Желание.

За окном место, где ночью поднялся и исчез бугорок, ничем не отличалось от остального двора. Трава стояла ровная, мокрая от утренней сырости, яркая после дождя, живая до неприличия. Софа занавесила окно полотенцем, но Даня всё равно поворачивал голову туда, где ткань отходила от рамы, и смотрел не на двор, а на угол света под подоконником. — Закройте лучше, — он сидел на полу и держал руки ладонями вверх. — Я не хочу видеть, как оно умеет делать красиво. Софа подоткнула полотенце книжкой с расписанием фестиваля. Та съехала, она поставила сверху кружку Димы, ту самую, с треснутой ручкой и пятном от маркера на донышке. Кружка стала неподъёмной вещью для пустой комнаты. — Так? — Софа не повернулась к нему, пальцы задержались на ручке кружки. — Или ещё чем-нибудь придавить? — Не его кружкой, — Даня сказал и тут же закрыл рот, словно слово “его” резануло изнутри. — Уберите. Пожалуйста. Мирослав снял кружку и поставил на стол рядом с листом "Дима был". Раньше он сделал бы это аккуратно, чтобы не звякнуло. Теперь звук был нужен: маленький, бытовой, доказывающий, что вещи ещё подчиняются весу и дереву. Даня слушал этот звук с закрытыми глазами. Когда открыл, взгляд остался не здесь. Он посмотрел на свои ладони и медленно развёл пальцы, проверяя, не осталось ли между ними земли. Её не было. Кожа была красная, распаренная, чистая до боли. Под ногтями всё равно темнели тонкие полосы, которых не брал ни мыло, ни щётка, ни Софино упрямое “ещё раз”. — Я чувствую её, — Даня поднял большой палец и провёл по подушечке другого. — Не вижу. Чувствую. Под кожей осталось. Софа хотела сказать “это пройдёт”, но посмотрела на листы и сдержалась. В этой комнате такие фразы становились оскорблением. — Тогда не трогаем руки без нужды, — она взяла новый лист и написала: земля ощущается даже после мытья. — Не проверяем каждые пять минут. Проверка тоже может стать наказанием. Даня кивнул и спрятал ладони под колени, хотя сам просил держать их на виду. Мирослав увидел движение, но не поправил. Он знал, как выглядит человек, который пытается не развалиться от собственного тела. Софа три раза меняла воду в пластиковом тазике, потом поставила его под раковину, потому что смотреть на серую муть в комнате больше никто не мог. Даня сидел у стены, на полотенце, пальцы держал на коленях ладонями вверх, приучая себя не прятать их даже от себя. Кожа стала красной от мыла, подушечки пальцев побелели, на запястьях остались старые следы цепочки и новые полосы от того, как он зажимал руки, пока пытался не вспоминать землю. Под ногтями всё равно темнели тонкие тени. На стенах висели листы. Раньше они спасали. Сейчас они напоминали комнату, где люди договорились не сходить с ума по очереди и всё равно не успели. "Влад был" "Илья был" "Дима был" "Дима клал четыре ложки сахара и говорил, что две" "Дима называл суп личностью" "Дима помнил меня" "Я помню, как он умер" "Оно скажет, что это был я" "Даня был там, но Даня пытался остановиться" Даня всё чаще смотрел на последнюю строку. Читал, переводил взгляд на руки, возвращался к строке и молчал. Мирослав стоял у двери. Не входил дальше, чем разрешили. Софа сидела на полу у стола, с камерой на коленях и телефоном, который лежал рядом экраном вниз: она больше не хотела видеть уведомления, потому что любое пустое окно чата теперь могло стать местом, где ещё вчера был живой человек. — Прочитай, — Софа протянула Дане лист, где она переписала всё крупнее. — Не вслух, если не можешь. Глазами тоже считается. Даня взял бумагу аккуратно, чтобы не касаться строк о Диме. Провёл взглядом до конца, остановился на “пытался остановиться” и криво усмехнулся. Усмешка не была чужой, от неё у него дрогнул подбородок. — Я помню, как не остановился, — Даня положил лист на колени и зажал его тканью штанов. — Это громче. — Громче не значит правдивее, — Софа потянулась к маркеру, но не стала ничего дописывать. — Ты сам это говорил про рацию. — Я тогда ещё не помнил, как закапывал Диму. Мирослав сделал шаг и замер. Даня даже не повернулся, но плечи у него подались вперёд, движения он почувствовал кожей. — Не подходи. Если сейчас подойдёшь, мне станет легче. А я не имею права, пока помню Диму. Мирослав вжал пальцы в край косяка. Дерево под ногтями оказалось шершавым, и это помогло удержаться лучше любого правила. — Я здесь, — Плахотя поднял руки. — Не ближе. — Я знаю, — Даня поднял глаза на стену. — Поэтому и хуже. Софа закрыла крышку маркера зубами, спохватилась, вытерла пластик рукавом и бросила его на стол. Раньше Дима сказал бы, что санитарные нормы ушли из чата. Сейчас никто не сказал. От этого пустота стала видимой. — Будем читать по кругу, — Софа взяла первый лист. — Влад был. Илья был. Дима был. Не потому что это работает идеально. Потому что ничего лучше у нас нет. — У нас есть продавец, — Мирослав произнёс после паузы. Софа подняла на него глаза. — У нас нет продавца, — она поправила ремень камеры, хотя он лежал на полу. — У нас есть пустое место, где стояла лавка, три человека, которые не помнят мужчину, и твоя память о фразе “возвращает то, чего не хватает”. Отличная база для спасения мира, если мир не против канцелярии. — Мы говорили о нём при Дане. Даня медленно сжал лист коленями. — Я слышал? — он спросил, не глядя на них. — Ты был в ванной, — Софа ответила, но уверенности в голосе не хватило даже ей самой. — Потом в комнате. Потом... Дань, после Димы мы все говорили кусками. Я не знаю, что ты слышал. — Значит, оно слышало, — Даня провёл большим пальцем по красной коже у ногтя. — Если я слышал. Мирослав почувствовал, как в комнате меняется воздух. Мысль встала между ними: они искали продавца, а Оно могло искать вместе с ними. Через Данины уши, его память, каждый обрывок, который они произносили вслух. Софа молча поднялась, дошла до двери ванной, открыла. Пусто. Проверила кухню. Пусто. Вернулась в комнату, пересчитала взглядом листы, стол, тумбочку, первый кулон в контейнере, Данины руки, Мирослава у двери. — Дверь закрыта? — она спросила. Мирослав обернулся. Дверь в коридор была не заперта. Прикрыта. До этого она была закрыта. Даня посмотрел на неё, потом на свои руки. Лист соскользнул с колен на пол. — Я не вставал. Софа шла к двери. На пороге, у самой щели, на полу темнел след. Что-то серое, растёртое подошвой. Он вёл наружу и обрывался на первой ступени, где деревянный настил был сухой и чистый. — Мы снова говорили вслух, — Софа подняла камеру и тут же опустила. Техника в её руках впервые показалась беспомощной. — Мы стояли в комнате с ним и вслух обсуждали человека, который продаёт желания. Мирослав посмотрел на Даню. Тот сидел у стены, не двигался, но лицо стало ровным от усилия удержать себя в одном месте. — Привяжите меня, — Даня произнёс глухо. — Нет, — Софа ответила раньше Мирослава. — Тогда закройте дверь снаружи. — Нет. — Соф. — Нет, — она подошла к нему, присела на расстоянии, руки положила на свои колени, чтобы он видел каждое движение. — Мы не будем делать из тебя вещь, которую надо запирать. Это его язык. Не наш. — А если я уйду? Софа замолчала. Мирослав хотел ответить, что не уйдёт, но не имел права. Даня это понял и усмехнулся без сил. — Вот, — он посмотрел на свои руки. — Даже соврать нечем.

