At the Bottom of Everything

      Зимой в общежитие было всегда невыносимо жарко. В здание было слишком много всего, что очень хорошо сдерживало тепло – гудящие радиаторы, встроенные в стены, толстые изолированные окна, застоявшее тепло множества подростков, которое ютилось под одной крышой. Мертвая плоть никаким образом не могла регулировать температуру тела. Бакуго понял это сразу.       Летом кожа Изуку была склизкой и липкой, постоянно холодной, несмотря на жару. Но зимой все было намного хуже. Кожа была намного ледянее. Иногда Кацуки просыпался посреди ночи от тихого звука хруста суставов: Изуку во сне так сильно к нему прижимался, словно его тело окоченело от этого.       Сегодняшний вечер был один из тех невероятных тяжелых. Из общей гостиной снизу доносились едва слышанные крики и смех Каминари и Киришимы, что проигрывали какой-то немыслимо дурацкий турнир по видеоиграм против Мины и Серо. Бакуго сбежал оттуда спустя час наблюдения за этим дурачеством под предлогом учебы, потому что его терпение было уже на пределе из-за целого вечера попыток игнорирования рядом сидящего мертвого мальчика, что продолжал пялиться на него.       В последнее время Изуку был особенно надоедливым. После смерти настроение Мидории менялось непредсказуемо, то отчаянная привязанность, то странное молчание. Сегодня вечером он так сильно прилипал к Кацуки, что это было просто невыносимым. Сейчас он сидел, скрестив ноги, на постели Бакуго, пялясь на него огромными, немигающими глазами, пока Кацуки переодевался.       – Ты опять пялишься, – пробормотал Бакуго. Мидория сразу же натянул на лицо извиняющеюся улыбку.       – Прости.       Но он не перестал. В спальне витал запах нитроглицерина, пота и горелой одеждой после тренировки Бакуго, более холодный запах, которым несло от Изуку – запах дождя, пропитавший насквозь старую школьную форму, кровь, ржавчина. Бакуго резко натянул футболку на голову.       – Ты жуткий.       Еще одна улыбка. Намного мягче, чем прошлая.       – Знаю.       В его поведении что-то изменилось, в нем не было ни капли сожаления, защиты. Это было что-то новое. Несколько недель назад Мидория слезно извинялся за каждый неприятный поступок по отношению к Бакуго, паника каждый раз выплескивалась градом на его лице всякий раз, как Кацуки на него набрасывался, но спустя время он начал принимать некие истины о себе с пугающим спокойствием. Словно он уже четко понимал, кем он стал. Мидория пододвинулся к краю кровати, ближе, настолько, что его колено касалось бедра Кацуки, стоявшего возле кровати.       – Ты улыбался внизу, – Изуку тихо произнес это. Бакуго нахмурился.       – И?       – Мне нравится видеть твою улыбку.       Его голос звучал так же нежно, как и когда он говорил обо всем, что сильно любил. О героях. О Всемогущем. О Бакуго. От этих мыслей Кацуки внутренне взбесился. Он пихнул его, отталкивая, и, сгорбившись, направился к столу.       – Не пытайся быть таким одержимым.       – Я и не пытаюсь.       Но он всегда был таким. Может быть и не специально. И это наоборот усугубляло ситуацию. Одержимость Мидории никогда не выходила за рамки эмоциональной привязанности четырнадцатилетнего мальчика, чей мир резко сузился вокруг одного парня. Но теперь его мир наполнился еще и смертью и изоляцией, превращая ее и без того нездоровую во что-то ужасающее и всепоглощающее.       Бакуго обзавелся друзьями. Настоящими. Волшебным образом. Киришима втягивал его в разговоры, нравилось это тому или нет. Каминари перестал его бояться несколько месяцев назад, начиная практически постоянно его донимать и бесить. Даже эта глупая Круглолицая иногда присоединялась к их компании в учебное время, уже не проявляя открытый страх по отношению к Бакуго.       И Мидория ненавидел все это, хотя не так открыто. Слишком долго задерживал взгляд на Бакуго, когда тот случайно задевал его во время разговоров. Крепко сжимал пальцы в кулаки, когда Кацуки поздно возвращался в спальню из общей гостиной. Мелочи.       – Каччан?       – Че.       – Как ты думаешь, я нравлюсь твоим друзьям?       