Седьмая остановка

Адель любила тишину, которая возникала между ней и Викой, когда заканчивалась очередная беседа. Это некое особое состояние, когда они становились по-настоящему близки. В такие моменты Адель любила просто наблюдать за Викой: за тем, как её пальцы ловко крутили в руках сигарету, которая так и оставалась не зажженной, или как они, сидя рядом, делили одни наушники. Ей нравилась их маленькая традиция: после окончания уроков, неспешно брести к старому пятиэтажному дому, где жила Вика. По дороге они могли часами пинать носками кед мелкие камешки, обсуждая дурацкие шутки Ильи либо туманные планы на «время после школы».  Именно в такие моменты Адель чувствовала себя совершенно спокойно. Ей казалось, что если Вика идет рядом, иногда невзначай касаясь её плечом, то весь остальной мир перестаёт существовать. *** Адель с Викой по-прежнему проводили вместе много времени. Школа, коридоры и прогулки после занятий — всё шло своим чередом. Но Адель стала замечать изменения. Когда Шайбакова делилась последними школьными новостями — очередными глупостями Ильи или жалобами учителей — Вика улыбалась. Эта улыбка больше не достигала её глаз. Она появлялась и тут же гасла, будто Вике приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы просто казаться нормальной. Общие шутки, которые раньше понимали только они вдвоём, теперь вызывали неловкое молчание. Вика больше не поддерживала разговор, лишь тихо кивала, отводя взгляд. Теперь всё было иначе. Стоило Адель предложить Вике послушать музыку, как та мягко отказывалась: «У меня голова болит, хочу побыть в тишине». Однажды вечером, когда они шли по дворам к дому Вики, уже начинало темнеть, окрашивая серые панельные дома в синеватые оттенки. Стало прохладнее, и Адель, почувствовав, как её знобит, протянула руку, чтобы взять Викину, переплести пальцы, как они делали это уже несколько раз. Но пальцы Вики оказались холодными. Через мгновение Николаева мягко высвободила свою руку и спрятала её глубоко в карман своего широкого худи. — Холодно, — пояснила она, даже не посмотрев на Адель. — Пальцы совсем холодные. Адель почувствовала как внутри что-то неприятно сжалось. Экран телефона перестал светиться её именем. Вика стала отвечать на сообщения часами, а то и вовсе через дни. Например, Адель могла написать длинный рассказ о том, как прошел её день, а в ответ получить всего пару слов. Что-то вроде «ясно» или «я занята, потом напишу». Но это «потом» никогда не наступало. Адель знала, что Вика была занята, но не настолько же. Вика всё чаще начала находить какие-то предлоги, чтобы уйти домой сразу после уроков. То она говорила, что у неё резко заболела голова, и ей нужно идти отдыхать. То ссылалась на то, что дома её срочно ждут.  Адель не понимала, что могло произойти, почему их дружеское отношение начало так сильно меняться. *** Последним уроком был английский, но пожилая учительница, сославшись на плохое самочувствие, отпустила класс на пятнадцать минут раньше. Так они и оказались в классе вдвоем на дежурство.  В классе было так душно, что казалось, воздух совсем застыл. Пахло сырой землей из цветочных горшков, которые уже давно никто не поливал толком.  Адель стояла у доски, усердно терла её мокрой тряпкой. Меловые записи с временами английского размазывались по зелёной поверхности, а вода, которой она смочила тряпку, стекала по её рукам, оставляя мокрые пятна на чёрной кофте. Но все её мысли были прикованы к Вике, которая стояла у окна. Она стояла к Адель спиной, сжимая в руке пластиковую лейку. — Вика, — не выдержала Адель. Вика не шелохнулась, только струйка воды из лейки на секунду прервалась, а затем потекла снова. — Вик, поговори со мной, пожалуйста, — Адель сжала руки в кулак, — Мы так и будем делать вид, что ничего не происходит? Викина спина, обтянутая тем самым новым темным худи, казалась каменной.  — Нам не о чем разговаривать, Шайбакова, — глухо отозвалась Вика. Она не повернулась. — Занимайся доской. — Перестань называть меня по фамилии. Что происходит, Вик? Я что-то сделала не так? Скажи мне. Николаева перестала поливать цветы и медленно повернулась к Адель. Под глазами залегли тёмные круги. Взгляд был колючим. — Я помочь тебе пытаюсь… Я же вижу, что ты опять закрылась. Я не могу смотреть, как тебе плохо.  — Не надо меня спасать. — Вика… — Тебе просто скучно было, да? Решила снова развлечься за мой счет?  — Что ты несешь вообще? — у Адели перехватило горло.  — Ты сейчас правда про какую-то игру затираешь?  — Да потому что это и есть игра! Ты боишься всего, Адель. Ты за руку меня берешь только ночью, когда на улице никого нет. В школе шарахаешься, стоит кому-то косо посмотреть. Ты до смерти боишься своей матери, боишься, что про тебя опять слухи пустят, как в прошлый раз. Вика шагнула ближе. — Ты хоть раз сказала кому-то, кто я тебе? Хоть раз? — А что я должна была сказать? — спросила Адель. — Что мы друзья? Слова повисли в затхлом воздухе кабинета. Лишь произнеся их вслух, Адель почувствовала, насколько пусто они прозвучали. Лицо Вики, которое ещё мгновение назад пылало яростной обидой, вдруг побледнело. — Ты правда называешь это дружбой? — А как ещё? Николаева закусила губу и слегка кивнула. — Забей, — Вика отмахнулась. Вся её злость выгорела дотла, оставив серый пепел. — Нам реально не о чем разговаривать. Занимайся доской. Шайбакова схватила её за руку, пытаясь удержать на месте. — Вик, я не совсем понимаю…  Николаева медленно перевела взгляд на руку Адели, которая сжимала её запястье. Мокрые пальцы Шайбаковой оставляли на рукаве худи тёмные влажные пятна.  — Не понимаешь? — шёпотом спросила Вика. — Или просто делаешь вид?  Если это была просто игра, то почему всё это казалось таким настоящим? Почему она замирала, когда пальцы Вики касались её кожи, оставляя на шее следы? Зачем она заводила будильник на шесть утра и ехала так далеко, только чтобы успеть купить подарки и увидеть, как на секунду теплеет её хмурый взгляд? Блять. Ну зачем это всё? Адель не могла понять, когда эта агрессивная брюнетка так прочно засела у неё в голове. Теперь всё — каждая мелочь, любая песня, вечерний туман — вело только к ней. От этого становилось страшно до дрожи. Николаева медленно, палец за пальцем, сама разжала руку Адель на своем запястье. На темной ткани худи остался влажный след от мокрых пальцев Шайбаковой. — Ты сама не знаешь, чего хочешь, Адель, — тихо сказала Вика. — Ты боишься того, что между нами. — Ты сама ещё недавно ненавидела всё это. Не делай вид, будто всегда знала, что чувствуешь. На мгновение в кабинете возникла такая звенящая тишина, что из улицы донесся далекий гул проезжающих машин.  Вика подошла ближе, наклонилась к её уху и прошептала грубо: — Но знаешь, в чём разница между нами, Шайбакова? — её голос дрогнул, — Я этот свой страх переступила ради тебя. Я позволила себе быть слабой рядом с тобой. А ты так и осталась трусихой, которая использует людей, чтобы согреться. Адель резко отшатнулась. Внутри всё мгновенно вспыхнуло яростью. Защитная маска, которую она так долго выстраивала, разлетелась в щепки. — Использует? Я терпела весь твой ужасный характер, все твои бесконечные загоны и эту уёбищную гомофобию! И теперь я, блять, во всём виновата?!  — Мне просто нужно было, чтобы ты хотя бы раз руку мою не отпускала, когда на нас люди смотрят. — Ты сама полгода назад плевалась при виде таких, как мы! Ты сама орала, что это мерзость. А теперь что, построила из себя святую мученицу? — ослепнув от гнева, заорала Адель, хрипло дыша. — Адель… для тебя «мы» — это просто позор, да? — Да, блять, позор! Тебе легко теперь пиздеть, Николаева. А мне каково? Ты думаешь, я хочу чтобы меня опять в школе пальцем тыкали и слухи пускали, как в прошлый раз? — Адель закусила губу, её уши покраснели. После шепотом она проговорила: — Я не хочу, чтобы из-за тебя меня снова ненавидели.  