Доверие

Я сидел на каменном постаменте в пыточной камере, хоть и называли здесь, – в гильдии, – это место по-другому, с вытянутыми вперёд ногами, закованными в деревянную колодку стопами и подвешенными руками, в стороны разведёнными. Так же, как она... тогда. — Ну что, Кай? — с нотками еле сдерживаемого предвкушения радости спросила Эрза. — Помнишь, как ты щекотал Меня на этом самом месте? — вопрос, конечно же, был риторическим. — Конечно, помню — ответил, прикрыв глаза, и склонил голову вперёд, чуть улыбнувшись. — Ты взял мою самую сокровенную слабость... — Мы все знали слабости друг друга, — проговорил, ожидая, что прервёт. Не прервала. — ...встретившись оголёнными душами в той камере, — закончил свою фразу, продолжая чувствовать тяжесть в мышцах рук, которые пытался отпустить, не напрягать, но они сами напрягались, словно требуя или вызывая ответную реакцию, ещё был холод под ногами и за спиной, что вползал под шорты и майку, но был более приятным, освежающим, хоть и контраст между ощущением холода и тепла тяжести с напряжением рассекал внимание тонким лезвием пыточного ножа для сдирания кожи и тонких надрезов, безобидных для выполнения работ, но болезненных в моменте, особенно если смазать солью и накалить лезвие. — И ты использовал... — Ты хотела наказания, ... — перебил её... — Я понимаю... — повысила голос... — ...и Я дал его... — Я понимаю! — произнесла чуть ли не по слогам, что означало огромное снисхождение. "Для кого ещё Она так повторит, как не для Меня..." — подумалось Мне, отдавая приятным чувством, что прошло через сердце тонкой струйкой и отвлекло и от тяжести цепей, и от холода камня, и от рассекающего лезвия в голове, что порождалось контрастом чувств, когда, пытаясь мысленно убежать от одного, бросаешься в другое, и эти гонки изматывают психику. — И Я благодарна... — сказала, склонив голову вправо и вниз, — за ту пытку... — договорила. — Но ты перешёл чёртову черту, когда щекотал Меня! Я засмеялся, но внутри разлилась грусть. А потом... — Что смешного?! — немного вышла из себя, проливая раздражение и нотки гнева. — Ничего... было весело... — сказал вслух, признавая свою вину, хоть и не за неё оказался сейчас здесь, — Ты избила Меня потом, — вспомнил удары её стального кулака и, повернувшись к ней с какой-то улыбкой, что вырвалась сама, сказал — Пытай Меня, моя любимая палачесса! — губы растянулись, зубы оголились, а в моих глазах блеснуло что-то, что она плавно, но быстро разгорелась, войдя в своё, смертельно опасное для других, но не для Меня, состояние! В её руках появилось то самое перо, что брал Я, чтобы её щекотать, а потом... Двери резко открылись, прервав нашу пытку щекоткой, наш акт величайшего доверия друг другу!