Бакуго замер. Медленно он оглянулся через плечо, чтобы понять, шутит тот или нет. Мидория сидел, свернувшись калачиком на кровати, обняв руками колени. Его выражение лица было полно надежд и тревожностью, и от этого что-то снова неприятно сжалось в груди Бакуго. Потому что Изуку не шутил. Он был абсолютно серьезен.       – Ты, блять, мертв, – бесстрастно сказал Бакуго.       – Знаю.       – Они не могут видеть тебя.       – Знаю.       – Тогда какого хуя ты это спрашиваешь?       Мидория опустил глаза в пол, его пальцы липко сплелись воедино.       – Я часто сижу вместе с вами в общей гостиной, – пауза, – Киришима милый.       Бакуго невольно рассмеялся.       – Дерьмоволосый абсолютно точно возненавидел бы тебя.       – Ох, – прерывисто выдохнул Изуку. Огромное чувство вины охватило Кацуки с ног до головы. Достаточное, чтобы взбесить его.       – Прекрати.       – Прекрати что?       – Делать это лицо.       Мидория озадаченно взглянул на него, выглядя грустным.       – Извини.       Бакуго яростно до скрежа вытер лицо руками. Блять. За дверью кто-то пронесся вдоль коридора с воплями, а Каминари помчался за ним, точно также крича. Канализиционные трубы задребежали над головой. Обычный день подростковой жизни студентов. А в комнате сидел мертвый мальчик, пытаясь спросить, понравился бы ли он людям, если б прожил чуть дольше. Бакуго внезапно почувствовал накатывающую на него клубком огромную усталость.       – Понравился бы ли им я, если бы они знали меня?       Бакуго долго прожигал стол взглядом. Киришиме он бы сразу понравился, просто таким, каким он и был. Мина бы легко втянула его в бесполезный разговор, пока тому не станет достаточно комфортно. Даже такие тупые статисты, как Каминари, обладали достаточным дружелюбием, чтобы быть вежливыми к таким нервозным людям, как он. Деку идеально бы влился в класс 1-А.       – Ага.       Он наконец-то пробормотал это после такой долгой паузы. Бакуго оглянулся, и Мидория смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читался откровенный шок. Он смотрел на него с этим ошеломленным выражением лица, словно ему сломали ребра, выставив напоказ что-то отчаянно нежное, скрытое изнутри.       – Ты правда так думаешь? – прошептал восторженно он. Бакуго тут же пожалел о том, что открыл рот.       – Тц.       – Каччан.       – Не делай из мухи слона.       Но Мидория делал. Бакуго видел в замедленной съемке, как всё лицо Изуку озаряется болезненной надеждой, как неосознанно он выпрячил грудь вперед. Затем он криво улыбнулся. Искренне. И прежде чем Бакуго успел хоть как-то среагировать, Мидория вскочил с кровати, быстрыми шагами пересек половину комнаты и набросился на Кацуки с объятьями, уткнувшись лицо в его плечо. Ледяные руки крепко обняли его за талию.       – Каччан, – дрожащим шепотом произнес он, – я тебя так сильно люблю.       Бакуго на секунду оцепенел. Его легкие забыли что такое вдыхать воздух под внезапной тяжестью ледяных рук, которые сильно прижались к его талии. Мидория никогда не знал границ в проявлении эмоций и тактильностей. Его резкая привязанность всегда проявлялась с той же интенсивностью, что и цунами; отчаянная, цепляющаяся за тебя, невозможно игнорировать.       – Съеби.       Мидория так сильно вздрогнул, что его хватка чуть ослабла. Это рефлекс, может, никуда не пропадет. Даже после смерти. Бакуго ненавидет, что заметил это сейчас. Когда-то эмоции Мидории были как фоновый шум – раздражающими, жалкими, недостойными малейшего внимания, легко игнорируемыми, – а теперь они способны полностью изменить атмосферу комнаты, полностью ее заполнять собой. Изуку немного отстранился, его кудри слегка коснулись челюсти Кацуки.       – Извини, – пробормотал в плечо он. Но не отпукал. Бакуго чувствовал, как тот колеблется, ждет, словно собака, пинка под зад.       – Боже мой, – грубо пробубнил Бакуго, – ты сегодня такой прилипала.       Мидория слабо улыбнулся, сильнее прижавшись щекой к его плечу.       – Знаю.       Свет из коридора слабо просачивался сквозь щель двери спальни, а сверху раздавались громкие шаги. Кто-то так сильно смеялся, так что звук отражался от стен. Нормальная жизнь протекала вокруг них, пока Бакуго стоял, застряв посреди комнаты в объятьях мертвого мальчика, которого никто уже не помнил.       