92-й

      92-й год. Погода — гребаное адище, потому что конец октября, но солнце палит так, что пот льется градом, а в голове только мысль: «Господи, когда ж это кончится?»… Не знаю, когда, но уж точно не в ближайшее время.       В автобусе еще хуже, потому я стараюсь сидеть максимально возле окна, и, в целом, место у меня никто не отбирает — Крист благополучно завалился спать, а Курту вечно холодно, даже сейчас он кутается в свой неизменный кардиган. Мне даже немного жаль Курта, потому что, выбирая из двух зол, я бы все-таки предпочел остаться на своем месте.       — Закрой окно, — бурчит Курт, подкуривая сигарету. Вместо ответа я показываю средний палец.       До ЛА добираемся мы без происшествий… Я не нервничаю по поводу предстоящего концерта, но нервничаю из-за того, что Курт снова ходит с помятой рожей и стреляет глазами так, словно я виноват в проблемах вселенского масштаба. Он в последнее время в целом на меня смотрит так, словно никогда не рад видеть, но мы оба молчим… Молчим, наверное, уже года два. Мне не то чтобы нравится.       Вываливаясь из автобуса, Курт снова подкуривает. Я думаю о том, что он слишком часто курит в последнее время, но совсем стараюсь не лезть, потому что в ответ получу едва ли красноречивое «пошел ты». Не помню, когда все стало так плохо… Может, когда появилась Кортни. Может, когда Курта стало раздражать, что в группе перестали сменяться барабанщики.       — Че пялишь? — доносится до меня хриплое и полное какого-то напыщенного недовольства, и я ловлю себя на том, что действительно смотрю слишком пристально. Не то чтобы я пытался разглядеть в нем что-то… Скорее, думал неприлично много.       — Дай сигарету, — говорю я, и Курт без слов сует мне пачку.       Мы садимся у стены, хотя, вроде бы, стоило пойти и заселиться в отель. Курт молчит — я молчу тоже. Совершенно впадлу сдвигаться с места, Курту — потому что он снова с помятой рожей, а мне — потому что я из-за этого нервничаю. Наверное, даже слишком.       — Майк сказал, что нам нужно пораньше заявиться на саундчек, — бормочу я, стряхивая пепел на асфальт и стараюсь не смотреть куда-либо помимо носков собственных кед.       — Угу, — только и отвечает он.       — И Джеймс хочет обсудить расположение колонок на сцене.       — Угу.       — Это из-за Кортни? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать. Сдуваю прядь волос с лица.       — Что?       Курт смотрит на меня так, словно я сказал, что Земля плоская.       — Ты злой. Из-за Кортни… Опять.       Он молчит. Я молчу. По спине ползет холодный пот.       — Тебе че? — в голосе снова сквозит привычный холод, и мне едва ли удается сохранить лицо.       — Ниче, — только и отвечаю.       Так и сидим.       Может, мне стоило быть чуть напористее тогда… Может, стоило надавить, припереть к стенке. Спросить: «Что, черт возьми, происходит?», влепить крепкую пощечину по этому невыносимо грустному лицу, которое вечно старается казаться непробиваемой маской. Может, тогда бы я услышал то, что Курт так отчаянно старался донести мне в своей предсмертной записке — что он запутался, с головой окунулся в зависимость и совершенно не хочет вылезать, что у него жена и ребенок, а он, черт возьми, все еще сохнет по одному очень обаятельному бабнику, который долбится в глаза и в уши. Может, тогда бы мы поговорили, нашли решение… Он остался бы жив. Я устал рефлексировать об этом.       Не знаю, что изменил бы этот разговор, потому что обаятельный бабник, который долбится в глаза и в уши — я. Не потому, что действительно не замечал, а потому что никогда не чувствовал того же, что и Курт, который совершенно не привык пользоваться ртом, чтобы говорить о своих проблемах. Я думаю об этом, стоя возле его могилы, и совершенно не могу избавиться от мысли, что мы оба явно в чем-то налажали.