и невидяще пялятся на Невилла, застывшего на пороге. Поднос с грохотом валится из ослабевших рук. Кружки разлетаются на осколки, чай разливается по полу, обжигая босые ноги. Он ничего не чувствует. Он не может выдавить из себя ни звука. Он открывает рот, чтобы вдохнуть, но не получается. Из окна сладко пахнет сиренью. Смерть пахнет сиренью. Кто бы мог подумать. Он делает шаг назад, затем еще один и врезается в дверной косяк. Сползает по стенке на пол, будто из тела разом вытащили все кости. Ему не больно. Он вообще ничего не чувствует. Невилл ощущает себя таким тяжелым, совершенно неподъемным. Он сидит так, слепо пялясь на темный силуэт отца на фоне яркого окна и совершенно ничего не может с собой сделать. Ждет, что вот-вот кто-нибудь придет и скажет, что ему делать дальше. Но никто не придет. Телефон в кармане джинсов вибрирует. Он наощупь нашаривает его в кармане, и пока звонок соединяется, заново учится дышать. - Привет, дружище! - раздается из трубки бас Рона. - Ты почему еще не здесь? Мы черт знает сколько прождали у входа, пока охрана сменится! Подгоняй, знаешь какие зачетные колеса мне Фред подогнал! Ты просто обязан попробовать! Воздух просто невыносимо воняет сиренью. Он хрипло выдыхает что-то в ответ и все еще не чувствуя своего тела, аккуратно закрывает дверь в родительскую спальню за своей спиной. Через полчаса он впервые в своей жизни попробует экстази. Он не знает, что делать со своей жизнью.

***

Гарри

По маминой подушке, прямо по белой наволочке в цветочек, размазана алая губная помада. Мама никогда в жизни не красила губы в такой кричаще-яркий цвет. Он зашел в родительскую спальню, потому что хотел стащить отцовские сигареты из тумбочки. На первом этаже мама громко ругается по телефону и почти рыдает. Он думал, что момент подходящий - никто и внимания на него не обратит, - но столбом застывает, обнаружив разворошенную кровать и чей-то кружевной лифчик, наброшенный на изголовье. Это точно не мамин. У нее нет кружевных, они колются и жмут. Мама всегда носила хлопковое белье, потому что «это удобнее». Лифчик маленького размера. Чужой. Где-то внизу мама надрывается в трубку: « - Вы трахались на нашей кровати, Джеймс! На нашей!» Ее голос пронзительный, наверняка все соседи с удовольствием прислушиваются к их семейной драме. Гарри сжимает руку в кулак и выходит из комнаты, хлопнув дверью. Про сигареты он уже и не вспоминает. Он осторожно спускается по лестнице, чтобы не потревожить мать. Потому что не знает, как ему правильнее поступить в этой ситуации. Стоит ли просто обнять или нужно забрать у нее телефон и самому наорать на отца? Он на цыпочках проскальзывает мимо кухни, где мама стоит у окна с сигаретой, хотя бросила три года назад. Проходит по коридору, где на стене висят семейные фотографии. Одна из них - свадебная. Отец в дурацком галстуке, мама вся в белом, оба улыбаются как придурки. Но такие счастливые. Гарри выходит на крыльцо и садится на ступеньки. Миссис Фигг, из дома напротив, высунулась в окно, чтобы лучше слышать из-за чего ругаются его родители. Старая карга. Гарри с удовольствием демонстрирует старушке средний палец. Она строит из себя оскорбленную невинность, но исчезает в недрах своего дома. Гарри достает телефон и пишет отцу: «Ты мудила». Стирает. Пишет: «Я ненавижу тебя». Стирает. Пишет: «Мама плачет». И решает отправить. Спустя минуту приходит ответ: «Сынок, это сложно. Я позвоню позже». Гарри уверен, что хрена с два Джеймс ему позвонит. Он кладет телефон экраном вниз, на бетонную ступеньку и глядит на звезды. Их почти не видно - город слишком яркий, слишком живой. Ему хочется, чтобы все разом потухло и он смог разглядеть свою любимую звезду. Сириус. Так звали его крестного. Вот прям сейчас, Гарри чувствует что ему не хватает его отрывистого смеха и пофигистичного отношения к жизни. Что бы сделал Сириус в этой ситуации? Посоветовал забить болт или наоборот, взял бы с собой Гарри и как следует отмудохал Джеймса? Но Сириуса больше нет рядом, остается только искать его звезду на вечернем небе. Из дома за спиной больше не доносятся мамины крики. Если прислушаться, можно разобрать всхлипы. Гарри ненавидит, когда мать рыдает. Ненавидит, что она такая слабая. Ненавидит себя за то, что не пошел и не обнял ее. И ненавидит того, кому она сейчас начнет звонить. Он знает: стоит ей, рыдающей, только набрать номер, как Снейп тут же примчится ее утешать. В последний месяц он заявляется в их дом с завидной регулярностью. Распоряжается на кухне, как у себя дома, думает, что может указывать Гарри, как жить эту жизнь. Он - единственный мамин друг, который не оставил ее. Но приходит он только тогда, когда отца дома нет. Гарри видит в его глазах затаенную нежность. Желание. И его от этого взгляда Снейпа - тошнит. Гарри сидит на крыльце, пока не слышит хлопок закрывающейся дверцы машины. И сваливает как можно скорее едва заметив из-за кустов черные волосы маминого друга. Какой же Снейп жалкий. Даже машина у него жалкая - ржавый «Форд фиеста» с примотанным на изоленту зеркалом, который давно следовало сдать в металлолом. Кажется, Рон что-то говорил о рейве сегодня ночью? Отлично, именно туда Гарри и пойдет. Все равно дома он ничем помочь не может. Он выходит через калитку на заднем дворе, засовывает руки в карманы слишком легкой для апреля куртки и бредет к остановке. Где-то за домами, со стороны магистрали, слышен гул ночного города. Хочется нажраться и как следует подраться. «Бристоль дерьмовый город, - думает Гарри. - В самый раз для такого дерьма, как я». Рон ждет у виадука. Курит, но едва завидев Гарри, отбрасывает окурок прочь и орет: «- Шевелись, Поттер!» Гарри ускоряет шаг.

