Я не дам тебе уйти

Мазуров ходил по деревне с утра. Светлана видела его в первый раз у магазина Нины — он стоял у ступеней, она что-то говорила ему, жестикулируя широко, как будто описывала что-то большое. Нина Петровна Захарова рассказывала истории одинаково: с удовольствием и без разбора важного и неважного. Любой слушатель для неё был хорошим. Мазуров не записывал. Просто стоял и слушал. Светлана не слышала, что он говорит в ответ, — только видела, как он изредка кивает, коротко, без улыбки. Нина жестикулировала всё шире. И Светлана понимала: он слушает не для того, чтобы узнать что-то от Нины. Слушает, чтобы понять, что именно Нина считает важным. Это была разная работа. Потом он шёл к кафе «Причал». Трошин появился оттуда через десять минут после него — в форме, с видом человека, который сопровождает по долгу, а не по желанию. Шёл на полшага сзади. Светлана знала этот Трошин-манёвр: быть рядом, контролировать, кто что говорит, — и при этом выглядеть помощником. Она видела, как они шли дальше. Трошин вёл Мазурова вдоль центральной улицы — мимо кафе, мимо старой почты, мимо детской площадки, которую Лукин поставил три года назад для рекламных фотографий. Показывал то, что хорошо выглядит. Когда Мазуров замедлил шаг у переулка, ведущего к старому лодочному ангару, Трошин что-то сказал — и они пошли дальше, мимо. Ангар был заперт уже второй сезон. Лукин говорил — ремонт. Но Светлана три раза видела, как туда заходил Цыганков, и каждый раз не понимала зачем. Мазуров это заметил. Она видела: он обернулся на переулок через секунду после того, как Трошин его отвёл. Ненадолго, один раз. И больше не смотрел — но она была уверена, что запомнил. — Видишь? — Даша встала рядом с ней у окна кафе, куда Светлана зашла за кофе. — Трошин его пасёт прямо. Смешно. — Смешно, — согласилась Светлана. — Нина небось всё рассказала. Про Цыганкова, про поджог в Лопухине, про своего племянника — он вообще не местный, причём тут племянник... — Про Цыганкова что рассказала? — Ну, что он опять пьёт, что видели его у пристани ночью, что он вообще странный. — Даша пожала плечами. — Нина его давно не любит, ты же знаешь. Светлана посмотрела в окно. Мазуров и Трошин уже шли к пристани. Трошин что-то говорил, указывал куда-то в сторону леса — Мазуров шёл и слушал, не поворачивая головы. У рыболовецкого сарая Цыганков появился из-за угла — с вёдрами, шёл к воде. Увидел их. Резко переменил направление, пошёл назад к сараю. Вёдра стукнулись об угол, он не остановился. Мазуров это видел. Светлана это видела. Трошин сделал вид, что изучает противоположный берег. Потом Мазуров пошёл к пристани — мимо Трошина, не спрашивая. Семёнов Василий сматывал снасть у воды, сидел на перевёрнутом ящике, не смотрел на них. Трошин сказал что-то — «нам ещё к леснику» — но Мазуров уже остановился у старика, подождал, пока тот поднимет голову. Семёнов поднял. Сказал что-то короткое. Трошин шагнул между ними — не грубо, просто занял место рядом, с видом человека, который хочет уточнить. Мазуров сделал шаг в сторону — негромко, без жеста, просто переместился — и Трошин оказался за его плечом. Семёнов посмотрел на Трошина. Замолчал на полуслове. Снова уставился в снасть. Мазуров кивнул ему. Пошёл дальше. Трошин нагнал его, говорил что-то на ходу — быстро, с объяснениями. Мазуров не отвечал. У поворота к ангару Мазуров остановился снова. На этот раз не обернулся — встал и смотрел. Трошин начал говорить раньше, чем Мазуров успел спросить: ремонт там, опасная конструкция, перекрытие. Мазуров выслушал. — Документы на ремонт есть? — Это через Лукина, — сказал Трошин. — Он хозяин. Пауза. Мазуров смотрел на ворота ещё три секунды, ровно. — Конечно, — сказал он. И пошёл дальше, не оглядываясь. Светлана смотрела им вслед от окна. За полдня — Нина, Цыганков, Семёнов, ангар. Трошин четырежды его направлял. Ни разу до конца. Мазуров молчал — и это молчание было не согласием. Это было что-то, что он брал с собой. Цыганков был виден насквозь — испуганный, нервный, бегущий