The moon is in your eyes

Джисон любил это чувство, когда автобус сворачивал с трассы на просёлочную дорогу и за окном вместо скучных многоэтажек вдруг распахивались бесконечные поля. Они тянулись до самого горизонта, золотистые, пахнущие мёдом и полынью, и от этого зрелища на душе становилось легко и просторно. Каждое лето он приезжал сюда, в деревню к бабушке, и каждый раз сердце замирало одинаково, от тишины, от свободы, от того, что здесь наконец можно было выдохнуть после шумного учебного года. Джисон по натуре интроверт, город с его вечной суетой всегда выматывал, а вот здесь, среди лесов, звёздного неба и луны над крышей, он чувствовал себя по-настоящему живым. Закончил он девятый класс довольно неплохо, все четвёрки и пятёрки, и только французский хромал. Именно он, этот капризный язык, стал той самой тройкой, которая портила всю картину. Джисон твёрдо пообещал учителям, что к десятому классу подтянет его хотя бы до четвёрки, а раз обещал, значит, сделает. Тем более что первый человек, к которому он мог обратиться за помощью, уже ехал следом, и это придавало сил. Когда автобус наконец остановился, Джисон выпрыгнул на пыльную обочину с рюкзаком на одном плече и сумкой гостинцев в другой руке. Дорога до бабушкиного дома была выложена детством, каждый кустик, каждый поворот напоминал о чём-то тёплом. Вот здесь они с Минхо когда-то гоняли на великах наперегонки, а вон под той старой ивой нашли слепого котёнка и выхаживали его целую неделю. Джисон шёл и невольно улыбался, потому что каждый шаг отдавался эхом чего-то давнего, родного и невозвратного, но при этом такого живого, что оно словно дышало вместе с ним. Бабушка сидела на скамейке во дворе, лениво гладила рыжего кота и, кажется, уже начинала дремать в послеобеденной тишине. Но стоило калитке знакомо скрипнуть, она мгновенно открыла глаза и вскочила так резво, будто не было её восьмидесяти лет. — Джисо-о-он! — голос её разлетелся по всему двору, и кот недовольно фыркнул и спрыгнул с колен. Джисон обнял бабушку, уткнувшись лицом в тёплое плечо, пахнущее пирогами, и на секунду ему показалось, что он снова маленький и ничего, кроме бабушкиной любви и летней свободы, в этом мире не существует. Внутри дома всё осталось по-старому, те же кружевные салфетки на комоде, тот же уютный запах сушёных трав, те же половики, которые бабушка вязала сама долгими зимними вечерами. Джисон поднялся в свою комнату и сразу заметил, что ничего не изменилось с прошлого приезда. На тумбочке у кровати, в простой деревянной рамке, всё так же стояла фотография, где он и Минхо обнимаются на фоне заката. Минхо тогда смеялся куда-то в сторону, а Джисон смотрел прямо в камеру, и на его лице застыло то особое выражение, которое он теперь понимал слишком хорошо. Хан провёл пальцем по стеклу и почувствовал, как сердце кольнуло от осознания. Он не позволял себе думать о Минхо весь учебный год, убеждал себя, что всё пройдёт, забудется, рассосётся само собой. Но не прошло. И не рассосалось.