***

Том

Психиатрическая клиника «Рейвенсфорд» очень приличное заведение, но все-равно пропахла людским равнодушием. И хлоркой. Том видит, как персонал натянуто ему улыбается, потому что так предписано правилами. Но в глубине души, всем здесь по-настоящему плевать на его ситуацию. Санитары знают его в лицо - он приходит каждую неделю. Главный врач, миссис Коул, однажды сказала: « Вам не обязательно приходить так часто, молодой человек. О вашей матери здесь хорошо заботятся». Том тогда натянул на лицо свою самую невинную и обеспокоенную улыбку и доверительным шепотом сообщил, что «просто скучает по маме». Он ненавидит эту улыбку. И ненавидит эту больницу, санитаров, старую суку миссис Коул. Но больше всего ненавидит свое собственное бессилие. Мать то узнает его и называет «Том-младший», то начинает сыпать ругательствами и обзывает ублюдком. Сегодня - хороший день. Меропа сидит в кресле, сложив руки на коленях, и смотрит в стену. Ей подобрали новые таблетки, и она почти спокойна. Почти человек. - Почитать тебе, мама? - спрашивает Том, садясь напротив. Она не оборачивается. Том привычно берет с тумбочки книгу и устраивается во втором кресле. - Почитай мне про Джамбли, - оживляется мать. - Почитай… Он открывает на том месте, где они остановились в прошлый раз. Текст знакомый до отвращения - мать просит читать ей одну и ту же историю раз за разом, это их ритуал. Но сегодня у него нет сил делать чтение хотя бы капельку выразительным. «— Far and few, far and few, Are the lands where the Jumblies live; their heads are green, and their hands are blue, And they went to sea in sieve…» Меропа вздрагивает. Она поворачивается к нему, и Том видит, что ее глаза полны слез. - Опять они уплыли… - плачет женщина. Том отрывает взгляд от текста и вглядывается в мать. Она едва ли стала выглядеть лучше за те полгода, что содержится в этой клинике, хотя миссис Коул клялась, что здесь они точно смогут добиться «прогресса». - Джамбли всегда уплывают, мама, - припечатывает он. И продолжает. Не обращая внимания на катящиеся из ее глаз слезы. Иногда Меропа шевелит губами в такт, - еще бы, за все то время, что Том читает ей эту глупую историю, пора уже выучить ее наизусть. «— And every one said, “How tall they’ve grown!” For they’ve been to the Lakes, and the Torrible Zone, And the hills of the Chankly Bore..» Мать сжимает в руках одеяло, которым накрыты ее ноги. - Почему над ними смеялись? - шепчет она. - Люди всегда смеются, - говорит Том. - Они смеются над тем, чего не понимают. Наконец, он дочитывает до конца. До того места, где Джамбли возвращаются - седые и древние, но живые. Мать каждый раз искренне радуется, что ее любимые идиоты вернулись живыми. Наверное, это дает ей какой-то смысл влачить свое жалкое существование и дальше. Том не любит эту историю. Джамбли кажутся ему идиотами - плыть в море на решете, а потом удивляться, что тебя чуть не сожрали. Но мать улыбается. На ее лице отражается слабое счастье, и Тому хочется, чтобы это ее выражение лица было для него, а не для каких-то зелено-синих персонажей, которых не существует. Он откладывает книгу на столик. Становится серьезным и собранным. - Мама, я нашел отца. Ее голова дергается, как от пощечины. - Папу? - Нет, своего, - отрезает Том. - Тома Реддла Старшего. - Он красивый, - говорит Меропа, и ее лицо разглаживается, становясь почти молодым. - Такой красивый. Ты очень на него похож… - замолкает на секунду, и ее взгляд тускнеет. - Но он сбежал.. Ты тоже хочешь от меня сбежать? Тому хочется что-нибудь сломать. - Я не убегу, - вместо этого говорит он ровным голосом. - Отец живет в хорошем районе. У него есть деньги. Я поеду к нему сегодня. Меропа в ужасе мотает головой. - Не надо, - шепчет. - Он не.. он не Джамбли. Он злой, но он уплыл... - Нам нужны деньги, мама. Это все, - он обводит палату рукой, - Не бесплатно. Да, фонд оплачивает часть твоего содержания, но это не будет длиться вечно. Если я смогу уговорить его дать нам денег, хотя бы в долг… Меропа перебивает его горестным воплем. - Ты хочешь оставить меня здесь! Оставить! Том едва не скрипит зубами от злости. Злость - единственное, что он чувствует по-настоящему. - Я хочу, чтобы тебя не перевели обратно в социальную больницу. Тебе там кололи галоперидол, помнишь? Тебе самой там не нравилось. Чтобы остаться здесь, нужны деньги. - Ты врешь! - рыдает мать. - Ну конечно же, я вру, - зло шипит Том. - Как же иначе. - Прочти еще, - в слезах молит мать. -Прочти, пожалуйста.. Тому совершенно некогда ее успокаивать. - Я не успею, нужно ехать. - Прочти, прошу тебя… любимый.. Его