Фуртунчик, по ежевике соскучился?

Осень на побережье всегда приходила медленно и тягуче, продлевая летние деньки, и о календарном времени года напоминал только усилившийся ветер. Особо сильными порывами в горах он пронзал до костей, но Фадиме терпела, потому что послеобеденная прогулка со стадом была куда приятнее, чем домашка по алгебре. Учебный год только начинался, но ее уже мутило и от домашки, и от алгебры, и от подонка Фуртуна. В особенности, от подонка Фуртуна. Потому что он всегда считал себя умнее — быстрее, выше и сильнее — то ли по праву крови и фамилии, то ли из-за того, что был на год старше, как и все ее одноклассники, потому что ее братьям с ней было некогда заниматься и, коллективными усилиями, они отдали ее в лицей так рано, как только было возможно. Так вот от всего, что было связано с Фуртуна ее мутило, но оставалось доучиться бок о бок еще один год. А сегодня он решил испортить аппетит и ее козочкам. Фадиме даже не пришлось поднимать голову, чтобы понять, что происходит. Знакомое, до омерзения жужжание, которое она слышала во дворе лицея, когда этот наглый Фуртуна показывал свои игрушки одноклассникам. Жужжание спустилось еще ниже, и она сжала челюсти, прищурилась, проследила траекторию игрушки, нагло кружившей и выписывавшей вензеля над её козами так, что одна из старых коз, особенно нервная после прошлогоднего пожара, дёрнулась и понеслась, сбивая остальных. — Ах ты, исчадие Фуртуны, — выдохнула Фадиме. Она передёрнула затвор, на всякий случай, хотя цель и так была ясна, и выстрелила, даже не целясь, — просто на чистом знании, что у Фуртуна всё летит в тартарары, если Кочари приложит к этому руку. Дрон дёрнулся, закувыркался и рухнул в кусты метрах в двадцати. — Так тебе, — выплюнула Фадиме, опуская ружьё. Губы растянулись в довольной, почти звериной ухмылке. — Передавай привет своим чайным плантациям. Что упало, то в Кочари пропало. Она спрыгнула с валуна, на котором сидела, оглядела поле, убеждаясь, что животные не сильно встревожились процессом свержения вражеской жужжалки, и лениво переставляя ногами, пошла к предполагаемому месту падения обломков, чтобы поймать нарушителей порядка с поличным. Ей не пришлось ждать долго. Господин моя-нахальная-рожа-так-и-просит-по-ней-врезать появился из-за поворота, уронив где-то по дороге своё вечно самодовольное выражение лица — Ты...! — крикнул он еще издалека. Она знала это его самодовольное лицо так же хорошо, как знала, что нельзя поворачиваться спиной к Фуртуна. Все Кочари знали лица Фуртуна, чтобы в городе вовремя заметить и перейти на другую сторону улицы. Фадиме остановилась, закинула ружьё за спину и сложила руки на груди, ожидая. — А кого ты еще здесь ожидал увидеть? Исо остановился в нескольких шагах, упёр руки в бока. Волосы растрепаны, рубашка выбилась из-под ремня, а на щеке — свежая царапина, явно старания ее любимых ежевичных кустов. Он явно бежал и теперь тяжело дышал, но взгляд уже стал колючим, каким он смотрел на неё в лицее, когда они ввязывались в перебранку. — Ты сбила мой дрон. Девушка подошла еще ближе, сокращая между ними расстояние. — Твой дрон летал над моей землёй и пугал моих коз, — отрезала Фадиме. — На территории Кочари всё, что летает, плавает и ползает, принадлежит Кочари. Даже Фуртуна, если он забыл вовремя уйти. Это закон. — Это не закон, это мародёрство. — А твой дрон над чужими козами — это разведка, а ввоенное время расстреливают на месте. Я милосердна, смерть твоей железяки была безболезненной. Территория – моя, все, что осталось, от