***

Снаружи люди ещё таскали ящики, кто-то ругался у входа из-за мокрых баннеров, на кухне внизу хлопала дверь холодильника, но комната держалась отдельно, как закрытая коробка с плохим воздухом. Софа выставила на стол три бутылки воды, аптечку, чистые полотенца, камеру и телефон на запись, потом долго смотрела на этот набор и убрала аптечку под стол. После Димы любой предмет для помощи выглядел поздним. Мирослав не сказал ей этого. Она и сама знала: по тому, как задвинула коробку ногой и оставила крышку приоткрытой. Даня попросил не трогать руки. Потом попросил вымыть. И опять не трогать. Софа наполнила таз, пододвинула ближе и села напротив, не касаясь, пока он сам опускал пальцы в воду. Вода розовела от разодранной кожи вокруг ногтей, от мыла, от земли, которую он выскребал так долго и всё равно не мог вытащить из памяти. Мирослав стоял у двери и считал, как Даня проводит большим пальцем под ногтем указательного: раз, второй, третий, до красноты, до дрожи. — Хватит, — Софа положила ладонь на край таза, не на его руку. — Кожа сейчас сотрётся. — Пусть, — Даня смотрел в воду, где по поверхности плавали серые разводы. — Она хотя бы не Дима. Софа закрыла глаза на секунду, открыла и придвинула полотенце. — Руки сюда, — она кивнула на ткань. — Не потому что чисто. Потому что дальше будет хуже. Даня вытащил руки. Вода стекла с пальцев на полотенце, оставила тёмные точки. Он смотрел на них внимательно, каждая могла сложиться в слово. Мирослав сделал движение к столу за вторым полотенцем, но Даня поднял взгляд раньше, чем он успел дойти. — Не ты, — губы у него дрогнули. — Пожалуйста. Если ты сейчас будешь заботиться, я сорвусь к тебе и забуду, что он лежал на полу. Я не хочу забывать. Мирослав остановился у стула. Софа сама взяла полотенце и бросила ему на плечо. — Стой с ним, если руки надо куда-то деть, — она сказала, не глядя. — Польза минимальная, но вид занятой. Даня хрипло выдохнул. Не смех, но его тень. Потсмотрел на листы и ткнул мокрым пальцем в строку "Дима помнил меня". — Он правда помнил? — голос был ровным, но в нём не было устойчивости. — Или мы это написали, потому что так легче? — Правда, — Мирослав ответил у двери. Даня перевёл на него взгляд. — Откуда ты знаешь? Мирослав мог сказать: потому что видел, потому что слышал, потому что Дима до конца звал тебя. Ни одно слово не подходило. Дима был человеком, а не доказательством, и всё, что Мирослав мог дать сейчас, звучало жалко. — Потому что он возвращал тебя не ко мне, — Мирослав наконец произнёс. — К себе. Даня опустил голову. Пальцы на полотенце сжались. — Вот поэтому его и нет. Софа взяла маркер. Не спросила, надо ли. Написала ниже прежних строк: "Дима возвращал Даню к себе" Даня смотрел, как буквы появляются на листе, и молчал, Мирослав начал бояться, что эта фраза что-то в нём сломала окончательно. Потом Даня поднял руку и сам добавил, неровно, почти царапая бумагу: "не к Мирославу" Маркер выпал из пальцев. Софа подняла его с пола и закрыла колпачок. На этот раз не зубами. — Я запомню, — Даня сказал в лист. — Если это я. Если не я, пусть хотя бы бумага помнит.

***

К полудню Софа нашла ещё старые кадры с лавкой. Фестиваль на заднем плане, люди у палаток, коробка с открытками, край вывески, чужие плечи, пёстрые браслеты на чьей-то руке. Мужчины-продавца видно не было, но на одном кадре в углу торчал край деревянного прилавка, а рядом висели цепочки. Плахотя узнал место по грязной жёлтой лампе над палаткой и по старому коврику под ногами: тогда он ещё раздражённо подумал, что человек продаёт украшения так, словно собирает их на помойках после чужих свадеб. — Здесь, — он ткнул пальцем в экран и тут же убрал руку, потому что на ногте увидел тёмную полоску. Не землю. Просто тень. Но пальцы сами сжались. — За площадкой. Между керамикой и старыми значками. — Вчера там стояла палатка с мёдом, — Софа увеличила кадр, изображение рассыпалось. — Я помню, потому что женщина дала мне попробовать что-то с облепихой и сказала, что у меня лицо человека без витаминов. — Она права, — Даня произнёс из угла. Софа резко повернулась к нему. Даня сидел у стены, руки на полотенце, лицо серое, но взгляд свой. Он смотрел не на них, а на экран камеры у Софы в руках. — Это я сказал, — он устало уточнил. — Не он. Если что, я всё ещё умею быть грубым к твоему авитаминозу. Софа прижала камеру к груди и впервые за утро не нашла, как ответить. Мирослав смотрел на Даню и чувствовал две вещи: облегчение от его живого голоса и стыд за облегчение, потому что рядом висела строка Дима был. — Не радуйтесь сильно, — Даня отвёл глаза. — Я ненадолго. — Тогда говори, пока можешь, — Софа села напротив него, прямо на пол, хотя рядом был стул. — Что чувствуешь, когда мы говорим про лавку? Даня провёл большим пальцем по краю полотенца. Ткань зацепилась за сухую кожу. — Тянет. Мирослав напрягся. — К кулону? — К выходу, — Даня закрыл глаза. — Нет. К месту. Не ногами даже. Мыслью. Там остался ответ, который нельзя вам отдавать. Оно злится, что вы ищете. — Оно слышит нас? — Софа спросила тише. Даня открыл глаза. — Оно живёт во мне. Конечно слышит. После этой фразы они перестали обсуждать продавца вслух. Софа написала на листе: ищем молча" После этого молчание стало не безопасностью, а новым способом слышать. Софа перестала произносить “продавец”, Мирослав перестал вслух перечислять приметы, Даня перестал спрашивать, что они ищут. Зато вещи начали выдавать их сами. На столе лежал старый кадр с фестиваля, и угол палатки на нём темнел сильнее, чем весь остальной снимок. Край деревянного прилавка выползал из изображения, хотя Софа клялась, что утром там была чужая спина и связка браслетов. — Не говори это слово, — Даня сидел рядом с миской, где под полотенцем лежал первый кулон, и смотрел на фотографию из-под опущенных ресниц. — Оно слышит не ушами. — Кто? — Софа спросила сухо, но руку с камерой не подняла. — Не знаю, — Даня провёл ногтем по шву на рукаве. — То, что в кулоне. То, что во мне. То, что стояло за прилавком. Вы всё ещё делаете вид, что это разные вещи, потому что так проще записывать. Мирослав снял фотографию со стола и перевернул лицом вниз. На обратной стороне, где минуту назад ничего не было, проступила тонкая серая линия, похожая на цепочку. Бумага сама потемнела по изгибу. Софа выругалась беззвучно, забрала снимок двумя пальцами и сунула в файл. — Отлично, — она застегнула файл и прижала к груди. — Теперь у нас фотография, которая пытается стать уликой против нас. Даня тихо усмехнулся, но звук оборвался. Он подался вперёд, потянулся забрать файл, и тут же сел обратно, зажав колени ладонями. — Я не хотел, — он быстро посмотрел на Мирослава. — Не хотел брать. Рука сама… — Я видел, — Мирослав не шагнул к нему. — Ты остановился. — Пока, — Даня выдохнул и побледнел от собственного слова. Софа достала маркер и написала на новом листе: если Даня тянется к материалам о продавце — убрать, но не стыдить. Потом подумала и дописала ниже: "продавца не обсуждать рядом с Даней, даже шёпотом" Лист пришлось приклеить у самого стола. Через несколько минут нижний край начал сам заворачиваться внутрь, закрывая слово “продавца”. Софа расправила его, приклеила вторым куском скотча и сказала в пустую комнату: — Не нравится — читай внимательнее. Даня посмотрел на неё с такой благодарностью, что Софа отвернулась первой.

