obsessed.

Все начиналось хорошо. Все было так, как об этом мечтают все маленькие дети, играющие в отношения или брак на детской площадке под яркими лучами солнца. Мягкие прикосновения к любимому человеку, взгляды лишь друг на друга и биение сердец в унисон, которое невозможно было остановить или направить в другое русло. Это чувство никогда нельзя было спутать ни с чем другим. Ведь столько произведений, стихов, фильмов и строк было написано в честь такого возвышенного чувства как — Любовь.  Все, что мы знали о любви, было субъективным отражением нашего прошлого опыта, прочитанными страницами изучений научных деятелей или рассказами под покровами ночи, когда мнения нескольких людей постоянно расходились. Никто не мог сказать, что любовь едина, не существовало единого понятия для этого чувства, которое становилась причиной войн, смертей или достижений.  Мы не были подвластны любви, и любовь — она никогда не была подвластна нам. Как крохотная частица где-то в космосе, обитавшая вдали от всех, исключительная в своем проявлении, но имевшая столько значения для нашего существования.  Одно движение не в ту сторону — ты исчез. Неверный шаг был равен потере себя, своей идентичности или тому, о чем люди не привыкли говорить. Этот секрет, он язвой разрастался под влиянием той самой, великой и нежной любви, зудел под кожей и гноился, заражая кровь и возвращая нас в животное состояние. Человечество молчало, а ценой любви становилось что-то большее, чем простая близость.  — ты меня любишь? — голос звучит эхом, отражается от голых стен пустой комнаты, опадая на перепачканный кровью линолеум, капли на которой становились похожи на незамысловатые рисунки, будто имели смысл. — любишь меня?  Дышать становилось больно, грудь под тонкой тканью синей футболки вздымалась болезненно выше. В венах бурлила кровь, кипела в жилах и находила выход в многочисленных ранах на теле, капая на ткани одежды и потрепанный матрас под коленями. Ресницы дрожат, желая сомкнуться от недостатка кислорода, боли и потребности уснуть.  — я..Я так люблю тебя, Кими. — говорить больно, собственный голос першит в глотке нидерландским акцентом, заставляет почти подавиться кровью, подступающей к губам и оседающей железным привкусом на языке.  Голубые глаза находят силы подняться, чтобы посмотреть на того, кто вызывал столько чувств в груди и стал причиной для существования Макса. Свет режет глаза голландца, но он терпеливо направляет взор на кудрявую макушку, что сейчас кажется настоящим отражением ангела перед лицом. Но это не свет в конце тоннеля, не шанс отпустить все людское и исчезнуть в небытие, это — Кими, одержимый до ужаса, влюбленный и невероятно требовательный, его имя стало началом кошмара наяву или, если быть точнее, началом их воодушевляющей любви. — ты так долго думал. — разочаровано произносит Антонелли, мягко поглаживая большим пальцем линию челюсти Макса, растирая уже потемневшую кровь по лицу. — мне показалось, что ты долго думал, Макс.  — о нет, что ты…— светловолосый Макс тут же виновато тянет свои обессиленые руки к запястьям парня, едва лишь ухватываются за рукава чужой толстовки. — я бы никогда не смел, я безумно, безумно люблю тебя.  Взгляд искоса встречает Ферстаппена как ледяной поток воды, отчего он мгновенно затихает. Кими перед ним пустая книга, не изученная за тот период, что они были вместе. Макс не сумел понять его, но это не имело значения, когда его сердце уже стучало для другого человека.  «мы не выбираем в кого влюбляться. Любовь беспечна и слепа.» Она жила внутри каждого из них, расцветала по всему телу, стоило их глазам встретиться, а улыбкам взаимно возникнуть пред друг другом. Кими сжимал свои пальцы на бледной коже до пугающей красноты и черных точек перед глазами, улыбался до одури красиво и ломал последние крупицы адекватности в сознании голландца, начинавшего терять сознание. Он любил.  Любил прикосновения любимых рук, любил по-детски глупые вопросы Кими и боль от его ударов, стоило произнести слово не так. Он сгорал от счастья и наслаждения, когда имел возможность смотреть на итальянца, на кудрявую макушку и перепачканные в крови аккуратные губы, после очередного их смазанного поцелуя.  Стены тесного темного помещения в апартаментах Антонелли были укромным местом, где они имели возможность находиться рядом друг с другом и разделять миг на двоих.  