от разговора. Она знала его двадцать лет. Он так себя вёл, когда был виноват в чём-то мелком, бытовом. Но сейчас это было другое. Что-то другое. Она не знала — что. Мазуров, судя по всему, уже думал над тем же вопросом. В кафе принесли кофе. Светлана взяла стакан. — Даш, ты когда работала двадцать первого июня? — Какого года? — Этого. В начале лета. Даша задумалась. — Я в отпуске была с семнадцатого по двадцать шестое. А что? — Ничего, — сказала Светлана. Значит, на смене двадцать первого была не Даша. Значит, кто-то другой записал «самовыезд» Новикова в журнал. Светлана шла обратно в «Берёзу» и уже знала, что сделает: откроет журнал и посмотрит почерк. Она зашла в административную часть, дождалась, пока Даша уйдёт на склад, и открыла журнал. Страница с Новиковым — его заезд, восемнадцатое июня, написано её почерком: аккуратным, слегка наклонённым влево. Она тогда дежурила. А вот «21 июня, самовыезд» в графе выезда было написано иначе. Крупнее, с нажимом, буква «ж» с характерным закруглением. Это был почерк Лукина. Она не закрыла журнал сразу. Смотрела на страницу и думала: Лукин записал «самовыезд». Это значит, что Лукин знал, когда уехал Новиков. Или знал, что тот не уехал — и написал, что уехал. Это не одно и то же, но оба варианта означают одно: запись сделана не по факту, а по решению. Чьё-то решение — в чьей-то руке. Она пролистала несколько страниц назад. Посмотрела на другие записи в графах выезда — по одной, не торопясь. Большинство в её почерке. Одна — в почерке Даши, она это знала. И ещё две за разные даты — Лукин. Она раньше не замечала это как паттерн. Теперь — замечала. Значит, это не первый раз, когда он вносит запись сам. Она пролистала ещё — к прошлому сезону. Нашла: Беляева, июль. Орлов, август. Остановилась на Орлове. Прошлый август — жаркий, сезон хороший, Даша брала сверхурочные, потому что Катя из Малиновки уволилась. Орлова она не помнила. Совсем. Хотя в августе почти не выходила из «Берёзы». Может, и был — сотни гостей за сезон, не всех запомнишь. Но Новикова запомнила: три ночи, платил наличными, вёл себя незаметно, оставил номер чище, чем принял. Такие гости помнятся. И его выезд — не её рукой. Беляева. Орлов. Новиков. Три записи с почерком Лукина в графе выезда за два последних сезона. Она пролистала к позапрошлому — дальше, вглубь. Прошла по графе выезда строчку за строчкой. Ни одного Лукина. Ни одного — за весь сезон. Значит, это началось. Она поставила в голове приблизительную дату: позапрошлое лето. Именно тогда появился Сотников — купил землю под базу отдыха, познакомился с Лукиным. После этого у Лукина стало больше денег на ремонт, на детскую площадку для рекламных фотографий, на «развитие туризма». И после этого — три записи о выезде чужим почерком за два сезона. Она думала: я открываю этот журнал каждый день. Полтора года — не видела. Или не хотела видеть. Она закрыла журнал. Выровняла стопку бумаг. Ответила на звонок из четвёртого номера по поводу полотенец. Голос у неё был ровный. Она думала о том, что только что сделала. Она открыла журнал не по служебной нужде. Открыла, чтобы проверить — что там. Это значило, что она уже копает. Пусть для себя, пусть пока молча. Но она копала — и если Лукин об этом узнает, «молодец» превратится в другое слово. Она шла обратно к стойке, когда увидела, что Мазуров говорит с Трошиным у ворот базы. Не слышала слов — только интонацию: ровную, без вопроса в конце фраз. И Трошин — что-то короткое в ответ, пожал плечами. Мазуров посмотрел на него. Долгая секунда. — «Через Лукина», — сказал он — и на этот раз Светлана расслышала, потому что они были близко. — Конечно. Трошин что-то ещё сказал, уже тише. Мазуров повернулся и пошёл в сторону «Берёзы» — напрямую, через двор. Светлана ускорила шаг. Владислав сидел в «Причале» в половину второго, когда она зашла взять обед. — Ну и как твой московский? — сказал он. Не поднял глаз от кружки — чай, она знала по цвету. — Не мой, — сказала Светлана. Она взяла меню, хотя знала его