Var shiral halam, ma lath

      Менхель, как обычно, был босиком, камень приятно холодил ноги, перемежающаяся с ним почва, немного глинистая, принимала в себя чужие шаги, любезно расступаясь перед снующими по лагерю разведчиками. Это заземляло. Каллен, когда увидел утром, в какой экипировке долиец собирается выступать в долгий поход, закрыл глаза и прошептал что-то навроде молитвы о терпении:             – Вестник, – сказал он, – там, куда мы идём, ландшафт довольно опасный.             – Да, – совершенно беззастенчиво согласился эльф.             – И после дождя будет грязно.             – Тоже да.             – Вы всё равно не наденете сапоги?       Менхель задумался, посмотрел на любезно раздобытую кем-то пару, стоящую у его палатки, потом на собственные узкие ступни, уже чуть-чуть испачканные землёй там, где они не были обмотаны тканевыми полосками.             – Они кусаются. И я не понимаю, зачем мне это?       Каллен несколько секунд молчал.             – Сапоги?             – Да. Эти точно.       Менхель глядел на него с мягким сочувствием. Как на человека, которому приходится объяснять очевидное. Варрик, стоявший рядом, негромко хохотнул в кулак.             – Командор, смирись. Клан Лавеллан ведёт яростную войну, сугубо личную. Пока обувь проигрывает.             – Обувь не может проигрывать, – совсем не смиренно отозвался явно неготовый к такому вопиющему нарушению дисциплины военный советник.             – Можем поспорить, но я почему-то думаю, что лучше нам в эту кампанию не ввязываться, иначе мы все рискуем остаться без ботинок! Менхель слегка улыбнулся. Гном подмигнул.       Из всех в Инквизиции Варрик первым заметил, что Менхель чаще шутит не потому, что ему весело, а потому что иначе у него слова не выстраиваются. А иногда вообще не шутит, просто остаётся неправильно понятым. Особенно когда на него смотрят сразу пять человек, и все ждут решения по вопросу, который кажется нелепым для обсуждения. Солас, стоявший чуть в стороне, наблюдал спокойно и безучастно. Кассандра, напротив, выглядела так, будто собиралась лично взять Вестника за плечи, посадить на ближайший пенёк и втолковать ему пользу обуви силой своей непоколебимой воли и, если совсем не получится, дать хорошего ремня. Стоявший рядом разведчик молча округлил глаза от всей этой сцены.              Менхель Лавеллан был Первым своего клана, учеником Старейшины, магом, травником, тем, кто знал, как сушить эмбриум, чтобы он не потерял запах, как отличить целебную кору от ядовитой, как успокоить галлу, если та испугалась волков. Он знал, как развести огонь под дождём. Умел читать следы. Иногда ему удавалось уговорить ребёнка выпить горький настой. Он понимал, что когда-то ему придётся решать, куда вести свой клан, и не отказывался от своей ответственности, а просто тихо радовался, что это время ещё не наступило. Теперь же решений от него ждали постоянно, причём гораздо более серьёзных, чем те, к которым он был готов. Это всё ещё казалось ошибкой. Он понятия не имел, как быть Вестником Андрасте, если он даже не верил в её святость, в чём честно и признался, когда его спросили. И уж точно не знал, как разговаривать с тевинтерскими магистрами, ферелденскими баннами, орлесианскими послами и всеми теми людьми, которые почему-то говорили одно, думали другое, а хотели чего-то третьего.       Жозефина пыталась его учить. Менхель старался. Получалось не ужасно, но всё-таки плохо.             – Если леди говорит, что «восхищена вашей прямотой», – объясняла она после первого «выхода в свет», – это не всегда комплимент.             – Но она улыбнулась.             – Вот именно.             – У людей улыбка не означает радость?       Жозефина на миг прикрыла глаза рукой.             – У улыбок множество разных оттенков, Вестник. Иногда означает, иногда – нет.             – А что тогда имелось в виду?             – В данном случае, то, что через неделю вы получите письмо с витиеватыми оскорблениями на трёх страницах. В нём же будет указано, что вся ваша организация смехотворна, а вы – дипломатически непригодны.       Менхель тогда молчал с минуту. Обдумывал. Формулировал. Потом сказал:             – Dirthara-ma, – сразу немного стушевался и добавил, – Это я себе. Говорю: мне ещё учиться и учиться.             – Вы бесконечно правы, но я не понимаю, почему это прозвучало так едко.             – Потому что используется обычно как проклятье. Жозефина, к его ужасу, рассмеялась, но умудрилась сделать это совсем не обидно. С тех пор она стала ему почти другом.       