Звонкие удары по коже больно гудели в ушах, отдавали горечью на языке и обжигали бледную кожу Макса, пока он в очередной раз получал заслуженное. Все смешивалось в одно неприятное мессиво, удары о стену, касания холодного металла о кожу, утратившую цвет и бесконечные красные пятна, как знак - Кими любит его.  «Любовь не терпит объяснений. Ей нужны поступки.» — Come osi? — цедит сквозь зубы итальянец, одним рывком хватая блондинистые волосы в охапку своей руки, вены на которой взбухли от злости. — при мне, на моих глазах ты говорил с ним снова! — дыхание срывается как у хищника перед нападением, а руки болезненно тянут чужую голову вверх. — о, Джордж, ты так хорошо выглядишь сегодня. О, Джордж, конечно ты можешь сесть рядом. Джордж, Джордж, Джордж. — голос хрипит, пока Кими передразнивает Макса, всхлипы под рукой Антонелли становятся сильнее от виноватого чувства в груди голландца.  Слезы стекают беспомощно по небритой щетине на щеках Ферстаппена, который то и дело не прекращал виновато всхлипывать как маленький ребенок. Он не желал того, чтобы все произошло вот так, не имел даже малейшей мысли заставить Кими ревновать, лишь был вежливым с его коллегой, чтобы не быть грубым. И теперь, расплатой за этот проступок стала тяжелая рука возлюбленного, больно попавшая ему под ребра и заставившая буквально захрипеть от боли.  Макс складывается пополам, не может толком поймать воздух своими пухлыми губами, пока любимые руки тянут его за волосы вверх, вырывая пряди из нежной кожи из-за силы натяжения. Это чувство следовало бы сравнить с всплеском чувств при первом поцелуе. Каждый вырванный из кожи волос, словно фейерверк в сознании, а удар - признание в любви. От слез все перед глазами стало расплываться. — давай же, реви, Макс. Громче. — громко, до отрезвляющего больно звучит в висках, пока обессиленный Ферстаппен дрожит от боли в теле, в котором исчезали все физические силы.  — пожалуйста, Кими… — давай пригласим Джорджа к нам, а? — улыбается безумно Антонелли, расцветая в своем садистском желании уничтожить своего любимого и оставить на последнем издыхании. — покажем ему, какой ты блядски больной ублюдок. Да?  — нет, нет, — Макс всхлипывает, хочет затрясти головой в отрицании. Удар наотмашь исчезает звонким шлепком в пространстве, стоит ладони Антонелли дать ему пощечину.  Тело не слушается, отшатывается в сторону и опадает на матрас под собой, пока Ферстаппен успевает подставить локоть и не упасть лицом в грязь под гнетом Кими, под тяжелым взглядом своего любимого, ради которого Макс готов был на все.  — ты обесценил мою любовь, Макс. Антонелли показательно возвышается над обессиленым телом, едва лишь касается носком своих кроссовок бледных рук голландца, чье дыхание можно сравнить со вздохами умирающего животного. Адреналин в крови взрывается от этого вида, а перед глазами нависает пелена с желанием присвоить, по собственнически изувечить тело, которое принадлежало лишь ему.  — поднимайся. — без эмоций, со стальным выражением лица произносит Кими, пихает ногой возлюбленного и вытирает руки о синие джинсы, шагнув в сторону железного ящика с инструментами.  — я так стараюсь для нас обоих, знаешь, — смеется себе под нос Кими, по ребячески перебирает инструменты из блестящего ящика, что так вовремя оказался рядом. Кудрявый итальянец касается холодного металла, перебирает в ладонях и проверяет на вес. — моя любовь к тебе так сильна, Макс, я не могу описать ее словами. Ферстаппен дышит через раз, шум в ушах не позволяет ему слышать отчетливо голос Кими, что отошел поодаль и стоял к нему спиной. Голубые глаза намереваются закрыться, но он не позволяет этому случиться, отталкивается локтями о матрас, желая лишь получить то безмерное ощущение любви от Кими, заслужить снова его доверия. Он так хотел быть нужным ему, ощущая боль утраты, если возлюбленный смотрел на него с снисхождением.  Ноги пошатываются, колени хрустят от положения стоя, в котором Макс так давно не был. Ладони скользят по стене рядом, лишь чтобы не упасть, однако любовь сшибает с ног быстрее, чем Макс успевает произнести беспомощное «прости».  Громкий хрип режет глотку, расползается шипами по стенам тесной комнаты, стоит Кими так нещадно замахнуться гаечным ключом в сторону вставшего на ноги Ферстаппена. Любовь сбивает с ног, буквально. Тяжелый металл бьет прямиком по тазобедренной кости, расшибает нежную бледную кожу и дробит костянные покровы под тканями и мышцами бедра в одно лишь мгновение. Кровь фонтаном сочится из тела Макса, пачкает серую стену, прежде чем как его тело тяжелым грузом падает на перепачканную обивку матраса, а его крик срывается на животное хрипение вперемешку с адскими конвульсиями.  