***

Даня исчез через сорок минут. Софа на секунду вышла в коридор, чтобы поменять карту памяти, Мирослав стоял у стола и записывал на новом листе всё, что помнил о продавце: мужчина, старая палатка, кольца, открытки, фраза о возвращении, запах пыли и нагретого пластика. Даня сидел у стены и читал “Дима был” с таким упрямством, что Плахотя позволил себе на один вдох поверить: пока он читает, он здесь. Когда Софа вернулась, Дани у стены не было. Лист лежал на полу. На строке “Дима помнил меня” отпечатался влажный след большого пальца. — Нет, — Софа бросила карту памяти на стол и рванула к двери. — Нет, не так тихо. Нельзя так тихо. Мирослав выбежал следом. Коридор был пустой. На лестнице никого. На кухне пусто, у раковины капала вода, хотя кран был закрыт. В ванной на зеркале пальцем по запотевшему стеклу было выведено одно слово: "честно" Софа остановилась у порога, камера висела на шее и билась о грудь. — Это он? — Мирослав посмотрел на надпись. — Я не знаю, — она достала телефон, набрала Дане. Звонок пошёл в комнате, под кроватью. — Телефон здесь. Конечно, телефон здесь. Потому что нам всем надо пройти курс “как не быть идиотами при мистическом похищении тела”. Голос сорвался на последнем слове. Она отвернулась к раковине, включила воду, выключила и отвернулась от раковины. — Мы найдём его, — Мирослав сказал. — Не говори это таким тоном, — Софа вытерла лицо рукавом. — Ты сейчас звучишь как человек из плохого фильма, который ничего не найдёт. — Софа. — Я злюсь, потому что если перестану, сяду на пол и не встану. Не мешай системе. Они выбежали во двор. Свет после дождя был мутным, земля под домиком пахла сыростью и новой травой. Там, где Дима исчез, не осталось даже отличающейся зелени: трава выровнялась по цвету, по высоте, по направлению, ровная, неотличимая от весенней. Мирослав заставил себя не смотреть. Софа заметила и резко сказала: — Не туда. Сейчас не туда. Они обошли домик, служебный проход, старую дорожку к складу. У технического водоёма было пусто. У малой сцены кто-то собирал остатки кабелей, и Мирослав сжал кулаки, когда увидел место, где исчез Илья. Ни Дани, ни продавца, ни лавки. Площадка продолжала жить после любого кошмара, если кошмар не попадал в расписание. Даня вернулся сам перед сумерками. Он вошёл в комнату без шума. Софа как раз прикрепляла к стене новый лист: "Даня пропал на сорок минут" Телефон остался в комнате. На зеркале слово “честно”. Мирослав стоял у окна, пытаясь не смотреть на двор. Даня остановился у двери. Лицо было умыто. Волосы приглажены мокрыми пальцами. На губах мягкая, спокойная улыбка. На руках ни земли, ни крови, ни серой пыли, но кожа вокруг ногтей была красной, после долгого мытья холодной водой. В правой ладони лежал кулон. Такой же, как первый. Тёмная рамка, стекло, тонкая цепочка. Стекло было целым. Ни трещины, ни следа огня, ни потемневшего края. Вещь выглядела новой и старой одновременно, неприлично чистой для Даниных рук. Софа первой поняла. — Мирослав, назад, — она сказала, не двигаясь. — Не подходи. Мирослав не шевельнулся. Он смотрел на кулон и не мог понять, где внутри начинается страх, а где облегчение от того, что Даня вернулся живым. Даня улыбнулся шире. — Он сказал, что желание должно быть честным, Мир, — он поднял кулон на цепочке, и стекло поймало свет лампы. — В прошлый раз ты просил за него. Теперь я попрошу за тебя. — Даня, — Софа шагнула ближе, но остановилась, когда он легко качнул кулон в сторону. — Это не Даня, — Мирослав произнёс. Голос вышел хриплым. — Наконец-то ты различаешь, — Даня посмотрел на него с мягкой насмешкой. — Жаль, что поздно. — Где продавец? — Софа держала руки на виду, но подбородок подняла упрямо. — Что он тебе сказал? — Что люди всегда возвращаются за вторым, когда первый научил их хотеть правильно, — Даня провёл пальцем по целому стеклу. — И что честное желание звучит проще, чем оправдание. — Он дал тебе кулон? — Он продал, — Даня наклонил голову. — Или вернул. Разве это важно? Мирослав сделал шаг, не к Дане, к столу, где лежал первый кулон в контейнере. Софа тут же повернулась. — Не трогай старый. — Я не трогаю. — Проверяю не руки. Проверяю тебя. Даня рассмеялся тихо. Настоящий он после Димы так не смеялся бы. — Вот как, — он перевёл взгляд с Софы на Мирослава. — Теперь и тебя проверяют, Мир. Софа взяла со стола кружку и швырнула в него. Не в лицо. В руку. Кружка ударила по запястью, кулон дёрнулся на цепочке, но не выпал. Даня даже не поморщился. Улыбка осталась на месте. — Поздно, — он сказал мягко. И поднял второй кулон к губам. — Пусть Мирослав любит меня так же сильно, как я люблю его. Слова легли в комнату без грома, без вспышки, без треска стекла. Лампа не мигнула. Первый кулон в контейнере не шевельнулся. Софа выдохнула резкий, злой звук, кинулась вперёд, но Мирослав поймал её за плечо, скорее от инстинкта, чем от решения. И в этом движении случилось самое страшное. Ему стало легче. На миг. На короткий, ничтожный миг. Даня стоял перед ним живой, с кулоном в руке, с мягкой улыбкой, и внутри стихло то, что с момента смерти Димы царапало горло изнутри. Вина не ушла. Память не ушла. Но рядом с Даней стало тише. Мирослав отпустил Софу, с испугом от собственного движения. Она поняла по его лицу. — Что? — Софа повернулась к нему, не к Дане. — Мирослав, что? Он смотрел на свои руки. — Ничего. — Врёшь. Даня опустил кулон на ладонь. — Не ругай его, — он сказал Софе. — Ему впервые не больно. — Замолчи, — Мирослав поднял голову. — Видишь? — Даня улыбнулся. — Он злится. Значит, ещё держится. Никто не двигался несколько секунд. Второй кулон лежал у Дани на ладони целым, гладким, тёплым на вид, и от этого первый в контейнере казался старой ошибкой, которую можно списать на прошлую версию беды. Новый был хуже. Новый не выглядел испорченным. Новый обещал, что всё можно начать правильно. Мирослав услышал в себе эту мысль и едва не сел на пол. — Что ты сейчас подумал? — Софа спросила мгновенно. Он не хотел отвечать. Фраза была грязной для живого голоса. Даня стоял напротив и ждал с мягкой улыбкой, второй кулон свисал с пальцев, как маленький маятник. Мирослав посмотрел на листы с именами, но даже они не помогли. — Что этот не треснутый, — он выдавил. — Что с ним можно было бы… иначе. Софа закрыла глаза. Когда открыла, в них не было ужаса, рабочая злость, за которую она держалась как за перила. — Пиши. — Что? — Пиши это, — она ткнула пальцем в стол. — Пока оно не стало мыслью без хозяина. Мирослав взял маркер. На листе появилась строка: "второй кулон кажется чистым — ложь" Даня смотрел на надпись с интересом. — Не ложь, — он сказал ласково. — Возможность. — Возможности у нас закончились на Диме, — Софа забрала у Мирослава маркер и дописала: "если слово “возможность” звучит приятно — проверять" Мирослав хотел возразить, что приятного в этом ничего нет. Но вторая часть желания училась обходить прямые вопросы. Приятным было не слово. Приятной была секунда без внутреннего скрежета. Секунда, где Даня стоял целый, Софа молчала, Димина кружка не попадалась на глаза, трава за окном не означала могилу. Он взял лист сам и добавил: "тишина рядом с ним — не доказательство безопасности" Софа посмотрела на строку и кивнула. — Вот это оставь перед глазами. — Перед глазами и так всё, — Даня произнёс тихо. — Вы просто выбираете, от чего больнее смотреть. Софа шагнула ближе к нему, но не в его сторону — к кулону. Она протянула пластиковый контейнер от старого, пустой запасной, и поставила на край кровати. — В контейнер. Даня улыбнулся. — Он не кусается. — Люди тоже не должны. А мы видели, как работает “должны”. В контейнер. Несколько секунд он держал кулон на ладони. Мирослав чувствовал, как внутри тянется глупая, почти нежная просьба: не заставляй его, он устал. Она была не его. Или его. Софа, не глядя на него, сказала: — Мирослав, правило. Он заставил себя прочитать с листа: — Если мне хочется защищать его от Софы — проверить, кого именно я защищаю. Даня положил кулон в контейнер. Без спора. Это согласие испугало сильнее сопротивления.

***

Софа заставила Мирослава писать. Она схватила чистые листы, маркер, пододвинула ему стул и встала напротив с таким лицом, что спорить не получилось бы даже у прежнего Мирослава. Даня сидел на кровати, второй кулон лежал у него на ладони, цепочка стекала между пальцами. Первый оставался в контейнере на столе, под листом не трогать одному. Теперь таких листов требовалось два, но Софа не стала писать второй. Посмотрела на оба кулона и сказала: — Один яд не становится безопаснее, если рядом положить второй. Даня улыбнулся. — У тебя красивые формулировки. Дима бы оценил. Софа побледнела. Мирослав услышал, как у неё щёлкнула ручка маркера. — Имя Димы не трогай, — она произнесла без повышения голоса. — Он всё равно не отвечает. Мирослав дёрнулся, но Софа ударила ладонью по столу. — Пиши, — она не посмотрела на Даню. — Сейчас. Пока ты хочешь его ударить, а не обнять. Мирослав сел. Перед ним лежал чистый лист. Рука с маркером не слушалась. Он написал первую строку крупно, крупно, с дрожащим наклоном: "Мирослав = проверять" Софа кивнула. — Дальше. — Не верить облегчению, — Мирослав написал и остановился. Слова выглядели чужими, но почерк был его. — Ещё. Он выдохнул через нос. "Если рядом с ним легче — спросить, кто этого хочет" "Если хочется назвать его Даней — спросить имя" "Если Софа кажется лишней — остановиться" На последней строке маркер задержался. Софа заметила. — Написал? — она спросила. — Да. — Вслух. Мирослав поднял глаза. Софа стояла с камерой в одной руке, маркером в другой, и держалась прямо, не разрешая комнате развалиться. — Если Софа кажется лишней — остановиться, — он произнёс. Даня качнул кулон на пальце. — А если она и правда лишняя? Софа даже не повернулась. — Отлично. Он помогает нам проверять пункт. Мирослав дописал: "Если он причиняет себе боль — не отвечать любовью" Эта строка далась труднее остальных. Он ещё не знал, зачем она нужна, но рука сама нажала сильнее, чем требовалось. Даня посмотрел на неё и перестал улыбаться на пару секунд. — Жестоко, Мир. — Не называй меня так. — Тебе нравится. — Нет. — Пока нет, — Даня поправил цепочку на ладони. — Желание учится. Софа взяла лист, приклеила над старым правилом "Мир = проверить". Получилось две строки напротив друг друга, как два зеркала: "Мир = проверить" "Мирослав = проверять" Даня посмотрел на них, и на его лице вдруг мелькнула усталость. Он моргнул, пальцы разжались, второй кулон чуть не упал на одеяло. Мирослав подался вперёд, но Софа жестом остановила. — Имя, — она сказала. Даня сжал край простыни. — Даня, — голос был хриплым. — Даня. Дима был. Я помню, — он заметил кулон в своей ладони, побледнел и отшвырнул его на кровать. — Нет. Нет, что это? Софа подхватила полотенце и накрыла кулон, не касаясь. — Второй. Даня посмотрел на Мирослава. — Оно нашло? Мирослав кивнул. — И пожелало? Софа сжала край полотенца. — Чтобы Мирослав любил его так же сильно. Даня закрыл глаза. Пальцы пошли к лицу, но он остановил их на полпути и опустил на колени. — Значит, теперь и ты, — он сказал Мирославу. — Я здесь. — Это не ответ, — Даня открыл глаза. — Это удобная фраза. Я тоже был здесь, когда Дима умирал. Мирослав не нашёл, чем защититься. Софа взяла новый лист, пододвинула Дане, но тот покачал головой. — Не могу писать. — Тогда скажи. Даня смотрел на Мирослава долго. Потом произнёс: — Не верь ему, если он счастлив. Софа записала. — Ещё. — Если он скажет “люблю”, спроси кто. Маркер скрипнул по бумаге. Софа не подняла глаз. — Ещё. Даня сжал простыню обеими руками, глядя на накрытый полотенцем кулон. — Мирослав тоже теперь не всегда Мирослав. Мирослав отвернулся к окну. За стеклом темнело. Там, где земля скрыла Диму, трава стояла спокойная, ровная, живая.