Иногда класс 1-А обсуждают среднюю школу или друзей детства во время посиделок в гостиной, и каждый раз Бакуго чувствовал, как по его спине пробегает неприятный холодок в ожидании, что речь зайдет об Альдере или кто-то спросит его знал ли он того беспричудного парня, что в прошлом году покончил с собой. Но это никогда не происходило. Потому что Изуку не был достаточно важной персоной, чтобы оставить после себя хоть какой-то след, чтобы его помнили       Бакуго застонал и грубо оттолкнул его. Мидория наконец-то ослабил хватку и отступил на шаг назад, хотя его руки все еще слабо цеплялись за его футболку, словно он физически не мог бы ровно стоять, не касаясь его как-либо.       Смерть непредсказуемо меняла мелочи. Иногда зрачки Мидории оставались все еще слишком большими даже в тусклом освещении. Иногда температура его тела становилась такой низкой, что на окнах, к которым он слишком сильно прислонялся, сидя на подоконнике, образовывался едва заметный иней. Иногда его раны становились еще более заметными без какой-либо причины, синяки темнели под бледной кожей, пока он снова не начинал напоминать свежий труп.       Сейчас темные пятна в области горла выглядили просто ужасно. Бакуго слишком долго пялился на них.       – Каччан?       – Ниче.       Но Изуку все равно наклонил голову вбок.       – Ты странно на меня смотришь.       Бакуго резко цокнул языком, повернувшись обратно к разглядыванию стола.       – Заткнись.       Бакуго едва успел среагировать, как холодные руки осторожно, призрачно скользнули ему по плечам сзади. Мидория положил подбородок на затылок Кацуки.       – Ты такой добрый в последнее время.       – Нет.       – Да.       – Нет, я, блять, нихуя не подобрел.       Мидория тихонько прошептал.       – Ты больше меня не взрываешь.       Бакуго почувствовал, как по его затылку пополз ужасный жар.       – Потому что это бесполезно.       – Неправда, – его голос был сдержанно мягким, – это больно.       Челюсть Бакуго неприятно щелкнула. Мидория очень редко говорил о боли, если не никогда. Обычно он принимал удары с той же ужасной благодарностью, с которой раньше принимал все издевательства. Как внимание, как признание, как доказательство, что Бакуго все еще его видит, что он до сих пор существует. Но сегодня что-то изменилось. Стало намного тише.       Бакуго посмотрел в сторону другого парня. Мидория выглядел уставшим. Не физически, вовсе нет. Под глазами не было темных мешков, мертвые не могут так реагировать на усталость. Но эмоционально он был ужасно истощен, выражение его лица было мягче и грустнее, чем обычно.       – С тобой все хорошо?       Бакуго открыл рот прежде чем успел подумать. Мидория удивленно уставился на него, и Бакуго тут же пожалел об этом. Лицо Изуку мгновенно изменилось. На него с сокрушительной скоростью обрушился шквал эмоций, от восторга до безумной надеждой, на что было физически тошно смотреть, выражение его лица посветлело, словно голодному животному наконец-то подали еду.       Каждая крупица заботы стала для Мидории бесценной, большую часть своей жизни он жаждал доброты от человека, которого любил больше всего на свете. И теперь ему остается все это требовать от единственного человека. Изуку внезапно наклонился ниже, пока его лоб слегка касался волос Бакуго.       – Да, я счастлив быть здесь, – тихо признался он, – даже когда ты грубишь мне.       Бакуго на мгновение прикрыл глаза, сдерживая судорожный выдох.       – Тебе нужна, блять, ебанная терапия.       Мидория рассмеялся. Этот звук так напугал Бакудо до чертиков, что тот тут же поднял голову. Смех Изуку сильно изменился после смерти.       Его голос по-прежнему звучал мягко, прерывисто и неловко, но теперь в нем было что-то другое, ужасающе пустое.       – Знаю, – снова тихонько посмеялся, – но увы я больше никуда не смогу уйти.       Бакуго снова почувствовал ледяные руки на своих плечах. Привычная тяжесть. Тот факт, что Мидории некуда было деться, кроме как быть постоянно рядом с ним. Навсегда. От этих мыслей паника медленно ползла по его коже, словно насекомые.