почти проняло. Почти. Однако, когда он пристальнее всматривается в ее глаза, то понимает, что мать видит перед собой совершенно другого человека. Не его самого, а Реддла-старшего. Он до боли сжимает кулаки и вскакивает с кресла. - Я приеду завтра. Или в следующую пятницу, смотря какой исход будет у сегодняшней встречи. Меропа не отвечает. Она уже не здесь, а в своем решете, посреди моря, плывет куда-то в дальние края. Том вылетает из палаты не оборачиваясь. Он хотел бы, чтобы эти слова матери не задевали его за живое, но что-то внутри давно было сломано и заледенело, в ожидании неминуемого конца. Он не знает, как это починить. И уже не уверен, нужно ли. Том Реддл-старший, его биологический отец, работал в одном из тех высоких стеклянных офисных зданий, что за последние годы понастроили в центре города. Бристоль разрастался, как раковая опухоль. Том нашел его рабочий адрес через старые счета. Оказалось, отец владел сетью автосалонов и весьма счастливо жил где-то в районе толстосумов, в Клите или Эйвоне - какая разница. Новая жена, двое новых детей. Они даже не подозревали, что у их благоверного есть внебрачный сын от сумасшедшей. Он почти сорок минут прождал на подземном паркинге, сидя на капоте чужой машины, высматривая человека, который, по словам матери, был как две капли воды похож на него. Тишина заполняла его изнутри, не оставляя места страху или волнению. Он прокрутил в голове эту сцену раз сто. Каждое слово, которое скажет папаше. Каждый возможный ответ. Но он не был готов к волне удушающей злобы, что взметнулась внутри, едва он заметил мужчину вышедшего из лифта. Тот был хорошо одет, гладко выбрит и буквально лучился самодовольством. Отец заметил Тома с расстояния в двадцать шагов и замедлился. На его лице на секунду отразилась паника, но затем она моментально сменилась брезгливостью. - Ты? - протянул он. - Я, - твердо выступил вперед Том. - Что тебе надо? Твоя мать.. - В психушке. Как ты того ей и желал. Отец сделал шаг назад, как будто Том был смердящей дохлой крысой, которую подбросили ему на крыльцо. - Слушай сюда, - сказал Том-старший, понижая голос до шипения. - Я не желаю иметь с этой больной шлюхой ничего общего. Убирайся отсюда, а лучше вообще забудь о моем существовании. - Мне нужны деньги, - отрезал Том. - Деньги? - насмешливо бросил папаша. - Ты пришел просить у меня денег? - Это для матери. Я учусь, у меня сейчас нету возможности работать полный день… - Мне плевать. Том замолк и презрительно уставился на мужчину. Не то чтобы он хоть когда-нибудь надеялся на внезапную благосклонность папаши, но внутри все равно что-то царапнуло. Не обида, не боль. Разочарование? Или может, подтверждение давно известного факта: некоторые люди не заслуживают называться людьми. - Хорошо, - процедил Том. Он развернулся и ушел, стараясь не оглядываться. Единственное, что он себе позволил - это сжать в кулаке ключи так, чтобы металл впился в ладонь. Боль помогла сосредоточиться. Сзади хлопнула дверца автомобиля. Том живет в общежитии колледжа. Ему, как нуждающемуся, выделена стандартная комнатушка, стол, стул и кровать. Он закрывает за собой дверь. Замок скорее номинальный - откроет любой, у кого есть скрепка и пара минут времени, но это символический жест. Комната принадлежит только ему, пока он может запереться изнутри. В ящике стола - одолженная машинка для стрижки. Она лежит здесь, как раз на такой случай. На столе- зеркало в дешевой пластиковой оправе. Том смотрит на себя. Темные, волнистые волосы. Густые. Действительно, совсем как у отца, хоть тот уже начал седеть. Том не чувствует боли, после разговора с отцом. Он чувствует злость, голодную и яростную. Он хочет, чтоб всем вокруг было так же хреново, как и ему. Машинка жужжит, заглушая шум крови в ушах. Он проводит первую полосу по голове. Волосы падают на пол, на плечи. Том смотрит, как прядь одиноко лежит на линолеуме и проводит второй раз. Добавляя волос на пол. Он работает быстро - ему нет нужды смотреться в зеркало. Лысый череп оголяет свои особенности. Шрам на затылке - ударили в детстве качелями. Маленькая родинка за ухом. Три родинки на задней стороне шеи. У матери есть похожие. Он видел. Он не хочет быть похож на отца. Он и так не похож на мать. Волосы все падают. Падают. Том смотрит в зеркало и видит, как исчезает отец. Голова без волос кажется чужой. Уязвимой. Кожа бледная, почти голубая. Скулы теперь кажутся острее. «Вот он я», - думает Том. - «Ничей. Ни на кого не похожий». Машинка замолкает. Он стряхивает с плеч остатки волос. Снимает свитер и встряхивает его над мусорным ведром. Пол усеян мелкой россыпью волосков. Нужно прибраться. Том проводит ладонью по голове. Короткая щетина колется. «Я не буду как они», - думает Том. Он не знает, каким он будет. Но волосы на полу - это первый шаг. В дверь раздается чей-то стук. - Реддл! Том, ты там? Мы собирались в «Скворечник» через час. Ты с нами? Том не отвечает. Но у него есть свой интерес в том, чтобы сегодня ночью оказаться в «Скворечнике».