Руки дрожат, а болевой шок от удара парализует и без того ослабшее тело, в котором все еще кипела кровь от любви, от любви к тому, что создавал из него игрушку для пыток и невольный мешок, способный принимать любые желания любимого. Ведь он любит, безумно любит и не имеет больше выбора.  — больно, Макс? — смех звучит на закрылках сознания, Кими держит в руках тяжелый тупой предмет и смеется, закинув кудрявую голову назад. — Так больно и мне, когда ты флиртуешь с Джорджем. Пойми какого мне. — продолжает итальянец, скидывает гаечный ключ на пол и молча покидает комнату, будто не произошло ничего интересного.  Ему не было дело до того жив его любимый Макс или нет, его холодный взгляд ни на секунду не опустился на обездвиженное тело на полу, чтобы оценить полученный им ущерб. Даже самый жестокий маньяк и садист всегда посмотрит на свою жертву, чтобы потешить эго.  Но Кими, нет, он не смотрел, ведь любовь самая страшное на свете чувство, хуже, чем желание убивать.  «Любовь — это самое лучшее и самое худшее, что есть в мире.» Боль сопровождает тело Макса на протяжении всего того периода, как они впервые признались друг другу в самом сокровенном под покровом темной ночи, словно два подростка, которых намеревались поймать родители. Макс никогда не показывал того, что ощущало его тело, о том, что организм прекратил справляться еще тогда, когда первый удар пришелся ему в область груди, оставляя гематому под ребрами, что стали выпирать из бледной кожи.  В комнате пахло сыростью и кровью, что успела оказаться на каждой поверхности райского гнезда Макса. Матрас под ним нещадно пропитался жидкостью, приобрел розоватый оттенок, но голландец не мог жаловаться, лежал неподвижно на неудобной поверхности и беспомощно смотрел в потолок. Нижняя часть его тела была обездвижена после последнего приступа ярости Кими, он не помнил того, что произошло в последние секунды после удара, болевой шок стал ударом для него сначала физическим, следом и психическим. Кажется, он перестал ощущать что-либо после этого события, все сильнее впадая в собственную одержимость любовью, которую он считал своей последней надеждой.  Он бы никогда не смог отказаться от этого, от всепоглощающего каждую клетку его тела жертвенную любовь к Кими.  — ты веришь мне? — родной голос выводит из мыслей, Кими лежал рядом, не побрезговав лечь рядом на холодный пол рядом с Максом. Его едва можно было разглядеть под тусклым освещением с коридора, дверь в которую теперь была открыта. Кими сделал это нарочно, ведь теперь, его любовь никуда не уйдет. Ферстаппен дышит еле слышно с тихими хрипами, что преследовали его постоянно после многочисленных ударов, отчего на легких не осталось живого места. Его холодные руки медленно гладят итальянца рядом по волосам, кудрявым и таким забавным, отчего внутри Макса разливалось чувство тепла. Его любимый мальчик лежал рядом, словно ребенок, которому не хватало внимания.    — верю. — тихо, едва слышно лепечет Макс.  — я готов умереть от любви к тебе.  Как иронично слышать это из уст Антонелли, державшего в руке маленький складной ножик, что неуклюже вертелся между его пальцев, как беспечная игрушка, с которой было забавно иметь дело.  — а ты? Макс, ты готов умереть от любви ко мне? — голос итальянца звучит по детски, когда он поднимает свои красивые глаза полные любви на Ферстаппена и улыбается.  А Макс тонет, снова впадает с головой в пучину одержимой любви, неправильной и дикой, но позволяющей ему быть счастливым. Его психика перестала бороться с внешними воздействиями, получила иммунитет к тяжким повреждениям, которые сделали его прикованным к матрасу. Он не винил в этом никого, принимал то, что ему давали и мог лишь продолжать признаваться в любви, отдаваться целиком. Ведь любовь, она требовала больших усилий и вовлеченностей в другого человека.  — конечно, ради тебя, Кими.  Макс произносит слова шепотом и вскоре чувствует прикосновение холодного острого ножа к нижней части своего торса, где было достаточно много чистой кожи, нетронутой Кими ранее. Итальянец задумчиво молчит, тянется к возлюбленному и оставляет поцелуй на щеке Макса, словно это может что-то исправить. Но блондину достаточно и этого.  