***

За вечерним чаем бабушка будто невзначай обронила, что вчера виделась с бабушкой Минхо. Та сказала, что её внук приезжает завтра днём и, представляешь, покрасился в блондина, решил полностью сменить образ перед каникулами. Джисон чуть чаем не поперхнулся и переспросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее. Бабушка подтвердила и хитро прищурилась, заметив его реакцию, а он только буркнул что-то про то, что давно не виделись, и поспешил уйти. Ночью он долго лежал без сна, смотрел на луну за окном и слушал бесконечный стрекот цикад, а в голове крутилась одна и та же мысль: Минхо будет здесь целое лето. Как он это переживёт? Проснулся Джисон ближе к обеду, когда солнце уже перевалило за полдень и дом пропах бабушкиными блинами так сильно, что устоять перед этим ароматом было просто невозможно. Он спустился вниз, съел штук шесть с вареньем из чёрной смородины, поблагодарил бабушку и пошёл одеваться, футболка и шорты, всё, что нужно в такую жару. На крыльце он на секунду зажмурился от яркого солнца, а когда открыл глаза, слева из-за забора его окликнул знакомый голос. — Смотри, кто выспался. Он повернул голову и замер. Минхо стоял, облокотившись на деревянный забор, разделяющий их участки, и улыбался своей тёплой, чуть насмешливой улыбкой. Волосы его были белыми-белыми, почти льняными, и на солнце они отливали мягким золотом, а карие глаза смотрели весело и прямо. Джисон никогда не видел его таким, новым, светлым, почти незнакомым, и от этого зрелища вдруг стало трудно дышать. Он подошёл к забору, поздоровался и спросил, как тот добрался. Минхо предложил встретиться вечером и прогуляться, сказал, что зайдёт за ним ровно в шесть. Джисон согласился, наверное, слишком быстро. Минхо махнул рукой на прощание и скрылся в своём доме.

***

Хан зашёл на кухню, где бабушка возилась с тестом, и сказал, что сегодня вечером идёт гулять, а пока пусть она даст ему какое-нибудь дело. Бабушка только улыбнулась и протянула ему тяпку для грядок. Он помогал ей почти до самого вечера, полол, поливал помидоры, собирал крыжовник с колючих кустов. Спина гудела от непривычной работы, но внутри всё пело от предвкушения, и мысль о скорой встрече грела лучше любого солнца. В без пяти шесть он умылся, переоделся в чистую футболку, сверху накинул лёгкую кофту на случай, если к ночи похолодает, и надел серые спортивные штаны. В зеркало он старался не смотреть, боялся увидеть в своих глазах то, что не должен был показывать. Когда он спустился вниз, Минхо уже стоял во дворе и о чём-то мило беседовал с его бабушкой, а та заливалась своим звонким старушечьим смехом. Минхо всегда умел расположить к себе людей, общительный, добрый, с той самой лёгкой улыбкой, которая делала его родным для всех соседских старушек и ребятишек. Заметив Джисона, он весело подмигнул. Они попрощались с бабушкой и вышли за калитку, вечер сразу же принял их в свои мягкие объятия. Они долго бродили по тем самым улицам, по которым ходили уже тысячу раз, с самого детства. Проходили мимо колодца, где когда-то боялись пить воду из-за рассказов о водяном, мимо старой развесистой липы, под которой прятались от дождя, мимо дома Петра Ивановича, который неизменно махал им из окна. Говорили о всякой ерунде, о школе, о планах на будущее, о том, кто куда хочет поступать, и каждое место, мимо которого они проходили, вдруг оживало и рассказывало свою маленькую историю. Потом они свернули в поле, где солнце уже клонилось к горизонту и раскрашивало небо во все оттенки розового и оранжевого. Джисон