Во тьме

Утро, которое не предвещало беды Вару проснулся от того, что кто-то громко спорил на кухне. Голос Феликса перекрывал голос Куромаку, а Данте периодически вставлял философские цитаты, которые никто не слушал. Вару лежал на кровати, слушал этот шум, и внутри разливалось странное тепло. Не от солнца — он не видел солнца. От того, что этот шум был живым. Настоящим. Не притворным. Он не спал уже несколько часов. Просто лежал, перебирая в голове вчерашний день. Работу во дворе. Камень, который поставил Феликс. Падение. Очки, которые слетели. Белые глаза, которые наконец-то увидели. Не свет — правду. Теперь все знали. И не выгнали. «Они не выгнали, — подумал он. — Даже Куромаку. Даже Пик. Даже Зонтик, который боится собственной тени». Он не знал, радоваться этому или бояться. Радость была незнакомым чувством. Как новая одежда — жмёт в одних местах и висит в других. Но он решил, что попробует её носить. — Я сказал: график дежурств должен соблюдаться! — орал Куромаку. — А я сказал: твой график — это бюрократия, которая убивает душу! — парировал Феликс. — «Бюрократия — это искусство управлять хаосом», — вставил Данте, наливая себе чай. Голос его был ровным, будто он читал не с кухни, а из другой реальности. — Никто тебя не спрашал! — рявкнули оба. Вару усмехнулся. Он сел, нащупал очки на тумбочке. Каждое утро одно и то же: левая рука тянется налево, пальцы находят оправу. Стёкла холодные, но когда он надевает очки, они быстро нагреваются от лица. Завитушки на стёклах оживают, плывут, настраиваются на движение головы. Джокер говорил, что они сделаны из магии — старой, почти забытой. Вару не знал, что это значит. Он знал только, что без них его белые глаза пугают. А с ними — он почти нормальный. Он надел очки. Завитушки поплыли. Он спустился на кухню, держась за перила. Шесть ступеней, поворот, ещё пять. Он знал эту лестницу теперь как свои пять пальцев. Знал, где скрипит, где прогибается, где перила чуть шатаются. Он запомнил это после первого падения. Теперь не падал. Почти. — Доброе утро, — сказал он, садясь на своё место — третье слева, между пустотой и кружкой Пика. — Утро добрым не бывает, — буркнул Куромаку. — Бывает, если не начинать его со споров, — ответил Вару. Феликс хлопнул его по плечу — чуть не сбил с ног. Его ладонь была тяжёлой, горячей, пахла мылом и почему-то кофе. — Вару! Ты как спал? — Хорошо. — А чего бледный? — Я всегда бледный. Вару не врал. Он не видел своего отражения, но знал — бледный. Потому что не видел солнца. Потому что не спал ночами. Потому что внутри всё ещё боялся, хотя бояться было уже нечего. — Это потому что ты не ешь завтрак! — заявил Феликс. — Я не голоден. — А надо! — Феликс уже накладывал ему кашу в тарелку, не спрашивая. Ложка звякнула о край тарелки. Каша шлёпнулась — горячая, густая. Вару слышал, как пар поднимается. Вару не стал спорить. Он нащупал ложку — она лежала справа от тарелки, как всегда. Он запомнил это в первый же день. Каша была горячей — пар поднимался и касался лица. Он чувствовал только тепло и лёгкую горечь. Вкуса не было — он давно перестал жалеть об этом. Вкус — это для зрячих. У него было тепло. Габриэль сидел напротив и смотрел на него. В упор. Не моргал. Вару чувствовал его взгляд — он был плотным, как одеяло, тяжёлым, как бетонная плита. — Ты сегодня не поправил очки, — сказал Габриэль. — Не поправил, — согласился Вару. — Ты вообще их редко поправляешь. Только когда нервничаешь. