Триста сороковая фотография

Важнее ладить с людьми, чем щелкать затвором.

© Альфред Айзенштедт.

***

Всю Богатырскую Заставу за уши не оттащишь от постели, она откликалась на утро сродни дряхлому псу, что лежит брюхом кверху на солнцепёке и облезлым хвостом виляет в ответ на кличку. Соловей Романович, являющийся зрелым мужчиной более чем внушительных габаритов, чьё присутствие ощущалось раньше, чем его видели - появился в поле не, как это бывает, бесшумно, вопреки своей, кхм... так скажем, нескромной комплекции. Да что там «более чем», скажу прямо: габариты его были настолько нескромны, что совершенно непонятно, почему и как будущие богатырята из раза в раз умудрялись не замечать своего строгого (ну, иногда, строгого, а иногда и вполне себе душевного, когда настроение позволяло, ха-ха) наставника. Он сладко зевнул, разинув рот во всю ширь, не пытаясь воспитанно прикрыть его ладонью. Ну какие такие, скажите, этикеты, могут быть в такую рань, когда лучистое солнышко толком не выползло из-за горизонта, а роса на лугах и не думала сохнуть? Этикет ваш этот всякий можно где угодно использовать, а в такую рань люди здесь либо спят и бед не ведают, либо тренируются, и никаких аналогичных вариантов природа не предусмотрела да и предусматривать не собирается. Осмотрев взбалмошных бездельников, Соловей по-отечески огладил пузо. Не до конца вынырнув из дрёмы, пребывая между сном и явью, он объявил о внеплановой тренировке на выносливость. Ну-с, а чего? Дети, вон, бездельники эдакие, задницы свои пропёрдывают и занимаются черти знают чем, прости Господи! С утра до ночи в телефонах этаких сидят, палец к пальцу не приложат, мечи ржавеют, луки пылятся, а он, сам Соловей Романович, должен на это безобразие смотреть и молчать? Нет-нет, определённо нетушки. Не для того он сюда поставлен, чтобы дитятки, в крови которых имеется ген великих людей, в лентяев перевоплотились. Вспомнилось ему, что он здесь самый взрослый, а значит надо поиздеваться над мелюзгой! Для их же блага, разумеется. Исключительно в воспитательных целях, чтобы не расслаблялись!       — Чтоб вы понимали, лопухи, — кашлянул Соловей, — богатырство - это не только мечом махать да в телефонах этих своих сидеть, как приклеенные. В лесу нынче аномалий пруд-пруди, видимо-невидимо, прямо-таки роятся, как пчёлы над гречишным полем. Василиса, ты у нас самая глазастая, потому и проверишь, что там и как. Остальные вприпрыжку за мной, сопли подбирайте. Всё, брысь с глаз моих, пока я добрый! Возражать никто не осмелился, кроме одной девчонки… Стоявшая Ядвига вздёрнула подбородок и была полна желания сию минуту высказать всё, что она думает об их учителе Соловье, его тренировках, и в принципе обо всей несчастной богатырской жизни в целом, которая, как выяснилось, состоит не из подвигов и извечной славы, а из ранних подъёмов, ноющих мышц и вечно недовольного наставника! Рот её приоткрылся, и самые едкие слова тотчас готовы сорваться с языка - про то, что она, между прочим, совсем-совсем недавно проснулась, ещё ничем не позавтракала, даже корки хлебной во рту не держала, что тренировка в такую рань - это не тренировка вовсе, а издевательство над растущими подростками, и что если Соловей Романович думает, будто она, Ядвига, будет скакать по лесу, как горная коза, то он глубоко заблуждается. Стоило тираде набрать обороты и обрушиться на голову наставника всем своим словарным поносом, Василиска тронула её за плечо. Именно поэтому внучка именитой Бабы Яги захлопнула челюсть, клацнув зубами. Не желая больше слушать ни их толстого учителя, ни златовласую подружку, она скрестила руки на груди, насупилась, сделавшись похожей на непослушную малолетку (коей и являлась). Не хватало ещё выслушивать нотации от послушной леди в лице ее единственной подруги. Вот уж чего ей точно не нужно было этим утром, так это лекции о пользе дисциплины из уст Василисы, сама блондинка никогда в жизни не пререкалась со старшими и не нарушала правил! Тошно. Просто тошно! Тугарин всегда был особо тихеньким пухловатым мальчишкой, и поэтому, не решившись вставить хоть пять копеек в негромкие перешептывания сверстников - хотя мысли у него, безусловно, имелись, и мысли весьма дельные, он двинулся следом за Алексом, шагающего в лес, нисколечко не замечая бунта, что быстротечно подавили в зародыше. На некотором расстоянии плёлся Коша. Белая головка его была опущена, плечи ссутулены, морда зыркает в телефон. Да-да, торчать в мобилке всяко интереснее, чем лицезреть то, как Ядвига опять хулиганит, во всю издевается над мальчишками, подножку ставит, ехидное словцо кинет, - и как Соловей на нее орет, словно на прокаженную девку, разве что колокольчик ей на шею не вешает! Соловей Романович вывел ребят на небольшую поляну, со всех сторон окруженную дубами, и, уперев руки в свои необъятные бока, оглядел подопечных. В голове у него созрел план - что-то типа тренировки на выносливость, а все богатырята про себя это именовали «изощрённой формой наказания за неизвестно какие грехи». В принципе было справедливо. На сей раз он придумал вот что: разбить отряд на пары и заставить их искать в лесу так называемые «маячки», с кулак