***

Днём Мирослав проверял себя по мелочам. Мелочи стали хуже больших сцен. Крупные просьбы он ещё умел узнавать: “скажи, что любишь”, “назови меня Даней”, “возьми за руку”. Они стояли перед ним как открытые двери в пропасть. Но второе желание не ломилось через двери. Оно просачивалось в углы. В стакан, который хотелось подвинуть ближе к Дане. В одеяло, которое хотелось расправить на его плечах. В голос Софы, который начинал казаться грубее, чем был. В камеру, красная точка которой раздражала тем, что мешала хотя бы одной минуте не быть доказательством. Первым он поймал себя на Диминой кружке. Кружка стояла у листа "Дима был", и Мирослав подумал, что её надо убрать: Даня смотрит, ему больно, зачем держать это перед ним. Рука уже потянулась к ручке, когда Софа резко ударила маркером по столу. — Не трогай. — Я хотел переставить. — Зачем? Он посмотрел на кружку. На скол у края. На пятно маркера. На слово “Дима” на листе рядом. — Чтобы ему было легче. — Кому? Вопрос был простым. От него стало дурно. — Не знаю, — Мирослав убрал руку. — Мне показалось, что Дане. — А честно? — Мне показалось, что если кружки не будет, он перестанет смотреть. — И тебе тоже не придётся, — Софа дописала на край листа: "желание предлагает убрать память под видом заботы". — Не трогаем кружку. Даня лежал на кровати лицом к стене. Не двигался. Потом тихо сказал своим голосом: — Не убирай. Если мне станет легче без неё, я не узнаю, что потерял. Мирослав опустился на стул у двери. Второй кулон в контейнере не шевелился, но в комнате стало теснее. Позже он поймал себя на Софе. Она разговаривала с ним резко, заставляла читать правила, проверять каждое движение, и в какой-то момент мысль пришла ровной, усталой строкой: она мучает его. Даня бы успокоился, если бы она не лезла. Мирослав произнёс это вслух раньше, чем успел испугаться окончательно. — Я сейчас подумал, что ты мучаешь его. Софа замерла. Даня повернул голову, улыбнулся в подушку. — Хорошая мысль, Мир. — Плохая, — Мирослав сжал край стула. — Поэтому говорю. Софа подошла к стене и написала новую строку так крупно, что места хватило на половину листа: "если Софа кажется жестокой — желание ищет проход". — Читай, — она сказала. Мирослав прочитал. Потом ещё раз. Даня закрыл глаза и прошептал: — Бумага кричит громче вас. — Значит, бумага сегодня молодец, — Софа приклеила лист выше, туда, где Мирослав не мог не видеть. Мирослав ориентировался не по большим словам — с ними пока было проще, потому что большие слова стояли на стенах и пугали своим размером. Труднее оказались обычные вещи. Даня уронил карандаш, и Мирослав захотел поднять его первым. Даня поморщился от боли в разбитой коже вокруг ногтя, и Мирослав захотел принести крем. Даня попросил открыть окно, и Мирослав двинулся, но Софа сказала “сядь”, и он сел. После каждого такого движения приходилось писать, что именно хотелось сделать и почему. К вечеру стол был завален странными признаниями. "Хотел поднять карандаш — проверить, не ищу ли повод подойти" "Хотел открыть окно — проверить, не радуюсь ли просьбе" "Хотел дать воду — проверить, не хочу ли стать нужным" "Хотел сказать “я здесь” — проверить, кому обещаю" Софа читала их без жалости. Даня просыпался, смотрел на листы и закрывал глаза. Один раз сказал своим голосом: — Это унизительно. — Да, — Мирослав положил маркер на стол. — Но честно. — Не для тебя, — Даня провёл ладонью по простыне, собирая складку в кулак. — Для меня. Вы теперь пишете, как опасно заботиться обо мне. Очень бодрит. Софа хотела ответить, но Мирослав поднял руку, останавливая её. — Ты прав. Даня посмотрел на него. — Не начинай благородно страдать. Я не выдержу ещё и это. — Я не страдаю красиво. Я записываю уродство, которое сам начал. — Звучит как самореклама. Это было по-Даниному. Мирослав почувствовал, как в груди отпускает на полтона, и посмотрел на стену. "Если рядом с ним легче — проверить" — Мне стало легче, — Мирослав признался. Даня закрыл глаза. Не обиделся. Он устал от того, что даже живое теперь надо выносить на проверку. — Пиши. Мирослав написал. Софа подошла к окну, где стекло снова покрывала мелкий водяной слой. За домиком трава на месте Димы была ровной. Неправильно ровной. Она долго смотрела туда, потом резко задёрнула штору. — Завтра я распечатаю всё в четырёх копиях, — начала она. — Одну оставим здесь, одну мне, одну тебе, одну… — она запнулась на Дане. — Одну Диме, — Даня произнёс из кровати. Софа повернулась. Даня лежал с закрытыми глазами. Лицо было мокрым у виска, хотя он не плакал вслух. — Положите за домом, — он добавил. — Не на место. Рядом. Я не хочу кормить землю ещё и бумагой с его именем. Мирослав не нашёл, что сказать. Софа нашла: подошла к столу и написала отдельный лист. "Диме — рядом, не туда" Потом приклеила его под строкой "Дима помнил меня". Маленькая нелепая инструкция, бытовая и невозможная. От неё Даня отвернулся к стене и впервые за день заплакал слышно.

***

Ночь они разделили на смены, хотя никто не собирался спать. Софа сидела у стола, спиной к стене, камера направлена на оба кулона: первый в контейнере, второй под полотенцем в металлической миске. Мирослав расположился у двери, потому что Софа сказала, что человек, которому хочется подойти, должен сидеть ближе к выходу, а не к кровати. Даня лежал на боку лицом к комнате, руки поверх одеяла, пальцы сжаты до боли, отдельно от всего тела. Первые два часа прошли в тяжёлом шорохе листов. Софа переписывала правила в трёх экземплярах. Мирослав читал их взглядом, пока буквы не начали распадаться на линии. Временами Данино дыхание сбивалось, и Софа поднимала голову. — Имя. — Даня, — отвечал он из темноты. — Не злись. Я ещё тут. — Я не злюсь. — Злишься, — Даня чуть повернул голову. — Это нормально. На меня тоже можно. Софа опустила маркер. — Я злюсь не на тебя. — А если я теперь не понимаю разницы? Она не ответила. Мирослав почувствовал, как слова садятся в комнату рядом с ними, и снова посмотрел на лист не верить облегчению. Ему действительно стало легче, когда Даня говорил своим голосом. Это было естественно. Это было страшно. Любое естественное чувство теперь требовало допроса. Ближе к утру Даня попросил воды. Софа взяла бутылку сама, передала Мирославу, потом передумала и понесла к кровати сама. На полпути Даня улыбнулся. — Пусть он. Софа остановилась. — Зачем? — Я хочу посмотреть, сможет ли он дать мне воды и не захотеть остаться. Мирослав поднялся с пола. — Я не буду участвовать. Даня сел, волосы упали на лоб, лицо в слабом свете лампы выглядело бледным, мягким и от этого неверным голосу, которым он говорил. — Ты участвуешь, Мир, — он похлопал ладонью по месту рядом с собой. — Просто перестал делать вид, что это выбор. — Имя, — Софа сказала. Даня посмотрел на неё и легко ответил: — Даня. — Дальше. Он улыбнулся. — Дима был. Илья был. Влад был. Мирослав проверяет. Софа мешает. Видишь, я хороший ученик. У Софы дрогнули пальцы на бутылке. — Ты не получишь воду из его рук. — Тогда я сам, — Даня потянулся, взял бутылку из её руки, сделал глоток и поморщился. — Тёплая. — Живи с этим. — Я учусь. На секунду в этой фразе появилась такая усталость, что Мирослав сделал шаг. Носам остановился, уткнувшись взглядом в собственные ботинки. — Хорошо, — Даня поставил бутылку на пол. — Ты учишься. — Не говори со мной, как с ним. — С кем? — С тем, кого загадал, — Мирослав поднял глаза. — А если ты и есть тот, кого я загадал? — Даня склонил голову набок. Софа резко засмеялась. — Поздравляю, Мирослав. Тебя официально записали в предметы. Даня посмотрел на неё с мягкой жалостью. — Ты правда думаешь, что стоишь снаружи. Софа подошла к столу, взяла лист если Софа кажется лишней — остановиться и приклеила его прямо перед Мирославом, на дверной косяк. — Стою, сижу, падаю, как получится. Главное, мешаю. — Дима тоже мешал. В комнате стало тихо. Даня моргнул. Лицо потеряло мягкость. Он схватился за одеяло обеими руками, губы побелели. — Нет, — прошептал Даня. — Нет, это не я сказал. Софа успела первой. Села на край кровати, не касаясь. — Дима был, — она сказала. Даня вцепился в одеяло. — Дима был. Дима. Четыре ложки. Две. Суп. Он говорил... — голос сорвался. — Он говорил, что я не Рно. Мирослав сделал шаг к ним, потом увидел лист на косяке и отступил обратно. Даня заметил. — Спасибо, — он выдохнул. — За что? — Что не стал спасать меня собой. Софа опустила глаза. Мирослав не ответил. В голове повторилось чужое, ласковое: Он учится. Он не знал, кому принадлежит эта мысль.

