Из плена удушливых бутонов — к тебе, моя погибель

01.06. Запись №2 Через неделю мне исполняется шестнадцать. Это звучит почти серьёзно. Почти по-взрослому. Мы теряем себя по кусочкам, когда растём. Я часто замечал это за людьми. В детстве мы верим, что можем всё — стать космонавтами, королями, магами, супергероями, кем угодно! Но потом жизнь говорит: «Сядь, не высовывайся. Будь удобным. Работай, плати налоги, вежливо улыбайся и никогда не проси слишком многого». Детские мечты умирают не в один день. Они засыхают постепенно, как цветы без воды. Сначала ты перестаёшь говорить о них вслух — боишься, что засмеют. Далее перестаёшь думать — потому что думать больно. А потом просыпаешься однажды утром и понимаешь, что не помнишь, кем хотел стать в пять лет. Жизненные невзгоды тоже меняют нас. Как обожжённая кожа — она заживает, но шрам остаётся навсегда. Смерть близких людей, разочарования, предательства, неразделённая любовь — и мы уже никогда не будем прежними. Хочется верить, что, став взрослым, серьёзным, правильным и рассудительным, я не перестану быть тем, кто я есть сейчас. Кто знает, возможно, я умру раньше, чем мне исполнится семнадцать. Не люблю думать о смерти, это такая тоска. Но когда настанет время умирать, я хочу уйти, зная, что успел заполнить себя до краёв самым чистым чувством на свете. Ведь любовь — это единственное, что связывает нас с жизнью, и единственное, что бросает вызов смерти. Может, дело в погоде? Первый день лета выдался на удивление щадящим, но всё равно что-то не так. Не жарко и не холодно. Никак... Я предложил Гуку погулять с утра. Он сказал, что у него дела, и пообещал прийти вечером. Деловая колбаска, никогда не раскрывает карты до последнего. Чонгук любит быть загадочным. А я, наверное, люблю его за это ещё сильнее. Утром я вырвал ещё один росток. На этот раз цветок выбрал скулу. Боже, какая же это боль. Я стоял перед зеркалом в ванной, пальцами схватил стебель, выросший прямо под тонкой кожей, и дёрнул. Мелкие корни, похожие на нити, вышли вместе с лепестками. Я зашипел сквозь зубы, слёзы выступили мгновенно, застилая взгляд. Кровь потекла по щеке, капая на раковину алыми пятнами. Я умылся холодной водой. Осталась лишь свежая, болезненно-алая царапина. Чуть позже она подсохнет и станет похожа на то, будто я ободрался о ветку. Что ж. Годное оправдание. Правда, мама всё равно заметила. Днём я помогал ей готовить обед — резал овощи для супа. — Тэхён-а, — сказала мама. — Будь осторожнее, пожалуйста. К счастью, она уверена, что её неуклюжий сын просто не умеет ходить по ровной земле. Пока часы медленно ползли к вечеру, я прибрался в комнате, переставил фигурки на полке, протёр пыль, а потом вышел во двор, рухнул на траву заднего двора и уставился в небо. В голову закралась мысль: «А вдруг в волосы заползут жучки?» Ну и пусть. Сдался я жукам. Поползут — и уйдут. Лежа в траве, я чувствовал некое единение с землёй. Во мне ведь тоже растут цветочки. Белые, с тонкими изогнутыми лепестками. Гук любит лилии. Я помню, как однажды мы проходили мимо чьей-то клумбы и он спросил: «Красивые, правда?». Я тогда не понял. А теперь — понимаю слишком хорошо. Если подумать… Чонгук сам похож на лилию. У него такая же белая, фарфоровая кожа, которая краснеет на солнце. Такая же хрупкая стать, когда он задумчив. Чонгук — это всё самое чистое и красивое, что есть в моей жизни. Цветок, к которому страшно прикоснуться грязными руками, но который так хочется защитить от всего мира. Я лежал, вдыхая запах примятой травы, и вдруг поймал себя на мысли, что от самого Гука всегда пахнет сиренью. Или мне только кажется? Может быть, моё больное, влюблённое воображение рисует этот аромат там, где его нет, просто потому, что я сам люблю сирень? Люблю этот терпкий запах так же, как люблю его самого. Незаметно для самого себя я провалился в сон, полный обрывков мыслей и бледно-лиловых пятен перед глазами. Когда я проснулся, Чонгук сидел рядом и смотрел куда-то в горизонт. — Ты давно здесь? — спросил я, садясь и стряхивая с волос сухие травинки. — Минут десять, — ответил он, не поворачивая головы. Я посмотрел на него