Вестник всё-таки обулся из вежливости. И после следующего привала снова шёл босиком. Кассандра заметила это не сразу и только очень громко вздохнула. Солас, тоже не обременённый обувью, снова не обратил внимания. Каллен решил, что если сейчас заговорит, то окончательно потеряет достоинство. Варрик, уловив общее негодование, назидательно произнёс:             – Не смейте на него ругаться! Он честно попытался, но перемирия не вышло, и сапоги сами капитулировали. Я свидетель! Позже в донесении было отмечено: Вестник продолжает демонстрировать независимость в вопросах, не имеющих прямого отношения к военной стратегии, но влияющих на моральное состояние командования.       В Редклифе пахло мокрой шерстью, грязью, испугом и магией, ощущавшейся в воздухе так сильно и почему-то щекотно, что Менхель едва не чихнул, войдя в деревню. Он понимал, что жители встречают его с особенным напряжением. Почти предвидел новую катастрофу: маги бежали от храмовников, храмовники – от здравого смысла, в небе недобро мерцала дыра, а Инквизиция приехала разбираться со всем этим во главе с долийцем, который закрывает бреши в небе своей страшной зелёной ладонью. Прибыл Вестник Андрасте. Спаситель. Но всё ещё чужак.       В человеческих поселениях всё было неправильно и непривычно. Дома стояли слишком близко и были не так построены. Дороги неестественно прямые. Люди, смотрящие недоверчиво и долго, делали вид, что ничего такого не думают. Чужая обувь скользила по грязи, отряд Инквизиции переговаривался вполголоса, словно от этого должно было стать спокойнее. Варрик лениво пытался шутить, но сегодня было не до смеха.       Маги, сдавшиеся тевинтерцам, непонимание и отчаяние в глазах Фионы, подозрительно любезный Алексиус, странная записка от его сына – всё складывалось в узор, который Менхелю не нравился. Слишком много чужой воли. Непонятные чужие интриги. Подозрительно похожее на рабство «покровительство». И слишком много тех, кто делал вид, что всё под контролем. Настороженность, как всегда, выражалась телесно: уши, чуть более длинные, чем у большинства знакомых ему эльфов, нервно подрагивали, дёргались от каждого резкого звука. Он пытался удерживать их неподвижно, но это каждый раз оказывалось невозможным. Варрик ещё в Вал Руайо подметил, что по ушам Вестника можно читать военную обстановку лучше, чем по донесениям разведки.             – Не нравится мне это место, – сказал гном после того, как магистр, прихватив с собой Великую Чародейку, поспешно удалился за порошками.             – Мне тоже, – отозвался Вестник, проверяя уже принесённую тавернщиком похлёбку на подозрительные запахи, – Все слишком вежливые.       Гном хмыкнул:             – Серьёзный признак беды.       Менхель сосредоточенно кивнул. Все сели ужинать. Короткое «Приходите в церковь. Вы в опасности», написанное торопливым, размашистым, но при этом достаточно стабильным почерком, было передано союзникам. Все согласились, что проверить будет не лишним. В церкви их встретил человек, который совершенно спокойно стоял прямо под разрывом в Завесе и который только что прикончил двух призраков посохом с разворота идеально выверенным, единым движением.             – А вот и вы! Превосходно! Не поможете мне немного?       Из Тени полезли новые чудища. Запахло озоном. В носу снова защекотало, и это было почти так же странно, как то, что один из враждебных духов просто застыл в воздухе, пока Варрик его не прибил, а другой непривычно быстро метнулся к Соласу. Когда брешь была закрыта, в церкви стало тихо, и Вестник всё-таки чихнул.             – Восхитительно! Как это работает? О… да, будьте здоровы! Вы и сами не понимаете, да? Шевелите пальцами, и – бабах! – разлом закрывается?       Только теперь Менхель смог как следует рассмотреть незнакомца. Явно не ферелденец. Не только из-за одежды, хотя одежда сама по себе была, по здешним меркам, удивительной: безупречно подогнанная, очень чистая для Редклифа светлая мантия из богатой ткани с блестящей вышивкой, массивные, отполированные металлические наколенники и полноценный кожаный доспех с кучей затейливых серебристых ремешков в качестве нижнего слоя. Волосы уложены так, будто даже конец света не имел никакого права нарушать их тщательно оформленный порядок. Прямая спина, немного лукавый наклон головы, размашистые эмоциональные движения рук, очень умные и острые, слегка подведённые глаза, почти вызывающая улыбка. Всё это производило неизгладимое впечатление. Мужчина стоял слишком красиво для человека, только что пережившего маленькую магическую катастрофу. Настолько, что и без того несколько смущённый от снова напавшего желания чихнуть эльф забыл, что хотел сказать. Срочно захотелось куда-то деть руки, но ничего привычного для этого рядом не было, поэтому Менхель, прежде чем открыть рот, просто смотрел. Чуть дольше, чем следовало.       