наизусть. — Он к тебе уже дважды заходил. Она повернулась к нему. Он не поднял глаз от кружки. — Ты за ним следишь? — Боря видел, — сказал Владислав. — Он живёт через два дома от «Берёзы», просто заметил. Боря. Борис Сомов, который «просто заметил». Который всегда «просто замечал» что-то полезное для Владислава. Светлана взяла борщ и хлеб. Сидела напротив. — Спрашивал про Новикова, — сказала она. — Я сказала, что не помню. — Хорошо. — Владислав поднял взгляд. Серые глаза, закрытые, без лишнего. — Светлана, я тебе скажу вещь, которую ты, может, сама понимаешь. Такие люди приезжают не за правдой. Им нужен отчёт. Написать что-нибудь, закрыть папку, вернуться в Москву. Чем меньше ты ему даёшь — тем быстрее это кончится. Это звучало разумно. Это было хуже всего. Она слышала логику — правдоподобную, аккуратную, как инструкция. Мазуров напишет отчёт, Трошин подпишет, дело закроется, Лукин выдохнет, деревня вернётся к туристам и пирожкам. Всё встанет на место. Просто Карина Ветрова не вернётся никуда. Владислав сидел напротив и смотрел в кружку. Не торопил. Он умел ждать — умел делать паузы, в которые она всегда что-то вставляла: объяснение, или уточнение, или просто «да, понимаю». Знал её реакции лучше, чем она сама. Тридцать лет — он знал, когда она собирается что-то сказать, ещё до того, как она открывала рот. Сейчас она молчала. Это давалось ей не легко. — Ты устала, — сказал он наконец. Тихо, без вопроса. Констатация. — Всё это — не твоя забота, Светлана. Ты работаешь в гостевом доме. Он приехал, поспрашивает, уедет. Трошин разберётся. Лукин разберётся. Не надо тебе в это лезть. Он не смотрел на неё, когда говорил это. Смотрел в кружку. Голос — ровный, заботливый, почти убаюкивающий. Именно таким голосом он говорил ей когда-то, что не надо ехать в город — тут лучше, тут спокойно, тут всё своё. Она тогда осталась. Это тогда казалось мудрым. Сейчас она слышала этот голос иначе. — Я понимаю, — сказала она. — Понимаешь. — Он поставил кружку. — А что он вообще спрашивал? Конкретно. Она посмотрела на него. Спокойный, открытый взгляд. Просто уточняет. Это был знакомый взгляд — она знала его с детства. Он так смотрел, когда ждал продолжения. Терпеливо, без нетерпения. Тридцать лет. Всегда знал, что она в итоге скажет. Мазуров спрашивал ещё про Ветрову — первый раз мимоходом, одним именем. Если сказать — надо объяснить откуда. Откуда — значит журнал. Журнал — значит почерк Лукина. Почерк — значит, что она сама открыла журнал с целью. Не по служебной нужде — с целью. Это он назвал бы иначе. Она выбрала самое простое из того, что не было ложью. — Про журнал заселения. Когда Новиков выехал, кто был на смене. Владислав смотрел на неё — тот же взгляд, та же терпеливая пауза. — И всё? — И всё. Она замолчала. Он ждал ещё — секунду. Она не дала. — Если он снова придёт — скажи мне. — Ты уже просил. — Прошу второй раз. — Он взял куртку со спинки стула. — Обедай. Задержался у двери. Не обернулся. — Свет у тебя горел допоздна, — сказал он. — Вчера. Видел, когда шёл. Она не ответила. Его дорога к гаражу не проходила мимо её улицы — никогда не проходила. Либо шёл специально, либо сказал наугад и ждал, что она заполнит паузу. «Читала», или «не спалось», или «всё нормально». Она не сказала ни одного из этих слов. — Нормально, — сказал он сам. Как будто она ответила. — Просто спрашиваю. И вышел. Светлана смотрела в стол. «Просто спрашиваю» — не вопрос и не упрёк. Информация: я знаю, где горит твой свет. Я там был. Я не задаю вопросов — пока. Она смотрела ему вслед — секунду, пока дверь не закрылась. Потом — в борщ. Ела. Два раза. Он попросил два раза. Первый — у реки, как будто между делом. Второй — здесь, прямо, с паузой между «понимаешь» и «если придёт». Как устанавливают правило. И он спросил, что конкретно. Не из любопытства — он хотел знать объём. Что именно она сказала, что нет. Светлана ела борщ и понимала: то, что она ответила не всё, — это было не случайно. Она сделала это намеренно. Впервые. И потом — свет горел допоздна. Это