твоей жужжалки, — мое. Следующий на очереди – ты. — Кочари коснулась пальцами ствола, будто погладила его, и растянула пухлые губы в безумной улыбке, от которой обычно однокашники разбегались по углам. — Напоминаю тебе, Кочари, — начал он, чеканя каждое слово, — что мы — Фуртуна — на вашу территорию заходим только с одной целью: забрать то, что принадлежит нам по праву. Фадиме вальяжно облизнув губы, прищурилась, наклонила голову набок и изобразила на лице приторное, почти издевательское удивление с театральной точностью. — Мы? — переспросила она, оглядываясь по сторонам. — Мы — это кто? Ты тут один стоишь, Фуртуна. Да и то — не Фуртуна, а так... — она сделала паузу, оценивающе скользнула по нему взглядом, как по диковинке, и уголок её губ дёрнулся вверх, — Фуртунчик. Он вспыхнул, красный жар залил шею, сжались кулаки, дёрнулся кадык, когда он сглотнул то ли злость, то ли ещё что-то, чему она не хотела давать название, потому что так ненавидеть его было проще. Исо открыл рот, чтобы ответить, но Фадиме уже развернулась и зашагала в сторону кустов, где упал дрон. Нужно было забрать карту памяти – не потому, что ей было невыносимо интересно, что он там снял, а чтобы он не получил. — Так нравится любоваться Кочари? Насмотреться не можешь? — Я ничего не снимал. — Докажи. — А ты докажи, что снимал. Они с вызовом смотрели друг на друга. Фадиме не выпускала из рук ремень, на котором висело ружьё. Исо не опускал руки. — В следующий раз буду целиться не в дрон. Она развернулась, делая вид, что он уже ушёл, но через пару шагов услышала за спиной шорох — Исо не уходил и не собирался. Пришлось обернуться. Он стоял, смотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего Фадиме захотелось проверить, не сбились ли её косы — вдруг все расплелось и теперь торчит как у дуры. — Чего уставился? — бросила она через плечо. — Смотрю, — сказал он спокойно, — как Кочари охраняют свои пастбища от страшного врага с игрушечным дроном. Пафосно, ничего не скажешь. Фадиме резко развернулась. — Хочешь проверить, насколько пафосно я приложу тебя прикладом, а брат подвесит тебя за ноги на мосту? — Кочари повысила голос специально, чтобы было слышно дальше, и открыла рот, собираясь позвать кого-нибудь из своих. На дальнем пастбище точно был Гезеп, её кузен, который не отличался терпением к Фуртуна и в принципе к людям. — Брат Гезе-э-э... Исо метнулся вперёд быстрее, чем она ожидала, схватил её за плечи, заталкивая в кусты ежевики — подальше от дороги, подальше от чужих глаз. Одной рукой прижал её к себе, второй зажал ей рот. — Ты хочешь, чтобы наши переубивали друг друга из-за игрушки на пульте управления? — без привычной насмешки шепнул он ей на ухо, обдавая кожу горячим дыханием. Фадиме подавилась собственной яростью. Если действительно кто-то найдет их и увидит в такой позе, то над мостом ее повесят рядом с Фуртунчиком. В лицо лезли колючки, затылком она чувствовала его грудь, и сердце колотилось так, что, наверное, он тоже слышал. Она дернулась, пытаясь сбросить с лица его лапу, но он дал только развернуться к нему лицом. В нос бил его древесный парфюм и опьяняющий запах ежевики. Очень она любила эти кусты: получить сладость можно, лишь поранившись о шипы. И тогда она увидела его лицо вблизи. Конечно, Фадиме его рожу самодовольную видела не раз, не десять, они пересекались в школьных коридорах каждый день на протяжении многих лет. Просто, по какой-то причине, наверное, по удачливому стечению обстоятельств, дело никогда не доходило до того, чтобы стоять