***

Драко

Отец говорит, что здоровье - это дисциплина. «Ты должен быть сильным, Драко. Ты - Малфой.» Поэтому каждое утро Люциус ставит перед ним стакан свежевыжатого апельсинового сока. Драко любил апельсиновый сок в до недавнего времени. Теперь же, при виде стакана к его горлу подступает тошнота. Он медлит. Но Люциус смотрит пристально, и Драко понимает что и на этот раз не отвертеться. - Пей, - приказывает отец. Приходится пересилить себя и пить. Горло сдавливает спазмом, но он не давится. Он умеет пересиливать себя и улыбаться, ведь ничто на свете не должно сломить Малфоя. Он досчитывает до шестидесяти и встает из-за стола, ровным шагом удаляясь в сторону уборной. Там он судорожно валится перед белоснежным унитазом и двумя пальцами давит себе на корень языка, пока сок не выйдет обратно, вместе с тем порошком, который отец подсыпает туда каждое утро. Он знает, что это нейролептики. Ровно две недели назад он встав пораньше, застал отца измельчающего таблетки из пузырька с лаконичным называнием «Арипипразол». Он узнал из интернета, что их прописывают при биполярном расстройстве, а иногда при шизофрении. Он склоняется к первому. Драко понимает, что отец делает это для «коррекции поведения» и «послушания». Потому что хочет видеть сына не истеричным подростком, а собранным и достойным членом общества. Но это не меняет того факта, что с тех пор, как Драко узнал о порошке, он перестал нормально питаться дома. Подозрения только крепнут, когда к порошку совершенно официально добавляются еще и таблетки «для здоровья». Он худеет. Не может есть - таблетки убивают аппетит, а если все-таки ест, то бежит в ванную и блюет. Лобковые кости выпирают. Ребра уже можно пересчитать глазами. Первой это замечает мама, и Драко очень стыдно и хочется отвернуться, но она говорит всего-лишь: «Ты слишком худой, Драко. Тебе нужно нормально питаться, чтобы быть здоровым». И ничего не делает. Если честно, то родителям проще делать вид, что не замечают синяков под глазами и истончившуюся кожу. За ужином отец улыбается, глядя на него через стол. Драко - послушный. Драко - хороший. Он - идеальная картинка, которую портят только синяки под глазами. Но и их можно замазать консиллером. Если бы только Люциус знал, как Драко обходится со всеми лекарствами, которыми его пичкают дома… Но Люциус не знает. Никто не знает, кроме Луны. Однажды эта поразительная девушка подсела к нему на скамейку перед зданием колледжа, когда он трясущимися руками сжимал бутылку с водой, и сказала: «Ты совсем как одуванчик, который пророс сквозь асфальт. У тебя нет свободы». Он тогда хохотал так истерично, что прохожие оборачивались. А сейчас, сидя в своей спальне, на идеально заправленной кровати, он качает между пальцев белую таблетку и не знает, зачем он продолжает это терпеть. Таблетка маленькая, белая и хорошенькая. Он сует ее в коробочку из-под конфет, где уже лежат еще двадцать три такие же. «Коллекция», - думает он. И Драко не знает зачем их собирает. Может, чтобы однажды высыпать на стол перед отцом и сказать: «Посмотри, они мне не нужны!» А может, чтобы однажды проглотить все разом. Он еще не решил. Но этим же вечером все рушится. Драко сидит в гостиной и упорно читает учебник по экономике. Он считает это бесполезной тратой времени, но отец настоял и Драко выбрал этот предмет в колледже. Малфои должны разбираться в финансах. Люциус появляется в дверях, бледный и не похожий на самого себя. В его руках - та-самая жестяная коробочка из-под конфет. Вот же черт! Драко замирает. Внутри все обрывается, но он изо всех сил старается удержать на лице маску отстраненного безразличия. Он ведь годами тренировался не показывать страх. - Что это? - не терпящим лжи голосом спрашивает Люциус, хотя если он пришел с коробочкой в гостиную, всем и так уже все понятно. - Конфеты, - Драко хвалит сам себя за то, что голос не дрогнул. - Конфеты, - многозначительно вскидывает бровь Люциус и открывает коробочку. Белые таблетки сыпятся на журнальный столик и раскатываются во все стороны, как жемчужины. - Двадцать четыре таблетки, Драко. Что еще ты от меня скрываешь? Это не звучит как вопрос, скорее как приговор. Драко молчит. Он