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. Габриэль был прав. Он поправлял очки, когда боялся. Когда внутри всё сжималось в комок. Когда он чувствовал, что ещё секунда — и он провалится в пустоту. Сейчас он не боялся. Странно, но не боялся. — Какого цвета мои глаза? — спросил Габриэль. — Коричневые, — ответил Вару. — А волосы? — Пепельные. Почти белые. — А что у меня с ушами? — Ты эльф, — улыбнулся Вару. — Уши заострённые. — Это не у всех. — Это у тебя. Габриэль замолчал. Потом едва заметно кивнул. Вару кивнул в ответ. Они больше не говорили о слепоте. Не вслух. Феликс и его гиперопека С того дня, как Вару снял очки, Феликс проснулся с твёрдым намерением помогать. Каждое утро он громко объявлял: — Сегодня я веду тебя на завтрак! — Я сам хожу на завтрак уже несколько недель, — терпеливо отвечал Вару. — Но теперь я буду тебя подстраховывать! — От чего? — От всего! От стульев! От косяков! От разбитых кружек! — Кружки бьёшь ты, — заметил Пик. — Вот видишь! Это опасно! Феликс пытался усадить Вару на стул, но каждый раз перебарщивал — то слишком далеко отодвигал, то почти скидывал на пол. Вару не злился. Он чувствовал, что Феликс хочет как лучше. Просто не всегда получалось. — Ты помогаешь? — спросил Вару после того, как чуть не сел мимо стула. — А что не так? — Ты чуть не посадил меня на пол. — Я хотел как лучше! — Лучше — враг хорошего. Феликс обиженно надулся, но сел рядом. И всю трапезу комментировал каждый шаг Вару. Он говорил громко, будто Вару был не слепым, а глухим. — Сейчас ты возьмёшь кружку… правильно, она слева… нет, это соль… — Феликс, замолчи, — попросил Пик. — Но я помогаю! — Ты мешаешь. Вару усмехнулся. Он знал, что Феликс не со зла. Просто он не умел быть тихим. Это было его сутью. Если бы Феликс замолчал, он бы перестал быть собой. — Феликс, я запомнил расположение стола на второй день. Кружка слева, тарелка прямо, вилка справа от тарелки, нож слева от вилки. — А если я переставлю? — Переставь. Феликс переставил кружку на правую сторону. Вару нащупал пустое место слева — дерево стола было гладким, тёплым, с едва заметными царапинами. Он замер на секунду, повёл рукой вправо. Пальцы коснулись кружки. Он взял её. — Я же сказал, — улыбнулся он. — Я всё запоминаю. — Ты гений, — выдохнул Феликс. — Нет. Я просто привык. С того дня Феликс перестал комментировать. Но иногда всё равно суетился: пододвигал стул, когда Вару вставал, подавал кружку, когда тот забывал, где оставил. Вару не возражал. Ему было приятно. Куромаку и его точные формулировки Через два дня после раскрытия Куромаку повесил на холодильник новый лист. Он назывался:

«Рекомендации по взаимодействию с клоном, имеющим особенности восприятия (Вару)»

Там было:

1. Не переставлять вещи в доме без предупреждения (вероятность травматизма — 67%).

2. Не оставлять на полу мелкие предметы (риск падения — 89%).

3. Не передвигать мебель (снижение пространственной ориентации на 100%).

4. Передвигаясь по лестнице, предупреждать Вару за пять секунд.

5. В тёмное время суток не выключать свет в общих помещениях.

6. При разговоре с Вару называть себя по имени, прежде чем задать вопрос (рекомендовано, но не обязательно).

— Ты серьёзно? — спросил Вару, когда Пик зачитал ему список. — Куромаку серьёзен всегда, — ответил Пик. — Шестой пункт — это вообще бред. Я вас по голосам узнаю. — А если ты кашлянешь? — спросил Куромаку, подходя ближе. — Я узнаю шаги. — А если я подкрадусь? — Ты не умеешь подкрадываться. У тебя скрипят ботинки. Куромаку посмотрел на свои ботинки. Они скрипели. Он пошевелил ногой — скрип повторился. — Надо смазать, — сказал он. — Не надо, — сказал Вару. — Мне они помогают. Куромаку задумался. Его серые глаза за очками сузились. — Помогают? — переспросил он. — В каком смысле? — В том, что я знаю, где ты. По скрипу. — Это неэффективно. — Это надёжно. Куромаку хотел возразить, но промолчал. Он знал, что Вару прав. Список так и висел на холодильнике. К нему никто не обращался, но правила негласно соблюдались. Данте и его философия чая Данте заметил, что Вару ему доверяет. Не так, как Пику — по-другому. Спокойно. Без надрыва. — Я буду читать вслух каждый вечер, — сказал он. — Ты будешь слушать. — Я не просил. — «То, что не просишь, иногда бывает нужнее всего», — Данте пожал плечами. — Это моя цитата. — Ты говоришь цитатами, которые сам придумываешь? — Иногда. Сегодня — да. Вару усмехнулся. Он слышал, как Данте наливает чай — ровно, без плеска, как будто вода знает, куда течь. — И что ты будешь читать? — «Мастера и Маргариту». Потом «Преступление и наказание». Потом сборник стихов, который нашёл в кабинете Фёдора. — Зачем? — Чтобы ты не сидел в тишине. Тишина — это хорошо для медитации, но плохо для души. — Ты философ? — Я чайный алкаш, который иногда думает о вечном. Вару засмеялся. Впервые за долгое время — не вынужденно, а по-настоящему. Смех вышел хриплым, непривычным, но тёплым. Он не знал, что умеет так смеяться. Данте начал читать. Его голос был ровным, спокойным. Он не пытался играть, не ставил паузы для эффекта. Просто читал. И Вару слушал. — …«Так кто ж ты, наконец?» — «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»… — Это про меня? — спросил Вару. — Про всех нас, — ответил Данте и отпил чай. С того дня чтение вслух стало ритуалом. Данте пил чай, листал страницы, иногда комментировал. Вару слушал, иногда перебивал с вопросами. Они не говорили о важном. Они просто были рядом. Ромэо и его новая любовь Ромэо влюбился в Вару внезапно, как и во всё, что его окружало. Он сидел за столом, смотрел, как Вару пьёт чай, и вдруг понял — он прекрасен. Он не видел его глаз, не знал его настоящего лица, но чувствовал красоту. — Ты знаешь, что в твоих глазах есть звёзды? — сказал он, усевшись напротив. — Они белые, — ответил Вару. — И не видят. — Но они прекрасны. — Ромэо, отстань. — Я не могу. Моё сердце бьётся быстрее, когда ты рядом. — Тогда отойди. Сердце успокоится. — Ты жесток. — Я честен. Ромэо вздохнул, но не ушёл. Его вздох был громким, театральным, почти как у актёра на сцене. — Я буду любить тебя и таким, — сказал он. — Каким «таким»? — Невидящим. — А я не вижу, какой ты. Может, ты урод. — Я красив, — обиделся Ромэо. — У меня розовые волосы и мечтательный взгляд. — Я не вижу розовый. И взгляд твой я не вижу. — А что ты видишь? — Я чувствую, — ответил Вару. — Ты пахнешь цветами и громко вздыхаешь. Ромэо вздохнул. Ещё громче. Пик, сидевший в кресле, усмехнулся. — Оставь его, — сказал он. — Он не твой тип. — А чей? — Не твой. Ромэо ушёл мечтать к окну. Вару выдохнул. — Спасибо, — сказал он Пику. — Не за что, — ответил Пик. — Он быстро переключается. — Надеюсь. — Не надейтесь, — обернулся