размером, светящиеся голубоватым светом сферы, которые он сам же затемно раскидал в густой чащобе. Маячки имели отвратительную привычку затухать, если к ним приближались очень уж близко, и перемещаться - да-да, в буквальном смысле перемещаться, - если их силились схватить не с той стороны. Короче, Соловей, как всегда, не удосужился человеческим образом объяснить подробности, ограничившись «сами разберётесь, не маленькие». А чтобы жизнь совсем уж мёдом не казалась, он добавил, что за каждую найденную сферу пара получает один балл, а за каждую упущенную минус один, и тот, кто к концу тренировки окажется в минусе, будет дочиста драить котлы после ужина. Все-все котлы, включая огромный котел, в котором Ядвига на прошлой неделе сожгла кашу и с тех пор никто не решался даже пальчиком в этот сущий ужас тыкнуть. Алексу и Тугарину посчастливилось работать вместе, и ребята двинулись в восточную часть леса. Алекс прокладывал дорогу, широкие плечи то и дело мелькали между стволами, а Тугарин, пыхтя как паровоз, отирая пот со лба, старался не отставать. Пухловатому и не слишком-то спортивному пареньку, беготня по лесу давалась с трудом, но он молчал, жаловаться при Алексе было стыдно, да и, откровенно говоря, перед Соловьём как-то неловко. Один раз им фактически удалось загнать маячок в ловушку, но, к огромному сожалению, он ускользнул. Коше в пару досталась Василиса, Соловей решил, что самые ответственные легко найдут общий язык. Василиска одну за другой собирала маячки в мешок, покуда Коша плелся следом, как привязанный козленок. Василиса не злилась, она только иногда, когда Коша глуповато натыкался на дерево или чуть не проваливался в яму, велела, чтобы он был поаккуратнее. А вот у Ядвиги тренировка с самого начала не задалась! Ей в пару достался Соловей! Почему? А потому что больше никого не было, а если Ядвига выполняла задание одна, то получилось бы очень нечестно. Разумеется, этот факт привел ее в еще большее бешенство и она в принципе перестала соображать, что делает. Вместо того чтобы, как все нормальные люди, искать маячки, она решила устроить саботаж. Не открытый, ибо на открытый у неё не хватило то ли смелости, то ли дури, то ли и того и другого, а на саботаж из разряда «я не я, и маячок не мой!» смелости оказалось с лихвой. Для начала, пока Соловей в сотый раз отвлёкся на Василису с Кошей, Ядвига стянула у него из заплечного мешка три уже пойманные сферы и, отбежав на безопасное расстояние, выпустила их обратно в лес. Сферы, конечно, разлетелись в разные стороны. Войдя во вкус и решив, что трех сфер ее саботажу маловато, она принялась путать следы. Перекладывала найденные Алексом и Тугарином маячки с места на место, рисовала на деревьях мелом ложные указатели, ведущие в болото, и даже, вот уж чего от нее никто не ожидал - умудрилась стащить у Коши телефон и запрятать его в дупло старого дуба, предварительно набросав туда же еловых шишек. Телефон она, правда, позже вернула, когда бедолага Коша, обнаружив пропажу, чуть не бился в истерике, но осадочек, как говорится, остался. Соловей всё это видел, однако, ничего не говорил, ждал, пока ученица навернется. И, судя по тому, как Ядвига начала путаться в собственных же ложных указателях и чуть не угодила в болото, куда пыталась заманить остальных - ждать оставалось недолго. И тогда, у-у-у, ну тогда Соловей Романович скажет своё излюбленное «ну-с, и что мы тут имеем?», и Ядвига поймет, что все это время танцевала не под свою дудку. И огненной девчонке, быть может, станет хоть чуточку стыдно. Маловероятно... В общем-то, как-то так, да. Остановившись посреди поляны, Соловей Романович поднял руку, призывая отряд к вниманию. Все, кто хоть раз видел этот жест, знали, что сейчас последует важная информация. Ну, по крайней мере, нечто длинное. Честно, Соловей, если уж начинал говорить, то остановить его могло минимум наступление ночи, землетрясение или, в крайнем случае, Ядвига с особо бесстыдным вопросом.       — Значит, так, мелюзга, — начал он, — Осточертели вы мне! Что творится тута?! Лес не простой, и вы это, я надеюсь, уже поняли. И когда мы с вами сюда заходим, мы для него как гости в чужом доме. А в чужом доме, как известно, надо вести себя прилично! Не ломать ветки без нужды, не орать, как оглашённые, не мусорить и, самое главное, — он обвел взглядом всех по очереди, — не злить хозяев. Хозяева здесь не мы с вами, дети. Вы меня поняли? Бла-бла-бла... И опять всякая чушь, которую болтает Соловей целыми днями... Все, и даже взбалмошная саботажница Ядвига, слушают и мотают на ус. Единственный, кто не слушал, был Коша. А это очень-очень странно, учитывая, что он является внимательным и умным мальчиком. Неспроста он сегодня приволок с собой телефон... Время от времени нажимал на кнопку, которая отвечала за камеру. Беленький мальчишка уперто делал вид, что фотографирует лес. На самом деле он фотографировал вовсе не эти зеленые трущобы. Он фотографировал Алекса. Щёлк-щёлк-щёлк. В телефоне у него скопилась целая галерея! Сотни, если не тысячи снимков, и каждый из них был посвящён одному и тому же человеку. Человеку, который об этом даже не догадывался! Да, Алекс туповат, как осёл. Ядвига, например, догадывалась. Она была куда наблюдательнее, чем казалось на первый взгляд, и её острый, как шило, взгляд давно уже заприметил и то, как Коша смешно краснеет, когда Алекс оказывается чересчур близко, и то, как он с опаской прячет телефон, когда кто-то проходит мимо. Стоя на этой поляне под еловым шатром, слушая вполуха учительскую лекцию о живом лесе и его тайных хозяевах, она по-кошачьи подобралась поближе к Кошкину.       — О-о-о, — со смешком протянула Ядвига, — Кокоша, какая интересная аномалия. Ростом почти два метра, плечи - хоть коромысло вешай, бицепсы. И вот ведь незадача, ни отблеска, ни сияния. Как же ты её заснял, а, Кокоша? Коша дёрнулся как током прокаженный, и едва не выронил телефон из запотевших рук. Лицо и без того нездорово бледное, (естественно, ведь в его предках числился Кощей), точно он всю жизнь провёл в подвале без окон, залилось краской. Мальчишка попытался что-то ляпнуть, глуповато открыл рот, о Боже! Из горла вырвался писк, отдаленно напоминающий «я-я-я...я... л-лес фоткал». Ядвига не поверила. Конечно она не поверила! Кошкин же сегодня утром на коленях Соловья молил, чтобы тот разрешил взять телефон, дескать, Коша запечатлит красоту леса на камеру. Но за все это время Ядвига так и не увидела того, как он фоткает именно лес.       — Лес, значит, — она скрестила руки на груди. — Ну-ну. А лес у нас, значит, блондинчик с голубыми глазами? Дремучий у тебя лес, Кокошкин, прям как в сказках былинных. Да Господи! Если ты существуешь, скажи, умоляю, за что ты так с ним?! Коша готов провалиться сквозь землю прямо здесь! Он судорожно прижал телефон к груди.       — Ядвига, ну отстань ты от Коши, — влезла в разговор Василиса, — У каждого свои методы исследования. Мы же на богатырском задании, а ты отвлекаешься, ещё и другим мешаешь... Ядвига закатила глаза, отступив всего на полшага, не больше. Красный как рак Коша больше ничего не сказал. Он плотнее прижал телефон к груди и втянул голову в плечи, грезя только об том, чтобы тренировка поскорее закончилась. Чтобы Соловей наконец-то отпустил их домой! Чтобы можно было забиться в самый дальний угол Заставы и в одиночестве пересматривать отснятые кадры! И чтобы никто, блять, никто, в том числе вездесущая Ядвига, не смел больше совать нос в его галерею! А самое главное, все это началось не сегодня. И даже не вчера! Кошу трудно было застать врасплох, он обучился анализировать. Раскладывать по полочкам всё, что попадало в поле его зрения, включая собственные поступки, мысли, собственные - как он их про себя называл - «непростительные глупости». Они были очень частыми! Именно поэтому, когда всё это только начиналось - когда Ядвига впервые переступила порог Богатырской Заставы, он снимал и её тоже, поддаваясь этому чувству забавы. Дотошно снимал, причём. А ведь тогда ему казалось, без задней мысли в это верил, - что он типа просто документирует команду. Маловероятно. Проходили недели. Месяцы. Времена года сменяли друг друга, листья на деревьях за окнами Заставы желтели, опадали, покрывались инеем, снова зеленели, а папка «Ядвига» в галерее телефона оставалась нетронутой. Она больше не пополнялась ни единым снимком. М-да-а-а... Зато папка «Лес», названная так скучно, намеренно на случай, если кто-то когда-нибудь залезет в телефон (мало ли, вдруг Ядвига опять решит выхватить, она же вечно лезет куда не просят!) - росла с пугающей скоростью. И Коша знал, о, он чудесно, до тошноты хорошо это знал, что «Лес» - это нисколько не лес. Кто же ещё? Это Алекс! Всеми известный потомок Алёши Поповича! Что он, Коша, не вызвался в начинающие фотографы, что он просто мальчишка, который безоговорочно и сильно влюбился. Влюбился так глупо, безнадёжно, по-детски нелепо, что самому стыдно делается! Влюбился в человека, который, скорее всего, никогда-никогда не посмотрит на него так, как Коша смотрит на него через объектив камеры. Влюбился в уверенного в себе Алекса. В сильного Алекса. В Алекса, всегда идущего напролом, не подозревающего, что за любым его шагом следит пара влюбленных, отчаянных, голодных до деталей синих глаза. И, блять, одно из невероятно мучительных во всей этой ситуации было то, что Коша изумительно понимал бессмысленность своего занятия! Зачем он это делает? Зачем он фотографирует Алекса изо дня в день, исподтишка, пряча телефон при малейшем шорохе? Что ему это даёт? Ощущение близости? Хм? Возможность смотреть на того, на кого он никогда не осмелится посмотреть в упор? Жалкую, стыдную, позорную и неправильную радость от того, что Алекс, пусть даже не живой, пусть всего-навсего на экране, принадлежит только ему? Да хотя бы так. Кошкин не знал ответа. Вернее... Ну... знал, но страшно боялся себе в нём признаться! Это значило бы признать и другое… Коша - трус! Он скорее будет годами коллекционировать чужие лица, чем рискнёт подойти и заговорить. Ему проще спрятаться за телефоном, чем признаться, что он безутешно влюблён. А сколько можно насчитать моментов, когда его чуть было не спалили... Их было сколько угодно, целая коллекция, и каждый из них Коша помнил так, как помнят очень значимые или очень стыдные события. В его случае и то, и другое одновременно. Вот, к