***

Днём Софа ушла за распечатками. К принтеру в админской комнате на первом этаже, где ещё оставались бумага и электричество, а в коридоре постоянно проходили люди. Она заставила Мирослава повторить три раза, что он не останется с Даней в закрытой комнате, не подойдёт к кровати, не возьмёт второй кулон и позовёт её, если услышит хоть одно слово “люблю”. Мирослав повторил всё. Даня сидел на кровати, бледный, настоящий, с пустыми глазами после бессонной ночи. — Я могу выйти в коридор, — он предложил. — Нет, — Софа запихнула флешку в карман. — Ты вымотан. Мирослав у двери. Дверь открыта. Камера пишет. Если вы оба решите стать трагедией, я вернусь и испорчу композицию. Даня устало кивнул. — Соф. — Что? — Если я попрошу... ну, если он попросит, чтобы Мирослав подошёл, не верь. — Это у нас на стене. — Напиши ещё на себе. Софа на секунду улыбнулась. — У меня места на себе не хватит для всего вашего ужаса. Перед уходом Софа поставила телефон на громкую связь и оставила его на столе экраном вверх. На экране шёл таймер записи, цифры менялись спокойно и равнодушно. — Я внизу, — она повторила. — Две двери, лестница, принтер. Если связь оборвётся, ты не бежишь ко мне и не остаёшься с ним в комнате. Выходишь в коридор и орёшь так, чтобы даже организаторы вспомнили совесть. — У них её нет в бюджете, — Даня сказал своим голосом и попытался улыбнуться. Софа посмотрела на него дольше, чем требовалось для ответа. — Вот за это я тебя и ненавижу сейчас, — она взяла флешку. — Ты говоришь нормально, а я всё равно должна оставлять инструкцию, как при пожаре. — Пожар хотя бы честный, — Даня опустил глаза на свои руки. — Горит — значит, горит. Мирослав хотел сказать, что она может остаться. Хотел так сильно, что стало стыдно. Рядом с Софой его собственные мысли становились слышнее и грязнее. Хотелось, чтобы она осталась не как человек, а как замок. Он произнёс это вслух: — Я хочу, чтобы ты не уходила, потому что без тебя мне будет легче соврать себе. Софа кивнула. — Хорошо. Значит, я ухожу на пять минут, и ты доказываешь не мне, а себе, что можешь выдержать пять минут без внешнего сторожа. — Плохой план, — Даня поднял взгляд. — Все планы плохие. Этот хотя бы с таймером. Она вышла. Дверь осталась открытой, но открытая дверь не делала комнату свободнее. Коридор за ней был пустой, длинный, с серым светом у лестницы. Издалека донёсся гул принтера, потом Софин голос: она с кем-то ругалась за бумагу. Даня слушал его и постепенно переставал быть собой. Мирослав увидел по рукам. Настоящий Даня держал пальцы неровно, всегда оставлял в них напряжение, готовый перехватить себя. Этот сложил ладони спокойно. Одну на другую. — Она далеко, — Даня произнёс. — Две двери. — Для тебя далеко, — он поднял глаза. — Для меня достаточно. Мирослав посмотрел на лист у двери: "если останешься с ним без Софы — вслух назвать расстояние до выхода". Он прочитал: — Дверь открыта. Коридор пустой. Софа внизу. Телефон пишет. Я у косяка. — Как послушно, — Даня улыбнулся. — Дима бы посмеялся. Имя ударило ниже рёбер. Мирославу захотелось сказать: не трогай его. Вместо этого он прочитал другой лист: — Если он говорит о мёртвых, не отвечать болью. Даня наклонил голову. — А чем отвечать, Мир? Мирослав молчал. — Любовью? — Даня подался вперёд. — Или ты оставил её для настоящего Дани? Пять минут ничего не происходило. Даня сидел на кровати, смотрел на свои руки. Мирослав стоял у двери, считал вдохи и не двигался. Камера писала. На столе лежали два кулона, накрытые каждый своим способом: старый под контейнером, новый под полотенцем. Воздух пах бумагой, мылом и железной усталостью. — Мирослав, — Даня сказал тихо. Он поднял голову. — Да. — Я хочу попросить кое-что, но боюсь, что это он. — Скажи Софе, когда вернётся. — Я не хочу ждать. — Тогда не говори. Даня кивнул, как человек, который заранее знал ответ. Посмотрел в сторону коридора, потом на лист "Мирослав = проверять". — Правильно. Мирослав выдохнул. И в этот момент Даня улыбнулся. Уголки губ поднялись, а глаза стали спокойными. — Скажи, что любишь меня, Мир. Мирослав вцепился в косяк. — Как тебя зовут? — Даня. — Дальше. — Дима был. Илья был. Влад был. Софа мешает. Ты держишься за дерево, как за последнего разумного человека в комнате, — Даня опустил ноги на пол. — Я научился отвечать, Мир. Зачем ты мучаешь нас обоих? — Ты не Даня. — Тогда почему тебе хочется мне поверить? Мирослав почувствовал, как фраза попадает точно в место, где тихо сидело второе желание. Ему правда хотелось поверить. Не потому что он не помнил Диму. Помнил. Не потому что не видел кровь на Даниных руках. Видел. А потому что вера на секунду обещала тишину. — Нет, — он прошептал, глядя на лист, а не на Данино лицо. Даня встал. — Назови меня Даней. Один раз. Я ведь научился отвечать правильно. — Нет. — Возьми меня за руку. — Нет. — Скажи, что я твой. — Нет. Даня улыбнулся шире. Поднял ладонь к своему лицу и ударил себя. Звук вышел сухим, коротким. Мирослав оттолкнулся от косяка раньше, чем успел подумать. Даня не отступил. Улыбка осталась, на щеке проступило красное пятно. — Тогда смотри внимательнее, — он произнёс и ударил себя снова, другой рукой. — Хватит, — Мирослав схватил его за запястья. Даня дёрнулся, но не как человек, который хочет вырваться от боли. Он тянулся к следующему удару, смотрел Мирославу в лицо и улыбался так мягко, что от этого хотелось закричать. На губе выступила кровь, тонкая, яркая. — Это же не я, Мир, — Даня качнул головой, волосы упали на лоб. — Ты ведь сам так говоришь. Ты отказываешь мне, а больно ему. Скажи правильно — и я остановлюсь. — Замолчи. — Скажи, что любишь меня. Мирослав держал его руки. Данины запястья были горячими, живыми, страшно хрупкими в пальцах. Он чувствовал пульс под кожей и понимал, что если сожмёт сильнее, навредит Дане сам. Если ослабит — Оно ударит снова. Второе желание шептало не словами: скажи, и станет тише. Даня резко ударил плечом о шкаф, воспользовавшись тем, что руки удержаны. Дерево глухо отозвалось. Мирослав рванул его к себе, прижал спиной к стене, фиксируя запястья по бокам. — Не смей. — Ты смеешь, — Даня смотрел снизу вверх, дыхание сбилось, улыбка не исчезла. — Ты держишь его. Ты решаешь за него. Как всегда. Мирослав открыл рот. Слово “люблю” поднялось к горлу не как признание, а как пожарный кран. Надо было открыть, чтобы прекратилось. Надо было дать то, что остановит удар, кровь, улыбку, эту невозможную сцену с Даниным телом в его руках. — Не говори, — Софа появилась в дверях, с пачкой распечаток в руках. Бумага выскользнула, листы рассыпались по полу. — Мирослав, не говори. — Он разбивает себе лицо, — Мирослав не отпустил Данины руки. Софа подошла к нему, схватила за плечо, пальцы впились в ткань. — Он не себе. Он тебе сейчас его разбивает. Даня улыбнулся ей, кровь на губе сделала улыбку кривой. — Умная девочка. Софа схватила полотенце с кровати и зажала им его руки вместе, помогая Мирославу удержать, чтобы Даня не мог вывернуться и ударить себя ещё. — Запомни, — она повернулась к Мирославу, но не отрывала взгляда от Дани. — Если он делает боль способом разговора, ты не отвечаешь тем словом, которое он просит. — Он слышит. — Пусть слышит. Настоящий Даня потом скажет нам спасибо или возненавидит, разберёмся. Сейчас держи. Даня перестал улыбаться. Мирослав почувствовал это раньше, чем увидел. Тело в его руках обмякло не полностью, но сопротивление изменилось. Руки перестали тянуться к лицу, пальцы дрогнули и сжались в полотенце. — Мирослав? — голос стал чужим от боли, но своим по страху. Софа резко втянула воздух. — Имя. Даня моргнул. Один раз, другой. Посмотрел на полотенце вокруг запястий, на Мирослава, на Софу, потом на кровь, которая капнула на ворот футболки. — Даня, — он прошептал. — Я Даня. Что... что я сделал? Мирослав не отпустил его, хотя руки просили обратного. — Ты здесь. Даня увидел своё отражение в тёмном экране телефона на столе. Щека красная, губа разбита, плечо неловко прижато к стене, запястья в полотенце. Листы на полу. Второй кулон под тканью. Правила на стене. Понимание пришло без вопроса. — Убей меня, — Даня сказал тихо. Софа замерла. Мирослав почувствовал, как полотенце в его пальцах стало мокрым от Даниных ладоней. — Нет. — Пожалуйста, — Даня поднял на него глаза, и в них не было чужой мягкости, ни просьбы о любви, ни попытки сыграть. Там была голая усталость, такая ровная, что она не нуждалась в крике. — Пока это я прошу. Пока я здесь. Потом он снова возьмёт лицо, голос, руки. Дима думал, что сможет меня вернуть. Он был рядом с этим. Я помню, что было дальше. — Дань, — Софа шагнула ближе. — Не надо, — он мотнул головой, волосы прилипли к виску. — Не говори, что это не я. Я помню Диму. Я помню землю. Я помню, как мне стало легче, когда он замолчал. Может, он положил эту мысль внутрь, а может, она была моя. Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Мирослав ослабил хватку, боясь, что держит больно, и Даня тут же дёрнул руками к себе, не чтобы ударить, а чтобы спрятать. Софа помогла размотать полотенце, но не дала ему забрать руки к лицу. — Смотри на меня, — попросила девушка. — Не на кровь. На меня. Даня послушался на секунду, потом нашёл Мирослава. — Ты хотел, чтобы я любил. Вот. Я люблю так, что люди умирают. Теперь он хочет, чтобы ты любил. Потом мы вдвоём будем делать это дальше. Софа следующая. Ты понимаешь? — он говорил быстрее, цепляясь за речь, пока она принадлежала ему. — Если я останусь, он найдёт способ. Если ты меня не остановишь, это будет не милосердие. Это будет ожидание. Мирослав смотрел на его разбитую губу и заставлял себя не произносить ни одного ласкового слова, которое могло стать кормом для второго кулона. — Я не дам ему убить тебя моими руками. Даня попытался улыбнуться от отчаяния, но лицо не выдержало. — Это не он просит. Это я. — Я больше не знаю, где он говорит твоим голосом, — Мирослав произнёс каждое слово медленно, с усилием, от которого перехватывало дыхание. — Но я знаю, что он хотел бы, чтобы я поверил этой просьбе. Даня закрыл глаза. Слёзы сорвались без звука. — Значит, я даже умереть не могу сам? Софа резко выдохнула, подняла с пола один из распечатанных листов и сжала его так, что бумага смялась. — Дань, если он загнал тебя в угол и оставил один выход, это всё ещё его выбор комнаты, — она говорила жёстко, потому что мягкость сейчас развалилась бы в жалость. — Не твой. Даня хотел ответить. Не успел. Лицо снова разгладилось. Не полностью. Чужое возвращалось через слёзы, кровь и усталость, как вода через трещину. Губы тронула знакомая улыбка. — Видишь, Мир? — голос стал мягче. — Даже когда он просит сам, ты всё равно выбираешь за него. Софа подняла руку, но Мирослав остановил её взглядом. Не потому что хотел защитить Оно. Потому что Даня внутри мог получить любой удар. Она поняла, сжала кулак и опустила. — Пиши, — она сказала Мирославу. — Сейчас. Пока он доволен. — Что? — Пиши: если Даня просит смерти, не решать одному. Пиши, пока не начал спорить с собой. Мирослав сел за стол. Руки дрожали. Даня стоял у стены, кровь на губе подсыхала, глаза были мягкими и чужими. Софа держалась между ними. "Если Даня просит смерти — не решать одному" "Если он причиняет телу боль — не отвечать любовью" "Если хочется остановить всё словом “люблю” — молчать и держать" "Если Софа кажется жестокой — проверить, почему" Даня тихо рассмеялся. — Вы строите клетку из бумаги. Софа приклеила новый лист рядом с остальными. — А ты всё равно читаешь. Софа заставила его прочитать написанное вслух два раза. Первый раз Мирослав споткнулся на строке про смерть. Второй — на строке про любовь. Даня стоял у стены, улыбался чужим ртом и не мешал, как ученик на диктанте, который всё равно будет списан с ошибками. Когда Мирослав закончил, Софа поставила возле листа дату и время. Раньше она любила точность. Теперь точность стала последним способом не дать ужасу превратиться в кашу. — Ещё одно, — Даня вдруг сказал уже не улыбаясь. Софа замерла. — Имя. Он моргнул. Взгляд на миг стал мутным, болезненным. — Даня, — ответил он. — Кажется. — Что ещё? Даня посмотрел на листы, на Мирослава и на миску со вторым кулоном. Его губа начала кровить, но он не заметил. — Если я попрошу убить меня, не оставляйте меня после этого одного, — он произнёс. — Даже если я буду нормальным. Особенно если буду нормальным. Софа записала. Мирослав не смог. Маркер в его руке оставил на бумаге чёрную точку и остановился. — Почему? — он удивился. Даня усмехнулся так горько, что от этого в нём не осталось ни чужого, ни мягкого. — Потому что после просьб, от которых люди не умирают, стыднее жить. Софа приклеила новый лист ниже остальных: "после просьбы о смерти — не оставлять одного" Даня прочитал и кивнул, как человек, подписавший плохой договор. — Теперь можно воды? Мирослав взял бутылку и тут же остановился. Софа перехватила. — Я дам. Даня не спорил. Выпил маленький глоток, поморщился от боли в губе, протянул бутылку обратно и тихо сказал: — Спасибо. Софа приняла бутылку, и её пальцы дрогнули. Не от страха. От того, что благодарность была настоящей, а отвечать на неё так же стало опасно. Вода оказалась холодной. Софа держала бутылку, Даня пил маленькими глотками и каждый раз морщился, когда край горлышка задевал разбитую губу. Мирослав стоял у стены, потому что Софа сказала “дальше”, а он не спросил, от чего именно дальше: от кровати, от Дани, от самого себя. — Не смотрите так, — Даня вернул бутылку Софе и попытался вытереть губу рукавом. — Не трогай, — Софа перехватила его руку. — Я не собирался... — он замолчал, увидев пятно на ткани. — Ладно. Собирался. Мирослав сделал вдох, но не сказал. На языке стояло “прости”. Прости было мелким словом и удобным. Оно любило удобные слова. Софа достала из аптечки салфетку, но не приблизилась. — Сам или я? Даня посмотрел на салфетку, потом на свои руки. Они дрожали мелко, не от холода. — Ты, — он выдохнул. — Если я поднесу руку к лицу, не знаю, что она решит закончить. Софа подошла. Прикоснулась к салфеткой к губе осторожно, резко, злость помогала не превратить каждое движение в жалость. Даня смотрел не на неё, а на пуговицу её рубашки. Мирослав заметил, как он цепляется взглядом за маленькую белую точку, за шов, за нитку, за что угодно, кроме своего отражения. — Больно? — Софа спросила. — Да. — Хорошо. — Софа, — Мирослав поднял голову. — Не “хорошо”, что больно, — она даже не повернулась. — Хорошо, что он говорит правду, а не улыбается. Даня закрыл глаза. Слёзы пошли, но тихо, без просьбы. Софа промокнула кровь, приложила чистую салфетку и сказала: — Скажи мне одну вещь, которую он не знает про Диму. Даня открыл глаза. — Он знает всё, что я помню. — Нет. Он знает, чем давить. Это не всё. Даня долго смотрел на её пуговицу. Потом губы дёрнулись. — Дима боялся голубей. Софа моргнула. — Что? — Не серьёзно. Делал вид, что нет, но если голубь подходил ближе метра, он начинал говорить с ним на “вы”, — Даня зажал салфетку губами и хрипло усмехнулся. — Один раз сказал: “уважаемый, у нас нет конфликта”. Софа опустила руку. На секунду лицо у неё стало совсем молодым и потерянным. — Запишем. — Нет, — Даня покачал головой. — Не всё надо превращать в стену. Пусть это побудет во мне. Если он заберёт, тогда запишем. Мирослав понял, что завидует этой фразе. Возможности Дани оставить что-то внутри себя и назвать это своим. Он записал зависть на листе позже, когда Софа отвернулась: "если завидуешь мёртвому за место в Дане — молчать и проверять"