Викино лицо перекосило от острой боли, словно Адель полоснула её ножом по живому. Пол года назад Вика сама ненавидела таких, как они, считала это мерзостью, а сейчас стояла здесь и доказывала, что у них больше чем дружба.  — По прошлым своим шлюхам страдаешь, Шайбакова? — сказала еле Вика, сдерживая слёзы. — Я свою гомофобию в глотку себе засунула, чтобы ты грелась об меня, когда тебе скучно было. Шайбакова отвела взгляд. — Ты эгоистка, Адель. Вика отошла, сгребла с парты свой рюкзак и рванула лямку. Адель рванулась за ней, но подошва скользнула по мокрому линолеуму. Нога с размаху влетела в пластиковое ведро: грязная мыльная вода лужей хлынула во все стороны, а мокрая тряпка с глухим шлепком отлетела прямо к ногам Вики, перечеркнув чистый пол. — Бляя… — выругалась Адель. Николаева не обернулась на грохот, напротив вылетела в коридор и захлопнула дверь кабинета. Тогда, стоя у перевёрнутого ведра, Адель была уверена, что это просто очередная склока. Она решила дать Николаевой пару дней остыть, а потом нормально поговорить. Но Вика просто пропала. Первые два дня Адель ещё держала вид, что всё под контролем.  «Прогуливает» — думала она, глядя на пустую парту у окна. Вика и раньше могла не прийти день-два, когда всё надоедало. Адель нарочно не писала первой, давя в себе гордость. На третий день Адель сломалась. Достала телефон и отправила короткое: «Вик, прости меня. Давай встретимся?» Ответа не последовало. Даже прочтения — одна серая галочка в мессенджере. Звонки то сбрасывались, то сразу уходили на автоответчик. К концу первой недели вина Адель превратилась в густую панику. На уроках учителя всё чаще хмурились над журналом: — Николаева до сих пор отсутствует. Шайбакова, вы же общаетесь, что с ней? — Я не знаю, — отвечала Адель, уткнувшись в тетрадь, чтобы никто не заметил, как у неё дрожат губы. Одноклассники шептались по углам, сочиняя идиотские версии, а Адель не находила себе места. Каждый вечер, засыпая, она снова видела лицо Вики в тот момент, когда орала на неё. Вина выжигала Адель изнутри.  На второй неделе ей стало плевать на школьный позор. Она начала ходить к Вике домой. В первый раз поднялась на четвёртый этаж и долго, до онемения пальцев, долбила в закрытую дверь. Во второй раз дверь открыла мать Вики — выжатая, с потухшими глазами. Она даже на порог Адель не пустила.  — Не приходи пока, — сказала она. — Вика не хочет никого видеть… Ей плохо. — Пожалуйста, передайте ей, что я...  — попыталась вставить Адель, но дверь хлопнула прямо перед лицом. По вечерам окна Викиной квартиры оставались чёрными. Адель торчала во дворе часами, задирала голову, вглядывалась в эту темноту и чувствовала, как внутри разрастается ужас. Тишина вокруг Вики была уже не про обиду.  Один раз Адель даже перехватила Илью посреди коридора. Схватила его за рукав куртки и заглянула в глаза: — Илья, блять, ты видел Вику? Она тебе отвечает? Илья мрачно отвёл взгляд, дёрнул плечом. Его обычная весёлость куда-то делась. — Не знаю я. Мне она тоже не отвечает. Ты что ей там наговорила на дежурстве, а? Две недели этого удушающего ожидания. Две недели Адель бродила как тень, сжимая в кармане телефон, который так ни разу и не ожил от Викиного сообщения. Она стояла на грани и была готова вывернуть правду наизнанку перед кем угодно, лишь бы всё вернуть. *** Мать сидела за кухонным столом. Прямо перед ней, на лакированной столешнице, лежала общая тетрадь в красной обложке. Та самая, которую Адель всегда засовывала на самое дно рюкзака, под учебники и ворох старых черновиков. Тетрадь была раскрыта где‑то посередине. Толстый чёрный маркер прожигал взглядом каждую строку, проступая сквозь бумагу. Имя "Вика" было обведено так много раз, что лист в этих местах почти превратился в решето. Вокруг — обрывки мыслей, дурацкие стихи и болезненные фразы о том, как сильно её тянет к этой колючей брюнетке. Адель знала: это уже давно перестало быть любовью. Это была зависимость, от которой не хотелось спасаться. Мать медленно подняла голову. В её взгляде не было ни тени крика — там было хуже. Омерзение, вперемешку с разочарованием.   — Адель, — голос матери звучал пугающе тихо, но от него по спине побежали мурашки. Она безошибочно ткнула ухоженным пальцем в разворот тетради. — Мы переехали ради того, чтобы ты в новом городе опять за своё взялась? Снова эту гниль в дом тащишь? — Мам, отдай... — Адель сделала шаг вперёд и протянула дрожащую руку, но мать со всего размаха захлопнула тетрадь.  — Что отдать? — Она подскочила со стула и швырнула тетрадь прямо в лицо Адель. — У тебя совсем крыша съехала, сука?! Кто эта ободранка? Вика?  — Не смей её так называть! — Заткнись! — мать с силой ударила ладонью по столу. — Ты никуда больше не пойдёшь. Из дома выпускать не буду, пока вся эта дурь из твоей башки не выветрится! Ты у меня нормальной будешь, поняла?  — Да пошла ты! — выкрикнула Адель. — А может я хочу чтобы у меня была нормальная мать и не лезла ко всем мужчинам подряд? Адель резко развернулась, полностью игнорируя крики матери, летевшие ей в спину, и рванула к выходу. Схватила куртку и выскочила в подъезд.  Ей нужно было увидеть Вику. Сказать, что теперь ей наплевать на всё, лишь бы Вика не смотрела на неё этим пустым взглядом. Адель мчалась по темнеющим улицам, захлёбываясь холодным воздухом. Кеды шлёпали по асфальту, бок пронзала резкая боль, а перед глазами снова и снова возникало лицо Николаевой, перекошенное от боли в душном кабинете английского. Она неслась к той самой старой пятиэтажке, с одной мыслью — успеть. Чтобы Вика её выслушала. — Прости меня, Вика… блять, нет. Мне жаль, я плохо поступила… — пытаясь отработать свою речь произнесла Адель в пустоту. Шайбакова мельком увидела, как Николаева сидела на крыше выдыхая дым от сигарет.  Адель сразу влетела в тёмный подъезд пятиэтажки и плечом чуть не выбила хлипкую дверь. Сердце колотилось в горле, глушило всё вокруг. Она неслась вверх по бетонным ступеням, перескакивая через две сразу, перед глазами уже плыли круги от бешеной одышки. На пятом этаже дверь на чердак оказалась приоткрыта: металл перекошен, замок выдран. Из чёрного проёма хлестал холодный ветер. Адель пролезла в узкий проход и выскочила на крышу. Вечерний город лежал внизу грязным ковром из фар и жёлтых окон панелек. Вика стояла на самом краю рубероидной крыши. Широкое тёмное худи вздувалось от ветра, из-за этого она казалась ещё более хрупкой и размытой в сумерках. Рюкзака при ней не было, руки спрятаны так глубоко в карманы, что даже пальцев не видно. Она просто смотрела вниз, на серый асфальт двора. — Вика? — взвыла Адель, срывая голос. — Не подходи. — Вик, пожалуйста, отойди оттуда! — Адель медленно сделала шаг вперёд, вытянув дрожащие руки. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём. — Пожалуйста… Я такая дура, Вик! Мне плевать теперь, пускай все ненавидят, пялятся, мне похуй! Мне вообще на всё похуй, слышишь?! Я не могу без тебя. Вика наконец полностью повернулась к ней лицом. Носки к самому краю бетонной плиты, дальше сразу обрыв. На губах появилась слабая уставшая усмешка. — Ты опять за своё, Адель, — сказала она, и в глазах вспыхнули слёзы, которые она так долго держала. — Опять прибежала, потому что тебе страшно. Прости, у меня внутри ничего не осталось.  — Вика, нет, подожди, — закричала Адель, мозг просто выключило от этого парализующего ужаса. — Ты опоздала, — прошептала она. — Я люблю тебя, слышишь?!  Николаева встретилась с ней взглядом. — Опоздала. И прежде чем Адель успела добежать, Вика просто спокойно шагнула назад. Адель долетела до края, рухнула на колени, сдирая ладони о колючий рубероид, и отчаянно потянулась рукой вниз. Поймала только свистящий ночной воздух.