Ромэо. — Я постоянен в своих чувствах. По крайней мере, до следующей недели. Вару покачал головой. Но улыбнулся. Зонтик и его шаг навстречу Зонтик подошёл к Вару на третий день после раскрытия. Он долго стоял в дверях, переминался с ноги на ногу, наконец набрался смелости. Вару слышал его дыхание — частое, поверхностное, как у зверька в клетке. Слышал, как он сжимает и разжимает пальцы. — Я тоже хочу прятаться, — сказал он. — Ты уже прячешься, — ответил Вару. — Но теперь — с тобой. Если ты не против. — Я не против. Зонтик выдохнул. С того дня он часто садился рядом с Вару, когда тот отдыхал. Они молчали. Им было хорошо. — Зонтик, — позвал Вару однажды. — Да? — У тебя голос дрожит. Ты боишься? — Немного. — Чего? — Что ты меня не примешь. — Я слепой, Зонтик. Я не вижу, кто ко мне подходит. Я всех принимаю. — И даже Феликса? — Особенно Феликса. Он смешной. Зонтик улыбнулся. Его голос перестал дрожать. — Знаешь, — сказал он чуть позже, — я думал, что если ты узнаешь, какой я трус, ты не захочешь со мной общаться. — Ты не трус, — ответил Вару. — Ты просто осторожный. — Это одно и то же? — Нет. Трус убегает. А ты остаётсяшь. Просто прячешься. Но ты здесь. Зонтик не знал, что ответить. Он просто сидел рядом и слушал, как Вару дышит. Пик и доверие без слов Пик больше не водил Вару за руку. Он просто был рядом. Шёл впереди или сбоку, не касаясь, но так, что Вару чувствовал его присутствие. Тепло. Запах кожи и горьковатого мыла. Тяжесть шагов. — Ты научился не считать шаги, — заметил Пик однажды. — Перестал. Я чувствую теперь. — Что чувствуешь? — Неровности. Запахи. Тепло от стен. И тебя. — Меня? — Ты пахнешь кожей и чем-то горьким. Как кора старого дуба. — Ты запомнил. — Я всё запоминаю. Пик молчал. Но Вару знал — он улыбается. — Ты не боишься, что однажды упадёшь? — спросил Пик. — Боюсь. Но теперь знаю, что кто-то поднимет. — Я подниму. — Знаю. Они шли по саду. Вару чувствовал солнце — оно грело левую щёку. Пик шёл справа. Тишина была не страшной. — Пик, — сказал Вару. — М? — Ты единственный, кто не сказал «ты молодец» после того, как я снял очки. — А что я должен был сказать? — Не знаю. Что-нибудь. — Я сказал то, что думал. Я сказал, что ты справишься. — Этого достаточно. — Я знаю. Они вышли на поляну. Вару чувствовал траву под ногами — мягкую, чуть влажную. — Опиши, что здесь, — попросил он. — Поляна. Цветы. Белые, жёлтые, синие. Деревья вокруг. Небо голубое. — А ты видишь цвета? — Вижу. — Расскажи мне о них. Когда-нибудь. Не сейчас. — Хорошо. Они пошли обратно. Вару считал шаги не потому, что боялся упасть. А потому, что хотел запомнить. Габриэль и его тихие вопросы Габриэль задавал вопросы всегда. Но теперь они стали другими. — Тебе трудно? — спросил он, когда они остались вдвоём. — В каком смысле? — Быть слепым. — Не легко. Но привык. — Ты злишься? — На что? — На Фёдора. Вару замолчал. Думал. Внутри поднялось что-то — не боль, не злость. Что-то тяжёлое, что он носил в себе с первого дня. — Нет, — ответил он. — Он не хотел. Он ошибся. — А если бы он хотел? — Тогда я был бы мёртв. Или жив, но ненавидел бы всех. Так проще. — Проще прощать? — Проще жить. Габриэль кивнул. Он достал маленький блокнот и что-то записал. Ручка скрипела — быстро, уверенно. — Ты записываешь мои ответы? — спросил Вару. — Да. — Зачем? — Чтобы понять, как устроен человек. — Человек устроен сложно. — Тем интереснее. Вару усмехнулся. Он не знал, что Габриэль записывал не только его слова, но и паузы между ними. Тишина, считал он, говорит громче. — Габриэль, — позвал Вару. — М? — Ты умный. Но ты хорошо это скрываешь. — Спасибо. Я стараюсь. — Не старайся. Со мной можешь не притворяться. Габриэль помолчал. Потом спросил: — А ты со мной не притворяешься? — Нет. Я просто не вижу. — Это не ответ. — Это ответ. Габриэль убрал блокнот. Они сидели на крыльце и слушали, как ветер шумит в деревьях. — Ты мне нравишься, — сказал Габриэль. — Я себе тоже, — ответил Вару. — Не в том смысле. Ты мне нравишься как друг. — А-а-а… тогда ладно. Они засмеялись. Оба. Продолжение следует...