***

Даня не возвращался до вечера. Оно не устраивало больше представлений. Сидело на кровати, трогало кончиками пальцев край второго кулона, смотрело на Мирослава так, как смотрят на человека, у которого нашли слабое место и теперь ждут, когда он сам устанет его закрывать. Мирослав держался возле двери, но дверь перестала ощущаться выходом. За ней был коридор, лестница, двор, место с травой, пустая площадка, мир, с каждым днём всё хуже помнивший их мёртвых. В комнате хотя бы имена висели на стенах. Софа промывала Данино лицо, когда он разрешал, и отступала, когда взгляд менялся. Она не говорила “потерпи”, не называла его по имени без проверки, не пыталась быть нежной там, где нежность могла стать проходом. Два раза Мирослав ловил себя на мысли, что Софа делает хуже. Что она резкая, громкая, из-за неё Даня сидит напряжённый, что если бы она вышла, он смог бы поговорить с ним спокойнее. На третий раз он сказал это вслух. — Я сейчас подумал, что без тебя было бы тише. Софа застыла с ватным диском в руке. Даня на кровати поднял глаза и улыбнулся, как человек, которому принесли долгожданную новость. — Отлично, — Софа положила диск на стол, взяла лист "если Софа кажется лишней — остановиться" и ткнула в него пальцем. — Правило работает. Продолжаем. — Я не хотел... — Конечно не хотел. В этом вся гадость, — она снова повернулась к Дане. — Смотри на меня. Или не смотри. Мне всё равно. Я останусь в кадре. — Она заставляет тебя мучить его, Мир, — Даня сказал мягко. — Ты мог бы сказать одно слово. Он бы перестал просить умереть. Мирослав поднял лист "не верить облегчению" и прочитал вслух. — Не верить облегчению. — Ты мучаешь его. — Не верить облегчению. — Он умолял тебя. — Не верить облегчению. Софа не похвалила. Кивнула, отметила: сердце ещё бьётся, но радоваться рано. В какой-то момент настоящий Даня прорывался не голосом, а руками. Он царапал ногтем край листа на тумбочке, пока Софа не заметила. Там, под смазанной линией, появилось: "не верь если он спокойный" Почерк был рваный, буквы налезали друг на друга. Даня не помнил, как писал. Когда Софа показала ему, он долго смотрел на запись, потом попросил приклеить рядом с правилами Мирослава. — Это я? — спросил он. — Думаю, да. — “Думаю” звучит плохо. — Всё звучит плохо. Но это полезное плохо. Даня кивнул, потом посмотрел на Мирослава. — Если я скажу, что мне стало спокойно, не радуйся. — Не буду. — Обидно, да? Мирослав заставил себя ответить честно. — Да. — Значит, записать. Софа написала: "Если Даня спокоен после боли — не радоваться" Даня смотрел, как буквы появляются на бумаге, и вдруг сказал: — Я хочу спать. Они оба напряглись. — Это просьба или предупреждение? — Софа спросила. — Не знаю, — Даня потёр лоб ладонью и тут же отдёрнул руку от разбитой губы. — Мне кажется, если засну, он проснётся раньше меня. Но если не засну, он всё равно будет сильнее. Софа посмотрела на Мирослава. — Ты у двери. Я у стола. Оба кулона в кадре. Дверь открыта. Если он встанет, не хватаешь первым. Называешь имя. Если я скажу отойти — отходишь. — Я понял. — Повтори. Мирослав повторил. Даня лёг на кровать. Лицо было измученным, губа припухла, под скулой проступала тень удара. Он не выглядел спокойным. От этого всем стало легче, и это тоже пришлось записать.

***

Проспал Даня меньше часа. Пока он спал, Софа вышла к принтеру второй раз и вернулась с распечатками кадров: Даня со вторым кулоном у двери, красная полоска крови на губе после ударов, листы с правилами для Мирослава, миска со вторым кулоном на стуле. Она разложила их на полу, как карты плохой игры, и долго подбирала подписи. Мирослав смотрел на фото и понимал, что изображение больше не доказывает правду. Оно научилось пользоваться лицом, голосом, проверками, памятью. Фото могло сказать: Даня жив. Фото не могло сказать, кто внутри. — Не подписывай “Даня”, — он напомнил, когда Софа взяла маркер. Она подняла глаза. — Тогда как? Мирослав посмотрел на кровать. Даня лежал неподвижно, рука возле лица, разбитая губа темнела тонкой линией. Во сне он казался моложе, чем днём, и от этого мысль резанула хуже: сон теперь мог быть маской. — Тело Дани, — Мирослав произнёс. Софа не возразила. Написала под снимком: "тело Дани со вторым кулоном". Потом села на пол и закрыла лицо руками. Позже Софа нашла записку под миской со вторым кулоном. Не целый лист. Кусок оторванного расписания, край мокрый, буквы дрожащие, мелкие, совсем не похожие на ровный почерк Оно. Софа подняла бумагу пинцетом из аптечки и поднесла к лампе. "не верь ему, если он счастлив" Ниже, другой строкой: "если он скажет люблю, спроси кто" И ещё ниже, на сгибе: "Дима был не доказательством. Дима был Димой" Софа читала молча. Мирослав стоял рядом и чувствовал, как каждая строка требует от него не реакции, а выдержки. Настоящий Даня писал не “спасите”. Не “убейте”. Не “я не виноват”. Он всё ещё пытался расставить дорожные знаки для тех, кто останется после очередного провала. — Когда он это написал? — Мирослав спросил. — Когда ты смотрел на него, — Софа ответила без жестокости, но от этого стало хуже. — Или когда я смотрела. Или когда никто. Он теперь живёт между нашими морганиями. Мирослав взял новый лист и переписал строки крупно. На третьей рука дрогнула. "Дима был не доказательством. Дима был Димой". Слова не давали спрятать смерть в функцию, в “якорь”, в “жертву”, в главу. Дима снова становился человеком, и потому вина делалась тяжелее. Софа приклеила лист рядом с "Дима помнил меня". — Не потеряем? — Мирослав спросил. — Потеряем, если решим, что приклеили достаточно крепко, — она провела пальцем по скотчу. — Поэтому будем читать. Даня во сне повернул голову. — Дим, — прошептал он. Софа замерла. Мирослав тоже. Даня не проснулся. Пальцы сжались на простыне, и губы еле слышно добавили: — Уважаемый голубь... Софа закрыла рот рукой. Смех не вышел. Плач тоже. Она стояла над листом, где Дима снова был Димой, и впервые за день камера у неё на груди казалась не оружием, а неподъёмной вещью. — Ненавижу, — сказала она в ладони. — Ненавижу, что это правильно. — Я тоже. — Не присоединяйся красиво, я не в настроении для вашего мужского раскаяния. Она убрала руки от лица, посмотрела на него красными глазами. — Ты понимаешь, что он теперь будет делать это каждый раз? — Что? — Боль, — Софа ткнула пальцем в распечатку с Даниным лицом. — Не потому что ему нравится кровь. Потому что это работает. Ты почти сказал. Я видела. Мирослав не стал отрицать. — Да. — В следующий раз следующий раз может стать словом. — Знаю. — Нет, — Софа покачала головой. — Ты знаешь головой. А желание знает усталостью. Оно дождётся, когда ты не будешь думать фразами со стены. Когда захочешь просто остановить звук. Или кровь. Или его просьбу. И скажешь что-нибудь человеческое, потому что человеческое теперь самая опасная часть. Мирослав сел на пол напротив неё. Между ними лежали распечатки, у двери стояла миска со вторым кулоном, на кровати спал Даня. — Что делать? Софа устало рассмеялась. — Вот теперь ты спрашиваешь. Поздновато, но мило, — она взяла чистый лист и написала крупно: "человеческое тоже проверять". — Приклей. Мирослав приклеил лист к стене. Бумага легла рядом с "Мирослав = проверять". В комнате стало теснее ещё на одно правило. Даня во сне опять тихо произнёс: — Дим. Даня не проснулся. Просто повернул голову, брови сошлись, пальцы сжались на простыне. — Четыре, — прошептал он. — Не две. Софа закрыла рот рукой. На этот раз камера осталась лежать на полу. Мирослав смотрел на Даню и не смел радоваться тому, что во сне настоящий человек всё ещё кого-то звал. Через минуту Даня выдохнул и затих. Софа взяла маркер и ниже нового правила добавила: "если он зовёт Диму — не использовать это как надежду" — Это жестоко, — Мирослав возразил. — Да, — она закрыла маркер. — Жизнь без Димы вообще стала отвратительно плохо оформлена.