она вспомнила уже у двери, уже в спину ему. Он сказал это так, как говорят о чём-то, что само по себе ничего не значит. Но именно там — у двери, когда куртка уже на плечах и разговор закончен, — он возвращается одним словом. «Просто спрашиваю.» И ты думаешь об этом до следующего утра. Нормальный человек в этот момент просто уходит. Владислав не уходит просто. Кафе было полупустое — час не туристический, только Нина в углу с кем-то разговаривала вполголоса, двое местных у окна смотрели телевизор. Никто не смотрел на Светлану. Она думала про то, что Владислав сказал про отчёт и папку. Может, и правда. Следователи приезжали раньше, писали, уезжали. Трошин объяснял, Лукин улыбался, дело закрывалось. Это работало два раза. Работало — до тех пор, пока Лукин собственноручно не вписал «самовыезд» в журнал. Почерком с закруглённой «ж». Она оставила недоеденный борщ на столе и вышла. Вечером она шла домой через пристань и увидела Мазурова у воды. Он стоял один, спиной к ней, лицом к воде. Куртка расстёгнута, хотя было уже прохладно. Стоял совершенно неподвижно — не как человек, который отдыхает. Светлана остановилась. Не окликала. В кармане куртки у него торчал угол какой-то бумаги — он не убрал. Человек, которому всё равно, как выглядит со стороны. Плечи напряжены — не от усталости. Она умела читать спины: эта говорила «я знаю что-то неприятное и решаю, что с этим делать». *Такие люди приезжают не за правдой*, сказал Владислав. Может. Но там, у реки, не было ничего похожего на отчёт. Она стояла, не двигаясь. Потом он пошевелился — достал телефон, посмотрел на него, убрал. Снова неподвижность. Деревня за спиной у него светилась окнами и пахла ужином. Он стоял лицом к воде — как человек, которому за спиной некуда идти. Или который не хочет видеть деревню сейчас. Она почти окликнула его. Удержалась — не поняла сама почему. Пошла дальше, быстрее, чем шла. На повороте, где тропа уходила от воды, оглянулась один раз. Он не двигался. Деревня гасила окна — одно за другим. Река была невидима в сумерках, только слышна. Он стоял там, где она его оставила, — лицом к воде, спиной к деревне. Как будто это и был его выбор. Мазуров пришёл в «Берёзу» на следующее утро с одним вопросом. С самого открытия Светлана открывала страницу на Ветровой трижды. Первый номер, четырнадцатое июля, пустая графа выезда — и её собственный почерк в строках выше и ниже. Трижды открывала, трижды закрывала. Даша спросила, что она ищет. «Проверяю», — сказала Светлана. Даша не переспросила. — Карина Ветрова. Вы её помните? Мазуров стоял у стойки — с тем же выражением, с каким смотрел на Трошина вчера у ворот. — Нет, — сказала Светлана. Он не ответил сразу. — Почему вы так долго думали? — Я не думала. — Вы смотрели на журнал три секунды, прежде чем ответить. Это пауза. — Я не думала про журнал. Я пыталась вспомнить имя. Не вспомнила. — Вы работали здесь в июле прошлого года? — Да. — Четырнадцатого числа? — Не помню. Может быть. Он смотрел на неё. Не говорил «вы лжёте» — просто смотрел. Она слышала это молчание как вопрос. — Расскажите мне, как у вас устроен учёт. — Он не повысил голос, просто сменил угол. — Когда гость заселяется — кто заполняет карточку? — Тот, кто на смене. — Всегда? — Как правило. — А запись о выезде? — Тот же принцип. Кто работает — тот и пишет. — Карина Ветрова приезжала одна? — Я её не помню. — Если бы помнили — она была одна? — Большинство молодых женщин приезжают с партнёром или подругой. — Большинство, — повторил он. — Или их встречает кто-то из местных. Это бывает? — Нет. — Никогда? Пауза. Слишком долгая. — Иногда. Если гость уже был здесь, знает кого-то. Он кивнул — не записал ничего, просто кивнул. Сменил угол: — Лукин бывает за стойкой? Маленькая пауза. Она не успела её скрыть. — Иногда. Если нас нет. — Часто? — Нет. Он кивнул снова — как будто она подтвердила то, что он и так знал. Достал из папки листок, положил на стойку. — Лукин дал мне журнал. За последние два сезона. В записях нет заселения Ветровой. Ни