тлеет время/тянется чапман ред

в её руке тлеет время и тянется чапман ред

полупустая пачка

вас, казалось, не догнать

но Земля круглая — встретимся за табачкой

      — нормальную музыку поставь, потом целоваться лезь, — голос у Осипа смешливый, но ладони ощутимо в плечи упираются, не дают нагнуться, чтобы дотянуться до губ.       музыка по Роминому убеждению нормальная. Ульяна жмёт плечами и говорит, что такое не слушает, Осип зовёт сопливой хернёй для девочек-подростков.       они собираются на субботнее свидание — не еженедельное, не ежемесячное даже, оттого долгожданное настолько. в удивительно безлюдный бар в центре, упрятанный от случайных гостей во дворах.       Ульяна в отличном настроении — оделась уже, глаза подвела чёрным, платье выбрала такое, что Рома пялится откровенно, Осип краем глаза. подходит к колонке, делает погромче, бросая мимоходом «а эта песня ничего так».       в квартире пахнет духами и сгоревшим кофе. небо краснеет закатом, вторит ему голос пирокинезиса из колонки.       и Роме отчего-то невыносимо хочется целоваться.       часами позже Осип находится сидящим на сбитых ступенях, мнущим в холодных пальцах пустую пачку яблочного чапмана. дрянь та ещё — по его словам — но чуть менее, чем вишнёвый, что временами берёт Ульяна.       смотрит в небо, беззвёздное, в поволоке московского предрассветного тумана, впитавшего огни города. под утро приходила меланхолия, трогать его сейчас — обречь всех на испорченный остаток вечера.       вечера — Рома про себя хмыкает, бросает взгляд на наручные часы — половина четвертого утра.       садится рядом молча, вдыхает глубоко — прохладный и горький от дыма воздух горло жжёт, но чувствуется в этом странное удовольствие. Рому ведёт от выпитого, но разморенное сознание цепляется за мысль — это, быть может, и есть счастье.       Ульяна выходит чуть погодя, рядом не садится, но нагибается, неловким размашистым движением сгребая Рому в объятия, носом взъерошивает кудри, и без того растрёпанные. Осип протягивает ей зажигалку даже не глядя — она берёт.       а Рома краем глаза ловит улыбку в уголках губ. становится совсем спокойно.       — домой? — Ульяна тоже закуривает, и, чтобы сидеть между ними, Рома в очередной раз соглашается быть пассивным курильщиком.       — домой, — Рома кивает.       до дома — минут двадцать пешком или минут десять на такси. их съёмная квартира походила на логово свободных художников — крошечная, в упорядоченном хаосе совмещающая спортинвентарь и книги. Осип пять лет назад зачем-то согласился жить с ними — говорил, до института ближе, пусть бы и на одну станцию.       центр города засыпал, утомлённый субботним весельем. из бара люди понемногу вытекали на улицу, Осип зашипел, когда кто-то едва не встал ему на волосы, но ничего не сказал.       время меняло — он отпустил волосы до пояса, Ульяна, напротив, пару месяцев назад отрезала строгое каре. и Роме самому думалось что-нибудь придумать со своей внешностью — он взрослел скучно и менялся исключительно внутренне.       рамки, установленные в интеллигентной родительской семье, сидели где-то в глубине сознания. пусть бы в один момент Рома и осознал простую истину — для них он никогда не будет хорош достаточно, чтобы гордиться им. бюджет в МГУ не котировался — факультет не престижный, академическая карьера — «лучше бы в бизнесе помогал». отношения…       Ульяну его семья не приняла. об Осипе они не знали.       и временами хотелось быть правильным. быть хорошим сыном, гордостью семьи, достойным наследником. тьфу.       а потом Рома неизменно вспоминал, что нашёл семью, родную не по крови, но принявшую безоговорочно. большую такую семью, странную до невозможного, но любимую до бесконечности.       старшая сестра Ульяны беззлобно звала его маленьким принцем и учила чинить розетки, её родители каждый раз настойчиво приглашали на чай и просили остаться на ужин. Лина— младшая сестра Осипа — таскала ему антикварные книги с барахолки, а Коля — его же младший брат — мог часами дискутировать с ним о литературе, пусть сам и был геологом.       Осип поднимается со ступенек, тянется, бросая сигарету в урну. он всё такой же субтильный до хрупкого, порой и обнять страшно, но более не болезненно-худой. в уголках глаз добавилось морщин, а в волосах — седых прядей, но взгляд тот же, горящий, временами рассеянный, временами откровенно влюблённый.       прежде бы и не подумалось, что он умеет смотреть так.       — куда я рукавом влез? — Осип морщится, тщетно пытаясь оттереть рыжие капли с белой рубашки.       — ничего, дома в стирку кинем, — Рома голос понижает до шёпота, естественным привычным движением на плечи куртку накидывает. Осип ненавидит грязь и любит белые рубашки.       — ты рукавами всю стойку вытер, пока с барменом спорил, — Ульяна тихо смеется, сминая сигарету о металлический бок урны.       Осип бормочет что-то невнятное, лениво-недовольное. ему тоже приятно и сонно, и Рома хочет предложить вызвать такси, но Осип перехватывает его взгляд и качает головой. потому что пешком до дома — тоже часть нежно любимого ритуала.       — мы кота покормили? — Осип спрашивает, уже обгоняя их на тротуаре.       — покормили, — отзывается Ульяна, — но он будет требовать ещё.       — ну и пусть, — Рома улыбается в ответ.       улица пахнет собирающимся дождём и цветущими яблонями. редкие парочки на улице идут так же неспешно, рука Ромы сама собой ложится на талию Ульяны. Осип видит, хмыкает, но молчит и только кутается в кожаную куртку с чужого плеча.       музыка слышится знакомая, думается — показалось.       — да вы сговорились, — Осип смешливо стонет, закатывая глаза.       потому что за открытой дверью бара — этот из тех, куда заглядывают первым делом после восемнадцати, но редко утверждают любимым — вторит желтеющему рассветом небу пирокинезис.       и как-то правильно становится. тепло до невозможного. и опустевшая улица кажется достаточно интимной, чтобы пальцами зарыться в растрепанную причёску Ульяны, смазать алую помаду коротким поцелуем.       она обнимает, целует ответом куда-то в скулу. у плеча тихо смеётся Осип, льнёт аккуратно, но с нежданной нежностью.       и Роме думается, что поцелуи под пирокинезиса более не кажутся тому безнадёжно безвкусными, потому что уголок губ ловит мимолётный поцелуй украдкой.       более нельзя — но и этого достаточно.

к тебе падает мой взгляд и скользит как гитарный гриф

с яблок глазных на губы, что слаще, чем чапман ред, а

какие на вкус мои — чуть горячее, чем амаретто