вздохнул и признался, что единственная его тройка в аттестате - по французскому, и что учителям он обещал исправиться, но самому, без помощи, не вытянуть. Минхо остановился, посмотрел на него с лёгким укором, немного отчитал за то, что запустил язык, но тут же сменил гнев на милость и сказал, что поможет, только ныть не надо. Джисон заранее его отблагодарил, и они пошли дальше. Парни бродили ещё пару часов, обходя все свои любимые места, пока за деревней не залаяли собаки и на небе не зажглась первая робкая звезда. Минхо проводил Джисона до калитки, они попрощались и договорились, что завтра же начнутся занятия. Джисон зашёл в дом, где бабушка уже накрыла на стол его любимую картошку с грибами, пирог с капустой и ароматный травяной чай. Он посидел с ней немного, рассказал, как сходили, а потом поднялся к себе. Переоделся, умылся, лёг на кровать и уставился в потолок, но сон не шёл. Воспоминания о вечере кружились в голове, как мотыльки вокруг лампы, и он снова и снова прокручивал в памяти Минхо, его глаза, его улыбку, его голос. Чувства, которые он так старательно закапывал прошлой осенью, за один этот вечер проросли огромным цветущим деревом, и он вдруг с удивительной ясностью понял, что любит его всё так же сильно, даже сильнее, чем раньше. И от этого осознания стало одновременно сладко и больно до слёз. Он уснул только под утро, убаюканный усталостью и бесконечным стрекотом цикад за окном. Проснулся он оттого, что солнце светило прямо в лицо, уже довольно высоко, часы показывали около девяти. Голова гудела от вчерашних мыслей и полубессонной ночи, но внутри вдруг возникла странная, почти пугающая ясность. Джисон сел на кровати и принял решение, твёрдое и окончательное: он признается Минхо этим летом. Жизнь одна, рассуждал он, и лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть о собственной трусости всю оставшуюся жизнь. Он встал, принял освежающий душ и спустился вниз. Бабушка встретила его с корзинкой в руках и попросила сходить к Петру Ивановичу за десятком яиц, у неё своих как раз не оказалось. Дядя Петя был давним бабушкиным другом, весёлым стариком с вечными шуточками и таким громким смехом, что он разносился на всю улицу. Бабушка положила в корзину немного гостинцев, банку вишнёвого варенья и свежих пирожков с капустой. Джисон отправился в путь, наслаждаясь утром. Пели птицы, на зелёном лугу мирно паслась чья-то коза, а местные старушки на лавочках уже вовсю обсуждали последние новости. Он любил просто наблюдать за тем, как течёт эта неторопливая деревенская жизнь. Дядя Петя открыл дверь в одних подтяжках, крякнул от удовольствия при виде гостинцев и шумно пропустил его внутрь. — О, Джисон! Привет, привет, проходи, — загоготал он, хлопая парня по плечу. — Сейчас яиц насыплю, твоя бабка уже который день просит. Джисон передал корзину и сел ждать на лавочку у крыльца. Через несколько минут старик вернулся с полной корзиной яиц и устроился рядом, довольно кряхтя. — Ну как ты там? Как учёба? — спросил дядя Петя, щурясь на солнце. — Нормально, закончил всё, — ответил Джисон. — А Минхо-то приехал? — старик хитро прищурился. — Вы ж всегда с ним вместе летом пропадаете. — Приехал, — Джисон почувствовал, как к щекам приливает тепло. — Вчера гуляли. — Ну и правильно, — дядя Петя довольно кивнул. — Молодость, она быстро проходит. — Ладно, беги, — старик махнул рукой. — А то бабка твоя заждалась. Передавай привет и скажи, что яйца свежайшие. Джисон поблагодарил, взял полную корзину и поспешил обратно домой. На душе было легко и тепло.