невидяще смотрит на отца, и, возможно, впервые в жизни не хочет ни оправдываться, ни врать. Единственное, что он сейчас хочет - это чтобы земля разверзлась и поглотила этот дом, эту гостиную и их всех Малфоев, вместе взятых. Но в Бристоле землетрясений не бывает. А жаль. - Ты болен, - спокойно говорит Люциус. Словно обсуждает погоду с коллегами по бизнесу. - Твоя мать заметила, что ты исхудал. Я полагал, это переходный возраст так пагубно сказывается на твоем здоровье, но ты просто… Не слушаешься. - Ты травишь меня, - еле выдавливает из себя Драко. Голос наконец дает петуха - ломается на полуслове. - Каждое чертово утро ты сыпешь мне что-то в сок, а затем даешь «витамины». Я что, по-твоему такой идиот, что поверю любой лжи, которую ты мне скармливаешь, отец? Сколько это уже продолжается? Люциус делается бледным, больше похожим на простого и испуганного человека, нежели обычно. - Я забочусь о тебе, - отец не повышает тона. Для Драко это равносильно крику. - У тебя неустойчивая психика, такое хрупкое здоровье! Что мне оставалось еще делать? Ты слишком эмоционален, слаб. Ты ведь сам это понимаешь. Я хотел помочь исправить это… - Ты превращаешь меня в овощ! - не выдерживает Драко. - Я воспитываю из тебя Малфоя.. - Вот только не надо начинать, - Драко вскакивает с дивана, но ноги трясутся и не держат. Он смотрит на отца, на маму, появившуюся из-за двери, с лицом, лишенным всякого выражения. Черт, она знала! Конечно, знала. Об ином не может быть и речи! Только вот Нарцисса Малфой во всем слушается своего мужа и не смеет и слова поперек ему сказать. - Уходи в свою комнату, - холодно чеканит Люциус, снова натягивая на себя маску отстраненного Малфоя. - Завтра мы отправимся в клинику и сделаем все официально. Тебя вылечат, даже если ты того не желаешь. Драко в панике. Слово «клиника» давит на сознание, как если бы его действительно уже заперли в палате с мягкими стенами. Он задыхается. И все же, кивает. Степенно собирает разбросанные учебники и поднимается наверх, в свою комнату. Ему нужно отсюда сбежать. Как можно скорее! Поэтому, пока он кидает в рюкзак сменную одежду, зарядку и кошелек со всей оставшейся у него наличкой, он параллельно набирает одному-единственному человеку, который способен его понять. Луна отвечает спустя три долгих гудка. - Привет, - слышится ее расслабленный и какой-то потусторонний голос. - Что-то случилось? Драко еле сдерживается, чтобы не начать рыдать в трубку. - Луна, Луна.. Где ты сейчас? - Ну вообще, меня тут кое-куда позвали вечером, но сейчас я все там же. На нашей поляне.. Ты хочешь приехать? Драко выдыхает. Люциус точно никогда его там не найдет, это отличный вариант. - Можно, я приеду к тебе? Голос девушки почти счастливый. - Конечно! Я подожду тебя здесь. Драко смотрит на экран телефона. Потом на окно - на улицу, на свободу. На темноту, которая обещает если не спасение, то хотя бы передышку. Ему слишком тяжело даются вдохи. Дома просто нечем дышать. Окно спальни выходит на крышу гаража. Драко распахивает его настежь. Полтора метра - это не высоко. Он справится. Крыша гаража скользкая от наросшего мха, но это ничего. Держась за водосточную трубу он спрыгивает на подъездную дорожку и что есть сил припускает к автобусной остановке. Ночь прохладная, ветер пробирается под толстовку, но он этого совсем не чувствует. В голове шумит. Мысли скачут, путаются, накладываются друг на друга. Это похоже на болезнь? Ему так не кажется. Он не сумасшедший! Он просто хочет дышать полной грудью. Автобус подъезжает через десять минут. Драко садится у окна, прижимается лбом к холодному стеклу и смотрит, как мимо проносятся машины. Мимо проплывает город - фонари, витрины, до отказа забитые пабы. Сегодня пятница, все нормальные люди празднуют конец недели. А Драко не помнит, когда в последний раз смеялся по-настоящему. Поляна Луны находится на окраине города, за промышленной зоной, там, где асфальт сменяется грунтовкой, а грунтовка - тропинкой. В сумерках идти страшно, но дороги назад нет. Он издали замечает костер - яркое пламя в старом железном баке. Луна говорит, что так безопаснее, хотя «безопасно» - это вообще не про нее. Девушка сидит на поваленном дереве и издали заметив Драко, машет рукой в знак приветствия. На ней забавная шапка с глазами. То-ли лягушка, то-ли опоссум. Огромные глаза отражают пламя. - Ты пришел, - она улыбается и протягивает ему дымящийся джойнт. Драко аккуратно перехватывает самокрутку из ее пальцев и с наслаждением затягивается. - Мне некуда идти, - выдыхает он. - Хочешь пойти со мной в «скворечник»? И Драко соглашается.