Он знает чего хочет его мальчик и терпеливо прикрывает свои глаза, позволяя любопытному Антонелли погрузить лезвие ножа на неглубокий участок собственной кожи, над пораженной частью сломанной кости, где кожа уже гноилась и приобрела оттенок мертвечины. Ферстаппен не двигается, не ощущает боли в данной зоне и лишь продолжает влюбленно гладить кудрявые волосы своего Кими.  — ты никуда не уйдешь от меня теперь. Мы останемся лишь вдвоем и будем любить друг друга до самой смерти.  Лезвие скользит вдоль кожи с каждым словом все глубже, режет бледную ткань тела, отчего кровь быстрыми ручьями начинает вновь стекать вниз, опадая на поверхность под голландцем.  Стук сердца Макса звучал где-то в глотке, пока Кими вонзал нож глубже, рвал кожу вместе с прослойкой мышц. Боль была адской, такой, что хотелось извиваться и просить остановиться.  Макс не делает этого. Стук его сердца равносильно одобрению, он не сможет остановить Кими, что улыбался прямо сейчас как маленький ребенок. Даже если одно неверное движение итальянца станет смертным приговором для Макса,  его больной рассудок примет это как должное. Он был до ужаса одурманен своим личным наркотиком под именем Кими, позволяя ему резать собственное тело словно кусок мяса.  И теперь, Макс точно не сможет никуда уйти, даже если бы захотел. Его тело разлагается, кости имеют многочисленные трещины, а гематомы на теле сочатся гноем, вперемешку с кровью темного оттенка. А в мыслях лишь одно желание: быть любимым и продолжать любить несмотря ни на что.  «Только в любви есть доля безумия, но и в безумии всегда есть своя причина.» Макс любил дождливую погоду, будто все  происходящее смывалось холодными каплями дождя, стекавшими по его маленькому окну в комнате. Четыре серые стены стали его настоящим проклятием, а способ выйти наружу был в унизительном ползании по полу, пока парализованные ноги волоклись следом. Его память начала портиться, в сознании возникали глубокие ямы, от которых голландец забыл половину своей жизни, той самой, которую он прожил до встречи с Кими.  Хотя, он и не хотел думать об этом, до встречи с Кими он не знал какого это быть любимым, а значит был крайне несчастен.  — Amore mio, садись ужинать. — Антонелли звучит на удивление нежно, стоит около светлой кухонной гарнитуры и потирает руки о полотенце, после тщательного приготовления ужина.  Макс находит в этом нечто симпатичное, пока в подсознании всплывали мгновения, когда то же действие итальянец повторял, стоило крови голландца осесть на его пальцах. Без лишних слов и эмоции, бледнолицый блондин едва забирается за стол на кухне, цепляется пальцами за угол поверхности и подтягивает ноги ближе, чтобы принять необходимую позу. Это их первый романтический ужин, после долгого периода несвязных и спутанных дней в подвале, и конечно, тарелок с едой один раз за пару дней, что оставались нетронутыми.  — ты такой молодец, Кими. — посиневшие губы произносят эти слова болезненно, но с самым искренним теплом исходившим из души. Макс улыбается уголком губ, очарованный накрытым столом своим собственным возлюбленным.  Перед его лицом красивая белая скатерть, раскатанная по поверхности, а следом и вкуснопахнущие тарелки с многочисленным количеством еды. Это выглядело великолепно и блондин принимал эту возможность как нечто священное. Сидеть за одним столом со своим Кими, видеть его детскую улыбку и улыбаться в ответ как обезумевший. В глотке неприятно саднится, а страх сделать что-то неверно усиливается в теле голландца. На его части стола было совершенно пусто, вся еда была расположена в противоположной части, куда должен был сесть Антонелли, чтобы предоставить свою компанию на этот ужин, которую Макс должно быть наконец заслужил.  — приятного аппетита, Макс. — смазанный поцелуй в грязные светлые волосы отрезвляет моментально. Голубые глаза голландца тут же цепляются за предоставленную ему маленькую тарелку с рваными кусками мяса. В нос ударяет неприятный запах, исчезает в легких и заставляет сознание начать паниковать. Этот аромат, Макс знал его - запах разлагающейся плоти, мертвой, вырванной когтями и использованной в качестве его собственного ужина сегодня.  Организм не справляется, в желудке мгновенно появляется неприятное тянущее ощущение, отчего Максу приходится тяжело сглотнуть вязкую слюну, образовавшуюся в его ротовой полости.  — ешь, пока не остыло.  