внимательнее. Всё та же чёрная кофта с длинными рукавами, хотя на градуснике плюс двадцать пять. Тени под глазами — такие, будто он не спал несколько суток. Губы сжаты в тонкую линию. — Чем занимался сегодня? — спросил я. — С мамой на кладбище ездили. Папу навещали. Я не сказал ни слова. Слова здесь бесполезны. Что можно сказать человеку, у которого папа умер задолго до того, как он научился говорить? «Держись»? «Всё будет хорошо»? Ничего не будет хорошо. Боль останется навсегда, просто со временем она научится прятаться глубже. Я притянул Гука к себе, заключая в свои объятия. Слёзы хлынули потоком. Гук плакал, уткнувшись мне в шею, его тело трясло мелкой дрожью. А я гладил Гука по спине. И молчал. Чонгуку не нужны слова утешения. Смерть не утешить словами. Её можно только пережить. А когда любимый человек плачет — твоя собственная душа разрывается на части, и ты ничего не можешь с этим поделать. Когда слёзы иссякли, оставив на лице влажные дорожки, Гук отстранился от меня. Его взгляд остановился на моей скуле. — Что это? — спросил он хрипло. В голосе прорезались знакомые нотки ворчливой заботы. — Да так, — я пожал плечами, улыбнувшись. — Упал. — Упал?! — Гук прищурился. — Тэхён, ты когда-нибудь перестанешь падать со своего чёртового велика? Опять навернулся, да? Где? На спуске у реки? Я же говорил тебе — тормоза надо менять, а ты… Чужая ладонь легла на мою щёку. — Ни на день тебя нельзя оставить одного, — выдохнул он. — Чего ты себя так не бережёшь? Я прильнул к его руке, закрывая глаза. — Так не оставляй, — ответил я. В голове всплыли строчки, которые я когда-то выписал на полях школьной тетради: «Любовь сильна, как смерть, и крепка, как преисподняя; стрелы её — стрелы огненные». Из какой это было книги? Кажется, что-то из древней классики. Тогда мне это казалось красивым, пафосным преувеличением. Теперь я знаю: авторы не врали. Моя любовь действительно сильна, как смерть, потому что она шаг за шагом ведёт меня к ней. Это так странно и обречённо — стоять на пороге собственного шестнадцатилетия и понимать, что твои дни сочтены. Возможно, это наше последнее совместное лето, и я никогда не увижу, каким он станет, когда повзрослеет, какую профессию выберет, в какой цвет покрасит стены своего первого взрослого дома. Я ведь так хотел быть там, рядом с ним. Ну и пусть мне суждено задохнуться. Разве плохо умереть от того, что внутри тебя распускается сад, взращённый мыслями о самом лучшем человеке на земле? Если моя жизнь — это короткая свеча, то Чонгук — это самый яркий огонь, который её зажёг. Когда я открыл глаза, Гук смотрел на меня так, будто пытался прочитать что-то между строк. У меня сердце пропустило удар. А вдруг сейчас, в эту секунду, он поймёт? Догадается? Услышит, как под моими рёбрами с умоляющим шорохом раскрывается очередной белый бутон, стремясь навстречу его теплу? Но Чонгук усмехнулся с этим вечным оттенком снисходительности к моей дурашливости. — Опять эти твои шутки, — сказал он и убрал руку. — Пошли гулять. Заскочим в магазин. Я хочу мороженое. Мороженое я выбрал вишнёвое. Кисло-сладкий фруктовый лёд с кусочками замёрзших ягод. Гук взял себе пломбир в вафельном стаканчике — он всегда берёт одно и то же, консерватор. Мы шли по аллее, солнце садилось за горы, окрашивая небо в прекрасные оттенки розового и лавандового. Птицы горланили где-то в кронах. Гук шёл рядом, хрустел вафелькой. Я завёл разговор о том, какое мороженое самое лучшее. Гук настаивал, что классику в виде ванили не заменит ничто. К счастью, он отвлёкся от своих переживаний, и я смог его расшевелить. Даже заполучил редкую улыбку, когда проводил его до дома. Ради этой улыбки я готов отдать каждый свой вдох. Пусть даже их осталось совсем немного. День закончился хорошо. Допишу эти строки и пойду спать. Перед этим надо запереться в ванной и вырвать с груди новый росток с белым бутоном на конце. Он ещё совсем крошка, но его тонкие корни уже упрямо ищут путь к сердцу, оплетая рёбра. Я знаю: стоит мне закрыть глаза, поддавшись усталости, и за ночь он распустится, безжалостно прорвав плоть снаружи. Придётся смыть в раковину ещё немного своей крови.