сведению, случай месячной давности, когда они вдвоем возвращались с вечерней тренировки. Основная группа ушла вперед, Ядвига пулей умчалась первой, чтобы успеть занять душ, Василиса и Тугарин плелись позади, обсуждая травы и настойки, а Соловей, сославшись на «важные дела», и вовсе исчез в неизвестном направлении. Они с Алексом шли плечом к плечу, силач говорил о чём-то, вроде как, о новой технике боя, которую им показывали на прошлой неделе, и его слегка хрипловатый голосок звучал так доверительно, что Коша, сам того не замечая, потянулся к телефону в фиолетовом чехле. И главное, твою-то мать, как он это дебильно сделал! Поймал в объектив профиль Алекса на фоне персикового неба. Щёлк! Кто бы сомневался, что в этот самый момент Алекс вдруг повернется к нему? Может, Алекс, так же как и Алёша Попович, дуралей? Ведь как объяснить, что он, посмотрев на Кошу, увидел направленную на него камеру и ничуть не смутился? Выдал лишь...       — О, снимаешь закат? Красиво сегодня, да? Прямо красками разлилось. Красками, блять, разлилось… Ничего Алекс не понял! Алекс решил, что Коша наблюдательный парень, который любит природу! А был ещё случай в библиотеке. Библиотека на Заставе была ужа-а-асно маленькая, с высокими стеллажами и узким окном, выходившим на тренировочную площадку. Коша часто сидел в этом убогом месте, делая вид, что читает, а на самом то деле, наблюдал, точно ненормальный. Соловей отдавал команды, ребята отрабатывали удары, и среди них его любимый Алекс. В тот день он отрабатывал стойку с мечом. Солнце крупно падало на него через листву дерева. Коша достал телефон. Навёл камеру. Приблизил. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Он так увлёкся, что не заметил, как Алекс вдруг остановился и поднял голову свою златовласую. Коша похолодел, что жуть... Он был уверен, вот сейчас все раскроется. Алекс нахмурится, пулей ввалится в библиотеку и спросит: «Ты зачем меня снимаешь, дрыщ?!» Тем не менее, вместо всего напридуманного, Алекс мило кивнул ему, и, божечки, даже подмигнул. Ему подумалось, что Коша попросту сидит у окна и смотрит на тренировку, также как и Василиса, которой больше нравились учебники, чем кулаками махать. Ему и в голову не пришло, что объект наблюдения - отнюдь не тренировка. Коше в тот день было невероятно стыдно и плохо на душе, он откинулся на спинку стула и пять добрых минут сидел неподвижно, прижимая телефон к груди и чувствуя, как гулко колотится влюбленное сердце. Или вот, совсем недавний случай, на общем ужине в столовой! Это вообще ужас! Как он тогда не спалился, вообще неясно! Все сидели за длинным деревянным столом: Ядвига была той ещё упертой пацанкой и оттого спорила о чём-то с Соловьем, Василиса аккуратно ела похлебку, Тугарин подкладывал себе добавки, Алекс сидел напротив Коши, совсем рядышком, на расстоянии вытянутой руки, и смеялся над о-о-очень туповатой шуткой, которую отпустила Ядвига. Смеялся он часто, и, когда это случалось, у Коши внутри всё переворачивалось с ног до головы. Из-за этого он не удержался, опять. Достал телефон под столом. Навёл камеру. Щёлк... Однако, и тут без сюрпризов не обошлось! Звук характерного щелканья, который он вечно забывал отключить, услыхали все. По-зо-ри-ще… «Эй, Кокошкин, ты что там фоткаешь под столом? Мои коленки? Извращенец!» Ха-ха… ха? Все за столом смеялись, подкалывая Кошкина. Алекс тоже хихикал, абсолютно не воспринимая белобрысого всерьез. И всякий такой случай, всякий чёртов раз, когда Алекс был в шаге от разгадки, но проходил мимо, оставлял в душе Коши горьковато-сладкий осадок. С одной стороны, он испытывал облегчение, вопреки всему, его тайна оставалась тайной и это не могло не радовать. Его папка в безопасности. Трепетно оберегаемая галерея - при нём. Но с другой стороны... с другой стороны, глубоко-глубоко, под слоями самокопания, ему хотелось, до адской боли, до дрожи в костяшках пальцев, чтобы Алекс заметил всю эту вакханалию. Тогда, по крайней мере, это закончилось бы. Так или иначе. А так это длилось бесконечно долго. Изматывающая, высасывающая душу неопределённость! Хотелось надрывно кричать, удалить всё к чертям, или вовсе, прости Господи, продолжать заниматься этим ужасным делом. Эта влюблённость была совсем не такой, какой её показывают в фильмах. Не было музыки, которая вдруг начинала верещать из любых дыр. Нет, у Коши всё было иначе, всяко тише, мучительнее и неудобнее. Его влюблённость была похожа на хроническую болезнь, которую он сам себе диагностировал, но категорически отказывался как-либо лечить. На заезженную пластинку, которая крутилась в голове без остановки. Чёрт. Он просыпался с мыслью об Алексе. Засыпал с мыслью об Алексе. В течение дня эта мысль не уходила. Стоило остаться один на один со своими самобичеваниями, так мысль разворачивалась во всю мощь, и справиться с ней не было никакой возможности. Алекс, кстати, сегодня утром сказал ему «привет». И тебе привет, Алекс… Ничего не значащее слово, но Коша полдня прокручивал в голове его интонацию. Как он это сказал? Быстро? Медленно? Улыбнулся при этом или нет? А если улыбнулся, то какой это была улыбка? Вежливой, снисходительной, предназначенной только