***

Взрослые:

Северус

На часах - почти одиннадцать и это вечер пятницы. Ему бы пойти как следует выспаться после тяжелой рабочей недели, но когда раздается ее звонок, Северус все еще страдает над стопкой эссе. Почти все ученики - сплошь бездари и лоботрясы, которым с высокой колокольни плевать на знания. Он мстительно перечеркивает почти два абзаца у какой-то девчонки из четвертой группы - она написала, что «бензол растворяется в воде, потому что он жидкий». Бензол, блядть, жидкий. Северус чувствует, как у него дергается глаз. Он откладывает ручку и берет мобильный. На экране высвечивается имя Лили. Внутри все на секунду замирает в предвкушении, но он не позволяет себе этой слабости уже много лет, и жмет на зеленую трубку, зная, что сейчас услышит что-то, что заставит снова покинуть свое негостеприимное жилище. Через каких-то полчаса он выходит из машины, по привычке припаркованной чуть вдалеке от дома Поттеров. Он всегда оставляет автомобиль здесь, чтобы не обращать на себя внимание соседей. За кустами, на крыльце кто-то встрепенулся, заслышав его шаги, и спешно скользнул на задний двор мимо мусорных баков. Знакомый силуэт застревает на сетчатке глаз - взлохмаченные черные волосы и яркая куртка. Гарри. Северус даже в какой-то мере рад, что не придется пересекаться с ним в доме. Это всегда очень неловко и заканчивается взаимными оскорблениями. Мальчишка смотрит волком и больно кусает словами. Гарри исчезает в темноте, а Северус медленно бредет к дверям. Значит, Лили там одна. Он шумно выдыхает и толкает входную дверь, чтобы вновь ощутить особенный запах, который присущ только этому дому. На кухне горит свет, тогда как все остальное помещение тонет во мраке и он двигается вперед, привлеченный этим желтым пятном в конце коридора. - Лили? - зовет он. - Ты здесь? - Привет, Сев. Она сидит на полу, прислонившись спиной к кухонному шкафу. Волосы растрепанны, глаза красные. Плакала, понимает Северус. И он снова чувствует хорошо знакомую боль в груди. Он никогда не привыкнет видеть ее такой потерянной и беззащитной. Рядом с Лили, на полу стоит открытая бутылка вина, почти пустая. Бокала поблизости не наблюдается - пьет из горла. - Присядешь? - она хлопает ладонью по полу рядом с собой. Северус садится напротив. Ему нужно видеть ее лицо, чтобы понять, насколько все серьезно на этот раз. Лили пару секунд вглядывается в него, а затем, вдруг усмехается - истерически и почти враждебно. - Мне больше некому было позвонить, прости. - Не извиняйся, ты же знаешь что я приеду в любое время суток, - сухо отвечает Северус. - Боже, это так странно! - она внезапно вцепляется в волосы и запрокидывает голову. - Ты буквально единственный, кто не трахает мне мозг своими советами! Губы Северуса кривятся в улыбке, когда он слышит как «хорошая девочка» Лили грязно выражается. - Ты много выпила? - Даже бутылку не допила, - она кивает на вино. - Мне эта гадость не по вкусу. - Не так изыскано, как дешевое пиво в Коукворте? - он насмешливо приподнимает бровь. Лили смеется. Затем, смех переходит в истерический, она снова начинает рыдать. Северус не знает как это остановить. - Я могу сделать что-нибудь, чтобы тебе стало легче? - наконец, он подбирает нужные слова. - Прекрати! - Лили шмыгает носом. - Черта с два мне сейчас станет легче, потому что этот мудак теперь даже не скрывает, что завел интрижку! Северус старается сдержать рвущееся наружу раздражение. - Я такая дура, Сев! - она качает головой. - Думала, приготовлю ужин, мы поговорим… Ну не знаю, обсудим его вечные шатания вне дома. Как взрослые люди! Она замолкает и смотрит куда-то в стену, сквозь Северуса. - Я застала их в нашей кровати, - говорит Лили тихим голосом. Северус просто ждет. Он знает, сейчас нужно дать ей выговориться. Чтобы хоть немного отпустило. - Сегодня с работы вернулась пораньше, а дверь в спальню закрыта и, господи, - она кривится. - Я сперва подумала что это Гарри кого-то привел! Потом стучусь, а там они уже закончили и одеваются. Джеймс дал ей мой халат. Мой, понимаешь? - она переводит взгляд на Северуса, и он буквально