наедине друг напротив друга в полумраке и в полуметре. Его голубые, наглые глаза скользили по ее лицу с каким-то странным, почти нежным выражением. Это было хуже, чем если бы он смотрел на неё с неприязнью. Его пальцы всё ещё лежали на её губах — шершавые, тёплые, и Фадиме почувствовала, как внутри что-то предательски сжалось. Чёрт бы побрал Фуртуна за то, что они умеют делать красивых детей. — Какие у тебя глаза красивые, хорошенькие, — вдруг сказал он хрипло и тихо, — когда рот на замке держишь. Исо усмехнулся и чуть разжал пальцы, но этого хватило, чтоб Фадиме дёрнулась, вывернулась, подняла с земли ружье и со всей силы ударила его прикладом между лопаток. Не насмерть, но так, чтобы запомнилось, пусть материал в голове лучше укладывается. — Еще слово про мои глаза, и ты лишишься своих. Исо охнул, согнулся, схватившись за спину, и в его глазах — между искрами от пронзившей боли — мелькнуло что-то похожее на уважение. Фадиме вышла из кустов, отряхивая джинсы от колючек, огляделась. Гезепа нигде не было видно, и слава Богу, потому что пришлось бы объяснять, почему она не выстрелила сама. Исо вылез следом, потирая ушибленное место, и посмотрел ей вслед. — Кочари, дрон реально дорогой. Если ты его угробила, брат мне голову открутит. — Так открутит — меньше дураков будет. Дрон можешь забрать, — незаинтересованно бросила она через плечо. — Обломки. На память о том, что бывает, когда Фуртуна забывают, где их место. Он хмыкнул. Да как ей объяснишь, что дрон в Кочари занесло сильным ветром, когда он с каменного моста пытался найти, куда ушел Оруч, поругавшись с матерью. У него в жизни были только брат и дроны. Ради и этого, и другого, можно было залезть на территорию Кочари без сожалений. — Кочари, — сладко протянул он, раскрывая ладонь, — карту отдай, — и улыбнулся, буквально краешками губ, почти незаметно, потому что знал, что если улыбнётся шире, то она прокусит ему горло. — А я проверю, что ты туда записал. Вот проверю, тогди и приходи за картой. Если, конечно, осмелишься. — А если я приду за тобой? Вопрос повис в воздухе то ли глупой шуткой, то ли завуалированной угрозой, то ли неуместным признанием. Слишком тяжёлый вопрос для по-летнему теплого дня, пропитанного запах ежевики. Фадиме сжала челюсти, почувствовала, как ногти впиваются в ладонь, и медленно, чеканя каждое слово, ответила: — Тогда тебя будут искать в горах три дня. А найдут — только кости.

***

На следующий день в лицее она поймала его настырный взгляд в коридоре и лениво, в развалочку, подошла к нему невинно хлопая ресницами с видом благовоспитанный дурочки. — Фуртунчик, по ежевике соскучился? Исо уже открыл рот, собрался выпрашивать свою ненаглядную карту памяти от дрона, но Фадиме поднесла палец к его губам, чуть склонила голову набок и уставилась на него снизу вверх. Такой чистый, распахнутый взгляд, сияющий первозданной невинностью. В её огромных темных глазах не было ни капли раскаяния, только немой, издевательский вопрос: «Ну, и что ты мне сделаешь, Ромео?». Так, чтобы он понял: не дождётся. Исо громко цокнул и закатил глаза, едва мозг не увидел. Фадиме не была уверена, что он там был. Вернее, была уверена, что его и вовсе не существовало в голове у Исо. — Фуртунчик, — сказала она, проходя мимо, и это прозвучало почти ласково. Почти. А густые заросли ежевики так и остались рости на своем месте еще долгие годы, олицетворяя опасный соблазн: попасть в них легко, а выбраться — трудно. Как символ запретной страсти, что одновременно влечет и уничтожает, больно жаля.