***

Ближе к обеду в дверь постучали. Джисон открыл и увидел на пороге Минхо с рюкзаком, доверху набитым учебниками, тетрадями и распечатками. Они отправились в комнату Джисона, и Минхо решил сразу проверить, какие знания есть у ученика сейчас. Он провёл небольшой тест, заставил почитать вслух, задал пару вопросов по грамматике и в итоге понял, что у Джисона серьёзные проблемы и с грамматикой, и с произношением. Ну что ж, значит, будем работать. Они начали заниматься и практиковались до самого вечера. Минхо терпеливо объяснял правила, заставлял снова и снова повторять коварные звуки, пока у Джисона не начинало сводить язык. К семи часам оба чувствовали, что мозги отказываются работать, и Джисон предложил сделать перерыв. Они спустились вниз, где бабушка уже накрыла стол к ужину, пироги с разной начинкой, парное молоко, душистый мёд. Пока ели, решили, что продолжат завтра.

***

Так прошло почти все лето. Дни были плотно заняты французским, с небольшими перерывами на обед. Минхо оказался строгим, но чутким учителем, и Джисон старался изо всех сил. Вечера они по-прежнему проводили вместе, гуляли по полю, по лесу, вдоль тихой реки. Говорили о жизни, смеялись, иногда подолгу просто молчали. Минхо иногда ненароком касался его плеча или руки, и от каждого такого случайного прикосновения у Джисона внутри всё замирало. И вот однажды ночью, лёжа в кровати и глядя на луну за окном, Джисон вдруг поймал себя на тревожной мысли: лето почти кончилось. Осталась неделя, от силы полторы, а он всё ещё не сказал главного. Пришло время. На следующий день он набрался смелости и позвал Минхо прогуляться в лесу. Они вышли, когда солнце уже начало клониться к закату. Тёплый, душистый ветер тянул с полей, где только что скосили сено, и в воздухе стоял тот особый сладковатый запах, который бывает только в самом конце лета. Тропинка вела к лесу, родному, знакомому до каждой кочки, до каждого поворота. Минхо шёл чуть впереди в лёгкой рубашке с закатанными рукавами, и Джисон, крадучись, несколько раз щёлкнул его на телефон, пока Минхо не видел. В лесу было прохладно, пахло влажным мхом и прелой листвой. Они шли по узкой тропинке, восхищались тихой природой и разглядывали мелких грызунов, которые шустро перебегали дорогу. Пройдя ещё немного, они вышли к реке как раз в тот миг, когда солнце почти полностью скрылось за горизонтом. Они стояли на берегу, плечом к плечу, и молча любовались закатом. А потом Джисон глубоко вздохнул, повернулся к Минхо и начал говорить. На французском. — Минхо, écoute-moi. Je veux te dire quelque chose de très important. Минхо замер, не сводя с него глаз. — Tu es la personne la plus belle que j’ai jamais rencontrée. Tes yeux ressemblent au ciel étoilé. Ton sourire rend le monde meilleur. Et moi, depuis l’été dernier, je t’aime. Je t’aime tellement que ça me fait mal. Je ne veux pas perdre notre amitié, mais je ne peux plus garder ce secret. Je t’aime, Минхо. На глазах Минхо выступили слёзы. Они блестели в последних лучах заката, и он даже не пытался их стереть или скрыть. А потом он шагнул вперёд и обнял Джисона так крепко, как будто хотел стать с ним одним целым. — Mon petit idiot, — прошептал он прямо в плечо Джисону, и голос его дрожал от смеха и слёз одновременно. — Je t'aime aussi et je veux être avec toi. Tu veux être mon copain? Джисон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в его лицо, и сказал по-французски с самой хитрой улыбкой, на которую был способен. — Désolé, je n’ai pas compris la dernière phrase. Минхо громко рассмеялся. Звонко, как в детстве, и стукнул его кулаком в грудь. А потом сказал уже по-русски: — Я тебя люблю, Хан Джисон. Будешь моим парнем? Джисон выдохнул: — Буду. И Минхо снова обнял его, крепко-крепко, уткнувшись носом в его макушку. Солнце почти село, над рекой повисла первая робкая звезда. Они стояли, сплетённые в объятии, на берегу, где начиналось и заканчивалось их детство. Минхо чуть отстранился, поднял руку и пальцем очертил линию скулы Джисона. — Четвёрку ты получил сегодня, — серьёзно сказал Минхо. И добавил с той самой улыбкой, от которой у Джисона всё переворачивалось внутри. — Потому что твоё признание было без единой ошибки. С идеальным произношением. Даже «ля» не проглотил. Они засмеялись, и этот смех поплыл над рекой, смешиваясь с запахом вечерней воды и отцветающих трав. Закат догорал, окрашивая их фигуры в золотой. Двое мальчиков стояли в обнимку, боясь пошевелиться и спугнуть это хрупкое «теперь». Луна поднималась над лесом, отражаясь в глазах Минхо, и Джисон подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Им казалось, что так может длиться вечность. И, наверное, так оно и будет. Потому что любовь, рождённая под звёздами, в деревне у бабушки, на берегу старой реки, не кончается. Она только начинается.