тонет в том море отчаяния, что сейчас плещется в ее глазах. - И что было дальше? - он пытается сглотнуть, но в горле сухо. - Да я даже не уверена что она совершеннолетняя, Сев! - Лили взмахивает руками. - Естественно я заорала, как ненормальная! Вцепилась этой дуре в волосы, вытащила в коридор. А Джеймс как давай орать на меня! - она всхлипывает и прикладывается к бутылке. - Эта.. эта школьница посмотрела на меня, как на пустое место и говорит: «Да че вы беситесь, тетя!» Тетя, блядь! Северус чувствует, как внутри разливается что-то темное и тяжелое. Он неосознанно сжимает кулаки. Лили горестно усмехается. - Скажи, Сев. Разве я такая старая? Уже тетка, да? -Нет, - он отвечает слишком поспешно. - Конечно, нет. - А вот Джеймс так и сказал! Что я скучная, старая и неинтересная. Что со мной он задыхается. Задыхается, понимаешь! - Джеймс Поттер совершенно не умеет ценить то что имеет, - гневно чеканит Северус. - Он безответственный, великовозрастный ребенок с ветром в голове. Лили снова начинает смеяться сквозь слезы. Она тянется к нему рукой и похлопывает по предплечью, выражая согласие. В коем-то веке! - Я выгнала их обоих. Сказала, что и ноги его больше не будет в нашем доме! А он потом позвонил и начал доказывать, что по документам дом принадлежит ему и он имеет полное право здесь находиться, - говорит она раздраженно. - Представляешь? Не мог сказать мне это дерьмо в глаза и позвонил по телефону, как трусливое ссыкло. Она замолкает и протягивает Северусу остатки вина в бутылке. Он хмыкая, отпивает из горла. Касается холодного стекла, которого касались ее губы. - Я больше ему не нужна… - грустно произносит Лили. - Никому не нужна. Гарри меня игнорирует. Джеймс изменят. Он мог бы наконец сказать это. «Ты самая красивая женщина которую я знаю», «ты нужна мне», но не произносит вслух. Не потому что боится отказа - он это уже пережил, а потому что эти слова сейчас все только усложнят до крайности. Поэтому, вместо них он говорит: - Гарри любит тебя. Он просто подросток, видит мир черно-белым и поэтому ничего еще не понимает. - Ладно, - она отворачивается. - Не хочешь - не говори. - Я не.. - Все, Сев. Я понимаю… Ничего она не понимает… Но он уже привык. Ему удается уговорить Лили подняться и пересесть с пола на барный стул. Северус закатывает рукава свитера и принимается хозяйничать на чужой кухне. Он извлекает из холодильника яйца, молоко и наскоро сооружает омлет. Пока он готовит, то спиной чувствует пристальный взгляд между лопаток. Лили выговорилась, устала и теперь он старается не нарушать тишину, установившуюся на кухне. Когда омлет оказывается перед ней на столе, Лили хихикает, как девчонка, и благодарно кивает. Он встает напротив, оперевшись локтями на барную стойку и смотрит на то, как она ест. - Всегда знала, что ты умеешь вкусно готовить, - наконец произносит Лили. - Я очень разносторонний человек, - он позволяет себе смешок. Она смотрит на него вопросительно, почти обвиняюще, и оба наконец не выдержав, покатываются со смеху. - Ты мог бы работать шеф-поваром, но губишь свой талант в колледже! - она прикладывает руку к голове в притворном отчаянии. - Да уж, с этими студентами даже каши не сваришь, - парирует он. Лили улыбается. Он видит румянец на ее щеках, налипшую на лоб прядку волос и очень хочет протянуть руку и смахнуть нее. Но не смеет. - Как Гарри? - спрашивает она. - Невыносим, - Северус складывает руки на груди, чтобы ненароком не дать им волю. - Совершенно не старается. Пишет как курица лапой. На прошлом уроке такое ляпнул, что я начал подумывать, а не подать ли мне заявление по-собственному. Лили слушает и посмеивается. Северус продолжает говорить, уже не столько жалуясь, сколько пытаясь заполнить тишину голосом. Она доедает омлет и вытирает губы тыльной стороной ладони и это выглядит так по-детски. По-домашнему. Северус машинально забирает тарелку и относит ее в раковину. Начинает мыть посуду, потому что нужно чем-то занять руки. Лили наблюдает за ним со своего места. - Почему ты все это делаешь? - раздается едва слышный вопрос. - Потому что терпеть