для своих? А если для своих, значит ли это, что Коша входит в число «своих»? Или это вообще ничего не значит? Или значит, но не то, что ему хотелось бы? И так до бесконечности! Коша набирается смелости и подходит к Алексу после тренировки. «Слушай, — говорит он, голос в воображении звучит уверенно, хотя, в жизни он бы наверняка заикался, аки козленок перед волком, — я давно хотел тебе сказать...». А дальше и так ясно что. В одной версии Алекс улыбается и говорит «Я тоже». В другой хмурится и потом бьет его прямиком в челюсть, называя мерзким мужеловцем, пидорасом, опущенным. Третьего не дано. Иногда его накрывало волной такой пронзительной нежности, что терпеть становилось невыносимо! Это случалось в самые неожиданные моменты! Руки Кошкина тянулись не к телефону, а к Алексу, чтобы коснуться, чтобы хоть как-то, хоть самым кончиком бледного пальца выразить всё то, что скопилось внутри и не находило выхода. Но он никогда-никогда этого не делал! В самый последний момент, когда казалось, что вот сейчас, сейчас он наверняка решится, внутри него что-то сдувалось, как проколотый воздушный шарик, и он отступал, прятался, доставал телефон, наводил камеру. Отступал-прятался-доставал-телефон-наводил-камеру. Щёлк. Троебучее щёлк-щёлк-щёлк. Хочется их удалить. Снимки. Разом. Стереть. Сделать, блять, всё. Очистить память телефона и собственную память заодно. Желалось перестать быть тем, кем он был! Жалким мальчишкой, который не способен даже на самый простой шаг. «Завтра! Завтра я точно ему скажу! Или не скажу, но, по крайней мере, перестану фотографировать. Не перестану, так хоть начну вести себя как нормальный человек. Хотя, может...я призн...» Да хер там плавал, Кокоша! Наступало завтра, Алекс снова улыбался и Коша забывал обо всех своих обещаниях. И всё начиналось заново. От своей любви Кода отказаться не мог. Отказаться от неё означало бы отказаться от самого себя. А этого Коша, при всей своей неуверенности, при всех своих страхах - сделать ну никак не мог. И, если честно, не хотел. Что уж тут говорить, наступали ночи - худшее, что только могло с ним случиться. При свете солнца он ещё каким-то образом держался. Ещё как-то мог играть роль «Просто Коши», сидящего в телефоне, который не лезет в драки, не спорит с Соловьем и не хулиганит, как та же крутая и задиристая Ядвига. В такие ночи он лежал в кровати, натянув одеяло до подбородка да смотря в потолок. Потолок деревянный, с трещинами, которые расходились от угла к углу. Коша знал каждую трещину. Он изучил их за те бессонные часы, что проводил в этой кровати, глядя вверх и думая. Думал он, разумеется, об Алексе. Спит ли он или тоже лежит без сна и смотрит ввысь? О том, видит ли он сны, и если да, то какие они, эти сны, и есть ли в этих снах кто-то, хоть кто-то чуточку похожий на Кошу. О том, что было бы, если бы они вдруг оказались не просто товарищами по Заставе. Если бы они были чем-то большим, если бы Алекс - невероятный, невозможный, прекрасный Алекс - полюбил Кошкина. Выключал телефон, переворачивался на бок и зарывался лицом в подушку. Тренировка в лесу закончилась давно, а её последствия явственно ощущались. Мышцы ныли, царапины от веток саднили, в головах у всех звенело эхо соловьиных наставлений. Сам Соловей Романович, выполнив свой наставнический долг и вдоволь наиздевавшись над подопечными, удалился в сторону своей избы. Коша сидел под старой яблоней, делая вид, что читает. Книга была раскрыта на середине, и он не смог бы пересказать её содержание даже под дулом пистолета. Потому что читал он не книгу. Он читал Алекса, тренировавшегося вдалеке. Ядвига прошла мимо. Она имела привычку появляться именно в те моменты, когда Коша меньше всего этого хотел. На сей раз она вынырнула из-за угла столовой с яблоком в руке, по всей видимости, стащила на кухне, а заметив Кошу, направилась прямиком к нему. Она плюхнулась рядом с ним столь близко, отчего Коша инстинктивно спрятал телефон под тощую попу.       — Ну и долго ты ещё собираешься стонать и вздыхать? — спросила она с набитым ртом, — Я уже устала смотреть на это! Ты в курсе, что так можно и плесенью покрыться, не дождавшись ничего? Коша ничего не ответил, ему было очень злостно за себя и за всю ситуацию в целом.       — Ну что, Кокошкин, правду сказать? Ты просто ссыкло. Да-да, не кривись. Ты целыми днями его фоткаешь, а подойти и выдавить пару слов кишка тонка. Что, думаешь, он тебя цапнет? Или, может, ты думаешь, что он знает? Да он, по-моему, единственный, кто не знает! Все остальные уже давно в курсе. Василиса в курсе. Тугарин и тот, наверное, догадывается, а он у нас вообще в облаках витает. Совершенно неудивительно, что все давно догадались, если не о папке в телефоне, так то о том, что Коша смотрит на Алекса иначе, чем на остальных. И Ядвига во всем права! Он действительно ссыкло! Самое настоящее, классическое, безнадежное ссыкло, которое скорее проведёт остаток жизни с телефоном в руке, чем сделает хоть один шаг навстречу! Эх... Одно дело осознавать свою трусость наедине с собой, и совсем другое, когда о ней тебе говорит Ядвига, да ещё так громко, хоть волком вой!       — Отстань, — пробормотал он, краснея и отворачиваясь.       — Не-а.       — Я не хочу с тобой вообще сейчас говорить!        — Да какая разница, хочешь-не хочешь?! Плевать я хотела на твои хотелки! Я, может, единственная, кто тебе правду говорит! Остальные все такие дипломаты, жалеют, сюсюкаются, боятся ранить. А мне плевать. Не жалость тебе нужна, Кокошкин, а смачный пинок под зад! Коша поднял на неё глаза впервые за весь разговор, во взгляде Кошкина было столько всего намешано, что Ядвига перестала жевать, с шоком раскрывая набитый яблоком рот.       — Я не могу, — всхлипнул Коша, — Мне сложно... Она презренно доела плод, бросила огрызок через плечо и встала. Отряхнула руки о штаны, поправила край своей майки, которая вечно сбивалась набок.       — Слыхала я эту песню. «Не могу, ы-ы-ы, не могу»! А потом раз, и оказывается, что мог, просто надо было не просиживать штаны на одном месте, а поднять тощую задницу и переться. Вот и думай теперь, Кокоша. Девчонка ушла. Коша остался сидеть, глядя ей вслед, на душе у него было максимально странно.

***

День подходил к концу. Ядвиге, видите ли, показалось, что тренировка с маячками была недостаточно захватывающей, поэтому движимая энтузиазмом, что чаще всего приводил либо к катастрофе, либо к очень плохой катастрофе, решила устроить дополнительное испытание. Идея, родившаяся в её буйной голове где-то между ужином, была проста, как всё гениальное, и как всё гениальное, смертельно опасна. Она стащила с кухни огромный котел, в котором Соловей обычно варил кашу на всю ораву, и, проявив недюжинную физическую силу и полное отсутствие инстинкта самосохранения, приволокла его на тренировочную площадку. Зачем? А кто ж её знает! Хотела устроить полосу препятствий с котлом? Просто решила, что площадка выглядит недостаточно устрашающе?! Что?! Ай, неважно! Так или иначе, котёл был водружён на самый край деревянного помоста, да водружён так ненадежно, что любой, кто хоть немного разбирался в физике, мог бы предсказать дальнейшее развитие событий. Этим «любым» и оказался Тугарин. Он как некстати проходил мимо, погруженный в свои мысли, совершенно не заметилось ему ни Ядвиги, ни котла, ни того, что конструкция, на которую этот котел был водружен, держалась фактически на божьем слове. В общем то, пухляш случайно задел край помоста носком ботинка. Доска под котлом хрустнула, сам котел, естественно, покачнулся. Посудина прокатилась по площадке, снесла стойку с тренировочными мечами, опрокинул скамейку, на которой частенько сидел Коша со своей книгой и телефоном. К счастью, самого Коши там в этот момент не было, он как раз ушёл в библиотеку, чтобы в тишине и одиночестве пересматривать отснятые кадры, и котел остановился только тогда, когда врезался в старую яблоню, росшую у края площадки. Там, кстати, Коша тоже часто сидел. К её чести, она выстояла, только содрогнулась и осыпала землю дождем из недозрелых яблок. На шум сбежались все. Первым примчался Алекс, он был где-то поблизости и абсолютно не удивился, увидев перевёрнутый котел, разбросанные мечи и Ядвигу, стоявшую с выражением лица, которое представляло собой смесь гордости и ужаса. Следом за Алексом подоспела Василиса, за ней Коша, который, услышав грохот в библиотеке, выглянул в окно, увидел перевёрнутый котёл, Ядвигу в центре событий и поспешил на площадку, уже на ходу доставая телефон из кармана. Последним, как ни странно, появился Соловей Романович, вышедший из избы. Соловей остановился на краю площадки, уперев руки в необъятные бока. Он оглядел перевёрнутый котёл, разбросанные мечи, да и сломанную скамейку. Тугарин и вовсе прижимался спиной к забору и мечтал провалиться сквозь землю. Измучили, бедолагу! Ладно. Нотации им прочитали, конечно, сносные. Очень-очень долго, что и солнце успело сдвинуться с зенита. В основном Соловей отчитывал внучку Бабы Яги именно за котёл, который Ядвига стащила с кухни, ведь он был не просто котлом, а «семейной реликвией, между прочим, ещё прабабка моя в нём щи варила, и если бы он разбился, я бы вас всех в лес отправил по грибы!». О том, что Тугарину, который всего лишь шел мимо, тоже должно быть стыдно, потому что «на Заставе надо смотреть не только под ноги, но и по сторонам, особенно когда Ядвига поблизости». О том, что если ещё хоть раз, хоть один-единственный раз, кто-то устроит подобное, то тренировки на выносливость покажутся им детским утренником по сравнению с тем, что он для них приготовит. Когда Соловей наконец выдохся и решил, что на сегодня воспитательной работы достаточно, а остальное можно будет добавить завтра, потому что завтра, в конце концов, тоже будет день, солнце окончательно село. Наставник, махнув рукой на всех и пробормотав, что наказание он придумает завтра, а пока все пусть отправляются ужинать и спать, удалился в сторону избы. В кои-то веки! Команда разбредалась по своим углам. Алекс перед сном долго и шумно плещется в душевой. Коша, конечно, пару раз проходил мимо душевой и совершенно случайно подслушивал, как он что-то напевает. Это отчего то вызывало у него раздражение пополам с нежностью. Нежность его раздражает больше всего. Коша лежит в своей комнате, в темноте светится только экран телефона. Он обещал себе, что