Он слышит эти слова с долей итальянского акцента, что звучат как самый настоящий приказ и призыв к действиям. Кими издевается, наслаждается данной ему властью, использует их любовь как оружие против Макса, который никогда бы не осмелился сказать ему что-то против. И даже сейчас, парализованный, изувеченный, сломанный и совершенно бессильный Ферстаппен не может отказать, тянет похолодевшие пальцы к тарелке со странным на запах мясу, чтобы схватить небольшой кусок.  Его голубые глаза заполняют едва проступившие слезы, от резкого отвратительного запаха, что стал частью его самого.  Кими молчит, садится на свое место за столом и скрепляет руки вместе. Его тяжелый взгляд пугает, когда он смотрит только на своего любимого Макса, разбитого и почти неживого за своим столом. Его трофей. В груди итальянца разливается приятное теплое чувство, ощущение безграничной любви к Максу, такому идеальному в его глазах, что принадлежал только ему. И в этом зверском желании иметь контроль, Антонелли исчезал как под гущей воды, улыбаясь безумно, как сошедший с ума человек, чье законное место было находиться в клинике.  Сам вид страдающего Макса вызывал удовольствие, мурашки по всему телу Кими заставляли его воодушевленно смотреть только на своего возлюбленного, перепачканного в крови и едва живого. Но Антонелли любил его таким, всегда тщательно растирал запекшуюся кровь по бледному телу Ферстаппена, а в ответ получал лишь признания в любви.  Несмотря на рвоту, что тянулась прямиком к глотке, Макс погружает небольшой кусок мяса в свой рот. Вкус мертвой плоти заставляет его организм отрицательно среагировать, даже не имея понятия кому принадлежало ранее это мясо, Макс просто не смог принять его. Ему хватает лишь секунды, чтобы резко отвести лицо в сторону и испачкать белый пол кухни в собственной рвоте, с противными звуками из глотки и скрипом стула.  — отвратительно.  Единственное, что произносит итальянец, ожидавший чего-то более зрелищного чем обычный приступ рвоты. Этого было недостаточно, чтобы утолить нездоровое желание причинять боль любимому.  — Кими…я, клянусь, я не хотел.  — о, правда? Поэтому ты не сожрал эту мертвую суку, как я попросил? — улыбка расползается на лице итальянца, его мягкие на вид ладони вновь сжимаются в кулаки, боль от которых заложилась в сознании Макса.  — я люблю тебя, Кими, прошу. Очень люблю. — из губ Макса не прекращают вырываться жалобные признания в любви, как просьба не причинять ему боль снова. Его тело не выдержит больше ни единого удара, хоть он и старался для своего кудрявого мальчика, всегда старался.  — люби, Макс.  [удар сердца.] Фигура парня оказывается рядом всего лишь через пару секунд, в которых голландец пытается справиться с собственными мыслями, которые готовили его к собственной ничтожности. Кими не позволит ему совершать ошибки, никогда не сможет, желая получать все с первого раза, даже если любовь всей его жизни будет умирать на его глазах.  Пальцы путаются в блондинистых волосах, сжимают перепачканные в крови пряди и одним резким движением толкают чужое лицо в сторону стола. Глухой удар кожи о дерево разрушает тишину кухни, в которой ранее царила необъятная любовная обстановка. Кими не останавливается после первого удара, наотмашь продолжает бить Макса лицом о белую скатерть, пока кровь не начинает оседать на красивой ткани с каждым мгновением все больше.  [ удар сердца ] Его слова давно утихли, даже привычные всхлипы не смогли вырваться из груди, вздохи из которой становились все более болезненными и тихими. Антонелли бил, разбивал лицо своему любимому человеку с неподдельным наслаждением. Он обезумел от любви, по-настоящему сошел с ума, потеряв все границы дозволенного и здорового.  [ тишина ] Любовь расползалась под кожей шипастыми цветами, пронзала кожу и делала больно тому, кто любил, напоминая о своей беспристрастной потребности быть с тем, кто причиняет боль. Кровь растекалась все больше, дыхание замедлялось, а сознание давно отключилось, пока в мыслях звучало едва сдавленное: люблю тебя.  — и я тебя люблю, Макс. — слова звучат поздно. Кими отпускает чужие волосы лишь в тот момент, когда тело под его воздействием прекращает дышать.  Любовь, она сделала его таким, сломала каждую его кость, принесла боль и страдания, о которых не принято говорить. Это чувство стало первым и последним, что принесло счастье в сломанную душу Макса, оставила его ни с чем, создав иллюзию перед глазами,  как обычное навождение. И в этом была вся трагичность любви, болезненная и неприятная правда, которую люди привыкли прятать от чужих глаз. «вот к чему тебя привела твоя любовь, Макс. Так принимай ее сполна.»