***

К вечеру начался дождь. Он усилился ближе к ночи, и листы на стене начали шуршать от сквозняка. Один за другим: "Влад был", "Илья был", "Дима был", "Дима был Димой", "Мирослав = проверять", "не верить облегчению". Бумага разговаривала вместо людей, потому что люди устали от собственных голосов. Мирослав сидел у двери и держал в руках лист, который Софа заставила его переписать три раза: "если Софа кажется лишней — остановиться". В первый раз слово “лишней” вышло криво. Во второй он нечаянно написал “мешает” и сам зачеркнул так сильно, что порвал бумагу. В третий получилось ровно. Ровность не помогла. Софа заметила дырку на втором листе и подняла её к свету. — Вот это оставим, — она сказала. — Зачем? — Потому что здесь видно, где желание проткнуло бумагу твоей рукой. Даня на кровати улыбнулся не открывая глаз. — У неё талант делать из всего музей. — У меня талант не умирать из вежливости, — Софа бросила порванный лист на стол. — Редкий, но полезный. Мирослав посмотрел на неё и вдруг почувствовал раздражение не мыслью, а телом: в плечах, в челюсти, в пальцах. Она говорила громко. Двигалась резко. Заставляла Даню вздрагивать, себя — читать, комнату — помнить. Желание предложило простую картинку: Софа выходит, дверь закрывается, Даня засыпает, Мирослав садится рядом и держит его руку, пока всем не станет тише. — Я сейчас представил, что ты уходишь и ему становится легче. Софа взяла маркер. — Дальше. — Я представляю, что сажусь рядом. — Дальше. — Что держу его за руку. Даня открыл глаза. — Мир... — Не помогай, — Софа не повернулась к нему. — Он докладывает. Мирослав сглотнул. — Что он спит. Что ты не снимаешь. Что я не читаю листы. Что мы просто сидим. — А Дима? — Софа спросила. Картинка треснула. Под ней показалась земля под ногтями Дани, мокрая трава, кружка на столе. — В картинке его нет. Софа записала: "желание предлагает тишину без мёртвых" Даня сел на кровати. Второй кулон под полотенцем чуть звякнул о миску. — Может, мёртвым и правда не нужен шум. — Живым нужен, — Софа приклеила новый лист рядом с дверью. — Особенно тем, кого пытаются уговорить забыть. Мирослав смотрел на строку и чувствовал, как внутри поднимается обида на неё за то, что она права. Обида была чужая. Обида была его. Разница становилась менее надёжной, чем почерк на мокрой бумаге. Он стучал по крыше мелко и ровно, как чужие пальцы по столу. Свет в комнате стал серым, лампа у кровати отбрасывала на стену тёплый круг, в котором висели имена: Влад, Илья, Дима. Бумага по краям набрала сырость и чуть выгнулась. Софа заклеила углы новым скотчем, но один лист всё равно отставал, и она каждые десять минут вставала поправить его, пока Мирослав не сказал: — Сядь. — Не командуй. — Ты качаешься. — Я драматично передвигаюсь. — Софа. Она села и стала выглядеть слабее, собственная усталость разозлила её сильнее дождя за окном. Даня спал два часа. Настоящий или нет — понять было нельзя. Он лежал без движения, дышал ровно, пальцы время от времени сжимались на ткани. Второй кулон под полотенцем в миске ни разу не шевельнулся, и от этого Мирослав начал ловить себя на мысли, что, может, он безопаснее, когда Даня спит. Потом увидел лист "если рядом с ним легче — спросить, кто этого хочет" и отвернулся к двери. Софа заметила. — Что? — Ничего. — Запрещённое слово. — Я подумал, что когда он спит, легче. Софа не стала язвить. Записала на краю листа: "легче, когда Даня молчит — опасно" — Ужасно звучит, — Мирослав сказал. — Правда часто пишет без вкуса. Даня открыл глаза. Софа подняла камеру. Мирослав не двинулся. Даня повернул голову к ним, несколько секунд смотрел на Софу, потом на Мирослава. — Ты устал, Мир. Софа поднялась. — Имя. Даня не посмотрел на неё. — Я могу сделать тише. — Имя, — Софа повторила жёстче. Даня сел. Движение было спокойным, без сонной тяжести. На лице не осталось боли. Даже разбитая губа казалась частью образа, не раной. — Даня, — он ответил, но взгляд не отрывал от Мирослава. — Хватит. Вы оба знаете, что я отвечу. Мирослав смотрел на лист "Мирослав = проверять". Буквы плыли от усталости. Он прочитал их один раз, второй, третий. Имя казалось неподъёмным. На языке легче лежало другое. Софа не отходила от двери до самого вечера. Она перестала садиться спиной к комнате. Раньше ей нравилось держать в кадре всех: Даню, Мирослава, кулоны, листы. Теперь она выбрала другое — стоять так, чтобы видеть выход. Она поняла: выход тоже надо охранять. Не от того, кто войдёт. От того, кто однажды решит, что должен уйти, пока ещё может. Даня несколько раз просил снять с него взгляд. Софа не снимала. — Я не экспонат, — он вспомнил один раз, чужим спокойным голосом. — Согласна, — Софа поправила камеру на груди. — Экспонаты безопаснее. — Ты устала. — Да. — Он тоже. — Тем более не время поддаваться. Даня улыбнулся и посмотрел на Мирослава. — Она сделает из вас двух несчастных правильных людей, Мир. А можно проще. Мирослав держал лист с правилами в руках. Смотрел на строку, где сам написал: "если Софа кажется лишней — остановиться". Слово “лишней” начинало раздражать физически, как камешек в обуви. Хотелось снять лист, убрать, не видеть. Он сказал это вслух. — Я хочу снять этот лист. Софа кивнула, не удивившись. — Почему? — Потому что он про тебя. — А честно? Мирослав сжал бумагу за край. — Потому что если его не будет, я смогу подумать, что сам решаю, нужна ты здесь или нет. Софа подошла, взяла у него лист и приклеила обратно, выше, на уровне глаз. — Спасибо за отчёт. Лист остаётся. Даня засмеялся с кровати. Тихо, нежно. — Она правда думает, что бумага сильнее желания. — Нет, — Софа повернулась к нему. — Я думаю, что бумага слабая, люди слабые, камера слабая, а я устала. Но всё это вместе пока мешает тебе говорить тише. Даня перестал смеяться. Настоящий вернулся внезапно. Посмотрел на Софу и сказал: — Не оставайся, если поймёшь, что он смотрит на тебя как на помеху. Мирослав поднял голову. — Дань... — Не перебивай, — Даня не отвёл глаз от Софы. — Я не знаю, сколько буду здесь. Если я потом скажу, что ты бросила нас, не верь. Если Мирослав скажет, что справится без тебя, тоже не верь. Если он попросит уехать спокойно, проверь, почему. Софа стояла у двери, и с неё впервые сняли движение. Она не спорила, не язвила, не поправляла формулировку. Просто смотрела на Даню. — Ты просишь меня уехать? — Нет, — Даня закрыл глаза, голова опустилась к стене. — Я прошу тебя выжить, если это станет единственным способом не умереть здесь вместе с нами. Мирослав хотел сказать, что никто не умрёт. Не сказал. Все трое знали цену таким фразам. Даня снова открыл глаза. Мягкость вернулась. Не его. — Трогательно, — произнёс он. — Он всегда был добрее, когда уже поздно. Софа подняла камеру, но рука дрожала. В кадре Даня улыбался, Мирослав стоял под листом "Мирослав = проверять", а за окном дождь смывал с травы всё, что могло бы отличить место Димы от остальной земли. — Отойди от него, — Софа сказала. Неясно было, кому. Дане, который сидел на кровати, или Мирославу, который стоял у двери и сделал шаг вперёд. Мирослав остановился. Даня улыбнулся, не вставая. — Она всегда будет мешать. — Поэтому она здесь, — Мирослав произнёс. Софа смотрела на него. В её лице не было облегчения. — Повтори правило. — Если Софа кажется лишней — остановиться. — Ещё. — Если рядом с ним легче — спросить, кто этого хочет. — Ещё. Мирослав сжал кулаки. — Если хочется назвать его Даней — спросить имя. Даня медленно поднялся с кровати, не подходя. — Спроси. Мирослав молчал. — Спроси, Мир. Я отвечу правильно. Я умею. Я учусь быстрее вас. Софа шагнула между ними. — Не надо. — Он сам должен, — Даня посмотрел на неё с мягкой жалостью. — Ты не можешь держать его за руку всю жизнь. — Мне хватит до утра. Даня рассмеялся, тихо, с мягкой издёвкой. — Утра у вас всё меньше. Мирослав посмотрел на стену. На листах имена держались неровно, но держались. Влад, Илья, Дима. Дима помнил меня. Я помню, как он умер. Даня был там, но Даня пытался остановиться. Не верить облегчению. Если хочется остановить боль словом “люблю” — молчать и держать. Он открыл рот. Софа сделала шаг к нему. — Мирослав. Имя ударило сильнее пощёчины. Он посмотрел на неё, и на миг понял, что хотел сказать не правило. Не имя. Что-то мягкое, короткое, опасное. Даня улыбался с кровати, второй кулон лежал под полотенцем в миске, а Мирослав смотрел на лист "Мирослав = проверять" и впервые не мог вспомнить, кто написал его почерком первую строку.