не будет опять этим заниматься... А, чёрт с этим... Пальцы уже открывают галерею. Соловей трындел, что обязательно устроит проверку их домашнего задания. Только карта леса с отмеченными на ней точками аномальной активности, которую он уже неделю собирался дорисовать, всё откладывалась из-за того, что Кошкин думал об Алексе. «Лес», бля. Дурацкое название! Самое дурацкое из всех, что он мог придумать, скажите! Признайте, что Коша - дебил дебилом! Тратит часы своей жизни на разглядывание человека, который об этом даже не подозревает... Он перевернулся на бок, поджал колени к груди, прижал телефон к подушке. Пф... как будто близость снимков могла заменить близость настоящую. Пиксели на экране могли согреть его лучше, чем одеяло, которое он так и не натянул? Нет. В соседней комнате Алекс укладывается спать. Коша слышал, как скрипнула его кровать. Да, стены здесь совсем картонные, что поделать... Триста сорок фотографии за две недели. Просто, сука, вдумайтесь. Триста сорок доказательства его одержимости и неспособности остановиться вовремя. Он вполне мог бы разложить их по датам, по времени суток, по месту съёмки, по выражению лица Алекса на каждом из них. Из трёхсот сорока фотографий на двухстах девяносто был Алекс. Двести девяносто кадров и на каждом он. С мечом, без меча, в движении, в покое, в лучах солнца, в сером предрассветном тумане, смеющийся, хмурящийся, смотрящий вдаль, смотрящий прямо в камеру, нет, не в камеру, просто нечаянно повернувший голову в тот момент, когда Коша нажимал на кнопку. Двести девяносто Алексов. Двести девяносто причин ненавидеть себя и одновременно двести девяносто причин просыпаться по утрам. И если бы кто-то спросил его, зачем ему столько, он бы не смог ответить. Позор... Ещё десять фотографий были аномалиями, сделанными наспех кадрами тумана, деревьев, светящихся сфер, которые он снимал для прикрытия. На случай, если кто-то, Ядвига, например, решит проверить его галерею. Эти десять снимков были его алиби! Четыре десятка командных селфи. Не спрашивайте. Заставила сделать Ядвига, черт ее за ногу... Она у них была главной по селфи, выстраивала всех в ряд, чтобы никто не прятался, все улыбались, не было никаких кислых рож, тут ведь команда, а не похоронное бюро, и нажимала на кнопку, вытянув руку, чтобы все поместились в кадр. Коша обычно стоял с краю, ему так было спокойнее, но на всяком из этих селфи, на всяком из примерно двадцати снимков, Алекс оказывался рядом с ним. Или Коша оказывался рядом с Алексом. Кто теперь разберёт? Кто отныне вспомнит, кто встал первым, а кто подошел позже? Быть может, это Алекс из-за всегдашней привычке быть ко всем поближе, не признавать личного пространства, хлопать по плечу без предупреждения, - сам придвинулся к нему. Да и какая разница? Факт оставался фактом, на около двадцати фотках они рядышком. Вообще, были ещё несколько случайных кадров, которые не попадали ни в одно из поставленных категорий. Они за фото почему-то не считались и в суммарность не входили. Размытое небо. Чья-то тень на земле. Яблоко. Старая книга в библиотеке, раскрытая на странице, которую никто никогда не читал. Случайные, никому не нужные, ничего не значащие снимки, их Коша делал просто потому, что палец сам нажимал на кнопку, а удалять их было лень. Они разбавляли галерею, делали ее не столь очевидной. Хотя, если честно, кого он пытался обмануть и лапшу на уши повесить? Ядвигу, знающую всё и даже больше? Соловья, видевшего людей насквозь? Или самого себя, самого главного обманщика во всей этой истории? Триста сорок фотографии за две недели. Это ещё не предел... Коша переворачивается на бок и стонет в подушку. Дурак. Какой же дурак этот Алекс! Ходит, улыбается, поднимает всякие тяжести, завязывает шнурки своей прилежной Василисе, даже не подозревая, что за ним наблюдают! И Коша дурак. Надо удалить... Это странно. Это ненормально. Совершенно ненормально и парадоксально! Если кто-то увидит... если Ядвига залезет в телефон... если сам Алекс случайно заметит... Ох... Плохо дело, плохо.... «Коша, ты чё, меня фоткаешь?» «Н-нет, это в научных целях». «А чё тогда на всех фотках я? Ты шо, из этих? Любителей членов?» Коша в ужасе зажмуривается. Бр-р-р...Вображаемый диалог вызывает у него прилив паники. Палец зависает над кнопкой «Выбрать всё» Коша не нажимает... Не может. Совершенно, ему страшно! Удалить всё это - удалить Алекса на тренировке, Алекса в лучах закатного солнца, Алекса после душа, Алекса, смеющегося над дурацкой шуткой Ядвиги, Алекса, который смотрит куда-то вдаль и совершенно не подозревает, что на него смотрят в ответ, означало бы удалить часть себя. Явно не лучшую часть и не самую смелую. Но, в любом случае, часть... Часть, просыпающуюся по утрам и засыпающую по ночам, жила, дышала, билась в груди, и всё это благодаря одному лишь Алексу. Кошкин пролистывает галерею до самого конца, там находятся самые первые снимки, что были сделаны далёкие недели назад, когда он только-только начал это безумие, свято веря, что это временная слабость и она в скором времени обязательно пройдет. Ничего не прошло. Не прошло и, думается ему, уже не пройдёт. Той ночью он засыпает с телефоном в руке.