не могу, когда в раковине копятся грязные тарелки, - он ухмыляется. - Да я не об этом, - она замолкает на секунду, будто подбирая слова. - Приехал в пятницу ночью, сидел тут со мной. Выслушиваешь постоянно мои жалобы. Ужин вот мне сделал. Северус выключает воду, вытирает руки о полотенце и не хочет оборачиваться. - Ты сама прекрасно все знаешь. Он слышит, как она встает со стула и шлепает по кафелю босыми ногами. Она всегда ходит по дому без тапочек. Даже зимой. Шаги останавливаются у него за спиной, а затем его напряженного позвоночника касается ее рука. Он всей кожей чувствует этот контакт и не двигается. - Сев, повернись. Он оборачивается. Теперь они смотрят друг на друга, впервые за сегодня оказавшись слишком близко друг к другу. Лили касается его щеки. Ладонь сухая и теплая. Нежная. - У тебя глаза усталые, - говорит она. - Ты вообще спишь? - Иногда. - Врешь. - По пятницам. Лили убирает руку и смотрит долго, изучающе. Потом кивает куда-то в сторону лестницы на второй этаж. - Не могу туда зайти. В спальню. Пока не могу. - Не ходи. В гостиной есть диван, - напоминает Северус. - Диван, - эхом вторит ему Лили. - Да, диван. Она идет в гостиную первой, слегка пошатываясь - вино все-таки ударило в голову. Северус тенью следует за ней. Шаг в шаг. В гостиной темно, только свет из окна бледной полоской падает на пол. Лили останавливается у дивана, словно в нерешительности. - Ты же останешься со мной? - Если хочешь. - Я хочу, - она опускается на мягкие подушки и складывает руки на коленях. - Боюсь оставаться одна в этом доме. Сегодня. Северус кивает. Он знает, что разумнее было бы уехать. Сохранить дистанцию, выстроенную годами. Но сегодня он принимает другое решение. Он еще никогда не оставался в доме Поттеров на ночь. Лили похлопывает рукой по диванной подушке рядом с собой, а затем медленным жестом проводит по ткани, словно разглаживает невидимые глазу складки. Он садится рядом, с прямой спиной. Весь собранный и готовый в любой момент отступить. Но Лили дергает его за рукав: - Не надо так, расслабься. Сядь нормально, я хочу чувствовать что ты рядом. Он послушно сдвигается к спинке, чуть вытягивает ноги. Не знает куда деть руки. Почти сорок лет - и такая неловкость. И она ложится рядом, опуская свою голову на его колени. Волосы рассыпаются по брюкам темной волной. - Так-то лучше, - тихо бормочет она. Северус замирает от внезапной интимности момента. Двадцать лет назад он бы дрожал от страха, но сейчас просто сидит и размеренно дышит. Это его осознанный выбор - быть здесь. С ней. Рядом. Несмотря ни на что. - Расскажи еще что-нибудь. - Я не знаю ни одной сказки на ночь. - Мне не нужна сказка. Расскажи о чем хочешь. О погоде, о работе.. Он молчит с минуту, затем рассказывает как сегодня здание колледжа эвакуировали, потому что какие-то малолетние идиоты подожгли что-то в туалете. - Их нашли? - сонно спрашивает Лили. Ей удобно и уютно в темноте гостиной. - Если найдут, я буду голосовать за отчисление. - Ты страшный человек, Северус Снейп. - Я справедливый. Она тихо посмеивается. Северус следит как ее дыхание становится ровнее, но она еще не спит. Он чувствует как Лили постукивает пальцами по его колену. - Ты же знаешь, - наконец говорит он полушепотом, - Я никуда не денусь. Лили поворачивается, утыкается носом ему в бедро. Волосы закрывают лицо и Северус наконец позволяет себе дотронуться. Он отводит мягкие пряди, чтобы не лезли ей в нос и оставляет руку в волосах. Едва касаясь. - Знаю, - шепчет Лили. - Спи. - Я пытаюсь. Он гладит ее волосы, пока дыхание не становится глубоким и ровным. Она вздрагивает во сне один раз - и замирает. На стене тикают часы. Где-то вдалеке проезжает машина. Северус смотрит на ее расслабленное лицо. На россыпь веснушек на бледной коже. На лучики морщинок у глаз и на трогательное ухо. Он мог бы поцеловать ее. Наклониться и поцеловать, пока она спит и никто не видит. Но он не целует, потому что это было бы нечестно по отношению к Лили. И это его выбор. До рассвета он сидит неподвижно и старается запомнить ее вот такой. Расслабленной и уязвимой.