номер, ни дата, ни оплата. Светлана посмотрела на листок. Это была копия страницы — той самой, у которой был её почерк в других строчках. Копия. Кто-то снял её заранее. До того, как запись убрали из журнала. Значит — кто-то знал, что она исчезнет. Или хотел сохранить доказательство для себя, пока ещё было можно. Этот человек не пошёл с копией к Трошину. Не пошёл к Лукину. Может, потому что понимал: эти двое — часть того, что нужно доказывать. Держал бумагу. Прятал. Ждал — чего-то, кого-то. Теперь копия лежала перед Мазуровым. Значит — что-то произошло. Либо этот человек всё-таки отдал. Либо Мазуров нашёл сам. — Случается, — сказала она. — Иногда записи теряются, если гость рассчитывается наличными и не берёт квитанцию. — Часто такое бывает? — Нет. — Значит, редкое совпадение. — Он убрал листок обратно. — Или чья-то работа. Он достал из кармана визитку — простую, с телефоном и именем — и положил на стойку. — Если что-то вспомните — любая деталь — позвоните. Вышел. Опять без «до свидания». За окном прошли туристы — та же московская пара, сегодня с рюкзаками, шли к тропе. Девушка что-то объясняла, указывала в сторону леса. Хорошее утро, солнечное. Светлана взяла визитку. «Мазуров А.И.», должность, ведомство, московский номер. Простая, без лишнего. Она не выбросила её. Не положила под журнал — убрала в карман джинсов, ближе, так, чтобы не нашли случайно. Потом стояла у стойки и слышала, как он разговаривает с Дашей в коридоре — коротко, без интонации. Даша отвечала быстро и немного виновато, как она всегда разговаривала с людьми, которые ей не нравились. Светлана подумала: Владислав сказал «если придёт — скажи мне». Уже второй раз. Она не сказала. Ни вчера, когда он приходил с вопросом про Новикова. Ни сегодня — про Карину. Визитка лежала в кармане. Это был уже второй предмет, о существовании которого Владислав не знал. Маленькая деталь. Наверное. Лукин появился через семь минут — пришёл с улицы, вошёл через служебный вход. Сразу к ней. — Ну как? Опять приходил? — Да. Спрашивал про Ветрову. Лукин замер на долю секунды. Потом: — И что ты? — Сказала — не помню. — Хорошо. — Он кивнул медленно. — Про что ещё спрашивал? — Про журналы. Про учёт. Кто заполняет при заселении. — И всё? — И всё. Лукин посмотрел на неё. У него был взгляд, которым он смотрел, когда проверял — не то что сказали, а то, что не сказали. Светлана выдержала его без лишних слов. — Если он снова придёт — сначала ко мне. Как я и говорил. — Понятно. Он ушёл. Она слышала, как он звонит кому-то уже в коридоре — не зашёл в кабинет, позвонил прямо на ходу. Голос снизился до неразборчивого. Она закрыла журнал. Положила под стойку. Не заперла. Ночью она не спала. Было около часа. Деревня затихла — собаки замолчали, свет у Нины погас ещё в одиннадцать. Светлана лежала и смотрела в потолок. Думала про почерк Лукина. Про копию у Мазурова. Про то, кто её сделал. Про то, что этот человек был достаточно умным, чтобы сохранить доказательство, — и достаточно испуганным, чтобы больше ничего не сделать. Кто-то в деревне держал эту бумагу — и не знал, что с ней делать, как не знала сейчас Светлана. Потом услышала что-то со стороны двора — тихий скрежет, потом удар, как будто металл о металл. Не ветер: ветра не было. Равномерно, с паузой между звуками. Она встала. Взяла фонарик с полки у двери. Вышла на крыльцо. Темнота была плотной — луна закрыта тучами, уличный фонарь у забора давал только тонкий жёлтый круг на земле. Двор стоял тихий. Светлана стояла на ступенях и слушала. Ничего. Потом ветер тронул берёзу у забора — листья, мгновение, тишина. Она сошла с крыльца. Прошла через двор, трава влажная под ногами. Дверь сарая закрыта, как обычно. Окна гостевого дома тёмные — только в одном, на третьем этаже, горел свет: москвичи или кто-то из рыбаков читает. Остальное — темнота. Она пошла к мусорным бакам за гостевым домом. Трава у бака была примята — свежо, ещё не распрямилась. Она посветила фонарём: полоса шириной в шаг, от угла здания к баку. Кто-то здесь