***

На утро на построении Соловей Романович, зевая и почёсывая огромную задницу, объявил новенькое задание. Коша слушал вполуха. Его внимание было занято другим: он смотрел, как Алекс трёт глаза и ловит на себе взгляд Кошкина и вдруг улыбается без причины.       — Ты чего? — спрашивает Коша, свой голос кажется ему очень некрасивым, дурным. Алекс пожимает плечами и беззаботно лыбится. Это сбивает Кошу с толку. Нормальные люди не улыбаются просто так. Нормальные люди, как минимум, не заставляют твоё сердце сначала замереть, а потом пуститься вскачь со столь необратимой скоростью, что его удары, походу, слышны даже Соловью, который как раз в этот момент, продолжая зевать и почёсывать себя в самых неподобающих для наставника местах, объяснял маршрут патруля.       — Да ниче, — отвечает Алекс, — Просто ты смешной.       — Смешной? — удивляется Коша, темные брови ползут вверх. Он не знает, комплимент это или оскорбление. Оскорблимент? С Алексом никогда не знаешь наверняка!       — Ага! В телефон уткнулся, на Соловья не смотришь, а он в третий раз просит вперед выйти. Ядвига вон уже вызвалась, Василиска тоже. А ты ноль внимания, как будто у тебя там, в телефоне, что-то важнее конца света. Да, гораздо важнее, Алекс...       — Я задумался, — по-умному говорит Коша и тут же понимает, насколько по-дебильному это звучит. Задумался, ха... О чём? О маршруте патруля? О предстоящей проверке Соловья? Нет-нет-нет! Он думал об Алексе. Как и каждую минуту каждого дня с тех пор, как все это началось.       — Лады, двинули, а то Соловей недовольно пыхтит. Будешь моим напарником? Короче, Ядвига сегодня какая-то чересчур веселая. Я парень здоровый, в драку полезть, без базара, а вот ее... я ее побаиваюсь, если честно, не хочу с ней в команду. Конечно уважаю и в обиду не дам, но все ж таки... Ты меня выручай, будь напарником. Алекс сильной ладонью хлопает его по аккуратненькому плечу, воздух застревает на полпути к легким, сердце пропускает удар, а колени делаются ватными, как будто он не на утреннем построении стоит, а только что пробежал десять кругов вокруг Заставы. Кошкин во всю пытается думать, однако, думать, когда Алекс стоит так близко, попросту невозможно. Коша не нуждается в компании. Коша предпочитает одиночество, тишину и свой телефон. Коша, если уж быть до конца честным, вовсе не жаждет проводить ближайшие несколько часов бок о бок с человеком, из-за которого он не спит по ночам. Да?       — Вообще-то, — тон звучит чуть более небрежно, чем ему хотелось бы, — я собирался один идти. Это ложь. Он никогда не ходит один, Соловей строго запрещает одиночные вылазки из-за ходящего по лесу Чудо-Юда. Рука Алекса соскальзывает с его плеча.       — А, ну... Тогда я, наверное, с Тугарином...-       — Нет! — выпаливает Коша, по-мальчишески краснея. — То есть... Хорошо. Давай…Эм... Вместе? Я... Эм...Отличная идея, да… Господи! Стыд и срам заливает щеки! Глупо, вот так совершенно непростительно сдался. Сломался под напором улыбки. Коша был таким отстранённым, - ха! - крутым, только что согласился на то, от чего пытался отказаться. Стыд! Сты-ы-ыд! Выпалил «нет» с такой поспешностью, что самому сделалось стыдно! Впрочем, тот ничего не замечает.       — Ну вот, нормально теперь! — обрадовался Алекс. — С Тугариным, конечно, тоже неплохо, но он всю дорогу как партизан на допросе, молчит, корешки там какие-то нюхает, дебик этакий. Он про свои травы думает, а я про что? Не про травы же. С тобой хоть лясы поточить можно...В тишине я быстро засыпаю на ходу. Коша ничего не отвечает, закатывая синеватые глаза. Он ощупывает телефон в кармане, который сегодня, он знает это совершенно точно, пополнится ещё как минимум несколькими новыми снимками. Потому что целый день с Алексом. Целый день бок о бок! Это же просто золотая жила! Подарок судьбы, от которого он, дурак, пытался отказаться! Кто вообще в здравом уме откажется от такого?! Краем глаза он замечает Ядвигу, она стоит неподалеку с улыбающейся Василисой и смотрит прямо на него. Коша отворачивается и глядит на Алекса, шагающего к воротам Заставы, разминая плечи и насвистывая незнакомый потомку Кощея мотивчик. Кошкин лезет в карман за телефоном. Триста сорок первая фотография. Щёлк.