Дориан выжидающе прищурился. Картинка перед ним разворачивалась премилая: босой чихающий долиец – очевидно, тот самый знаменитый Вестник – стоял на холодных церковных плитах и, судя по выражению лица, либо усердно что-то обдумывал, либо боролся с ещё одним подступающим «апчхи». Рыжие, взлохмаченные, немножко волнистые волосы ниспадали на плечи. Только что залатавшая дырку в ткани мироздания рука – к слову, изящная и тонкая, под стать остальному телу – всё ещё слабо светилась изнутри зеленоватыми жилками. Свет от факелов ложился на веснушчатое лицо причудливым узором. Чуть поодаль стоял ещё один эльф, абсолютно лысый. Щеголеватый гном-арбалетчик, сложив руки на груди, опирался на одну из колонн. Очень суровая короткостриженая женщина, – судя по гербу на щите, Кассандра Пентагаст, – не торопилась прятать меч в ножны. Интереснее всего, конечно же, выглядел именно ушастый Вестник, который, скребя ногтями по посоху, наконец произнёс:             – Вы… кто вообще? – прозвучало грубее, чем Менхель собирался сказать.             – А, я снова поспешил! Дориан из рода Павусов, недавно прибыл из Минратоса, – маг ни капельки не обиделся, и даже безупречно вежливо, но не без иронии, поклонился, – Рад знакомству!       Конечно же, леди Пентагаст отнеслась к «ещё одному тевинтерцу» с недоверием, но сейчас было важнее решить проблему, чем доказывать чистоту своих намерений – Дориан это понимал. И потому рассказывал всё, что знал, очень вежливо и, насколько это было возможно, доходчиво. К счастью, так и не представившийся в ответ Вестник к делам относился серьёзно. Он слушал, не перебивал, к своей чести, не задавал глупых вопросов вроде «А вы тоже магистр?» и схватывал на лету.             – Ты обратил внимание, что разлом, который ты только что закрыл, искажал время вокруг себя? Убыстрял одно, замедлял другое. Таких разломов будет становиться больше, и они будут появляться всё дальше и дальше от Редклифа. Магия, которую использует Алексиус, жутко неустойчива, она расшатывает мироздание.             – Плохо. И мне от неё чихать хочется, – совершенно серьёзно и оттого абсолютно очаровательно, отозвался долиец, явно активно осмысляя происходящее, – Вы просите меня принять на веру слишком многое.       Недоверие было абсолютно закономерным. Естественно, пришлось доказывать, что обвинения в сторону магистра взялись не с потолка. Уши Вестника дёрнулись на мгновение раньше, чем Феликс обнаружил своё присутствие. Любопытная деталь. В целом, всё прошло лучше, чем могло бы. Дориана выслушали, не разорвали, не передали на растерзание бывшему ментору – хотя ещё не вечер – и даже на шутку про корзинку с фруктами не обиделись. Чудненько! Вестник был предупреждён, Феликсу было велено не убиться раньше времени. Начало, причём хорошее, было положено. Можно было расходиться.       Менхель, возвращаясь в лагерь, испытывал смешанные чувства. Не было ничего странного в том, что новости о венатори вызывали тревогу. Но то, почему он больше думал не о смысле прошедшего разговора, а о том, кто принимал в нём участие, тревожило больше. Ученик и сын Алексиуса решили предать его из благородных побуждений. Феликс признавался, что, несмотря на любовь и к отцу, и к родине, считает происходящее безумием. Дориан больше акцентировал внимание на опасности временных аномалий. То, как он говорил – с заострявшим звуки тевинтерским акцентом, очень яркими интонациями, почти не исчезавшей с лица блестящей улыбкой – почему-то сильно волновало. Его не хотелось перебивать. Было приятно, что он собирается «оставаться на связи». Собой же в этом разговоре Вестник был недоволен. Смущение от того, что он несвоевременно зачихался и, если честно, до сих пор считал это связанным именно с искажённым в деревне магическим фоном, догнало только сейчас. Уши, наверное, предательски покраснели. Захотелось ускорить шаг, но получилось только после того, как ноги чуть-чуть перепутались.             – Смотри не споткнись, Заяц, – тихо сказал Варрик, без труда нагнавший его. Менхель не сразу понял, кому это адресовано.             – Заяц?             – Ну да, тебе подходит. Скачешь тут по камням и лесам, ушами дёргаешь, чихаешь от магии, как они от опилок в носу. Ты устал или просто задумался? В любом случае, мы уже скоро придём.       «Заяц» не был уверен, нравится ли ему это прозвище. Однако спорить с гномьей проницательностью не стал. Просто продолжил идти, внимательно прислушиваясь к шороху листвы под ногами.