стоял. Недавно. Коты были — три штуки, сидели на крышке, смотрели на неё жёлтыми глазами не двигаясь. Но коты не приминают траву полосой в метр, они не ходят строем. Она посветила на землю у бака. На краю крышки — смазанный отпечаток ладони. Кто-то открывал бак. Или прислонялся к нему. На земле у бака лежал смятый лист бумаги. Она подняла его. Расправила под светом фонаря. Это была страница из журнала заселения. Формат тот же, шрифт тот же — только бумага чуть другая, будто копия, снятая с оригинала. В верхней строке — «Ветрова К. А.», дата, номер, стоимость. Кто-то пытался это выбросить. Не сжечь, не разорвать — бросить в мусорный бак во дворе гостевого дома. Может, в последний момент передумал. Может, испугался держать. Светлана стояла в темноте и думала: это то же самое, что у Мазурова на листке. Запись о Карине, которой нет в журнале. Только эта — выброшенная. Кем-то, кто знает, что запись существует. Знает — и не знает, что с этим делать. Она не убрала лист сразу. Стояла, держала в руке. Смотрела на отпечаток ладони на крышке бака. Смотрела на тёмные окна гостевого дома. Кто-то пришёл сюда ночью, чтобы выбросить бумагу, которая его пугала. И не выбросил до конца — лист лежал на земле, не в баке. Либо ветер вынес. Либо он бросил, и рука разжалась слишком рано. Коты спрыгнули с крышки и ушли в темноту. Она убрала лист в карман. Постояла ещё минуту с фонарём, смотрела на тропу к забору, на кусты за баками. Никакого движения. Потом вернулась домой — и всю дорогу держала руку в кармане, пальцами на краю листа. Дома она не включила большой свет — только лампу у стола. Вынула лист. Вынула визитку из кармана джинсов. Положила рядом. Карина Ветрова. Запись, которой нет в журнале. Запись, которая лежала у мусорного бака. Она могла позвонить Мазурову прямо сейчас. Номер был перед ней. Набрать и сказать: я нашла лист, приходите. Это был бы простой разговор. Но тогда Владислав узнает — рано или поздно, деревня маленькая. И он спросит: почему ты не сказала мне сегодня, что он приходил. И послезавтра. И позавчера. Лукин утром спросит, всё ли в порядке — он всегда спрашивает. Если она отдаст страницу Мазурову, это выйдет наружу. Если спрячет — лист у неё. И тогда она держит доказательство, о котором знает, что оно доказательство. Она убрала визитку и лист в ящик стола, под расписание смен. Щёлкнула выключателем. Раньше она не говорила Владиславу что-то потому, что забывала или не считала нужным. Сейчас — не говорила потому, что не хотела объяснять. Потому что объяснение тянуло за собой другое объяснение. Потому что если она скажет про визитку, надо сказать про журнал. Если про журнал — про почерк Лукина. Если про почерк — про то, что она сама открыла журнал с целью проверить. Это было разное. Она понимала разницу. И понимала, что это уже началось — утром ей придётся решить, что делать с тем, что лежит в ящике стола. Лукину не отдаст. Трошину — тем более. Значит — либо Мазурову, либо никому. Второе казалось проще. Первое — правильнее. Между «проще» и «правильнее» она лежала в темноте и не спала. Она думала про Карину Ветрову. Четырнадцатое июля, номер первый, стоимость — её рукой, в колонке. Живая — имя, дата, цифра. Потом убрали. Аккуратно, как убирают пыль со стекла: протёрли — и нет. Деревня умела так. Убирала имена из разговоров, из журналов, из памяти — и продолжала жить, и туристы приезжали, и сезон шёл, и Нина угощала пирогами. Лист в ящике стола. Утром надо решить. Не «что с ним делать» — варианты она понимала. Надо было решить другое: кем она хочет быть после этого решения. Потому что каждый из вариантов что-то менял. И ни один не отменял того, что она уже сделала: открыла журнал, посмотрела почерк, не сказала Владиславу. Это уже было. Обратно не стирается. За окном деревня стояла тёмная, тихая, красивая. Туман лёг на реку — она не видела его, но знала, что он там. Каждое утро. Каждый сезон. Как будто деревня хочет, чтобы её не видели целиком — только красивую часть, только ту, что показывает Трошин.