Защитник

2008 год

Реджайна

Это был первый раз, когда Илья оказался за пределами России, но Саскачеван в это время года выглядел не особенно иначе, чем дом. Костяшки его пальцев потрескались от пронизывающего ветра, гулявшего вокруг арены, с которым он успел близко познакомиться этим утром, пока курил сигарету; снег ложился на землю рыхлыми хлопьями, оставаясь нетронутым. Огромная чёрная куртка сборной России с подкладкой из искусственного меха на удивление плохо защищала от холода. Он кусал губу, сидя в одиночестве под тёмными стропилами арены, постукивал ногой по полу и наблюдал за тренировкой канадской команды далеко внизу, на льду. Когда Шейн Холландер во время упражнения отправил шайбу в сетку, звонкий удар о металлическую раму разнёсся эхом по пустой арене. Он не праздновал успех, даже не вскинул кулак. Только кивнул — словно заключил сделку с самим собой, — поправил капу и, описав плавную дугу вокруг вратаря, покатился обратно к центру площадки. Шейн Холландер. Не знать его было невозможно. Не испытывать любопытства — тоже. Он двигался точно так же, как на видеозаписях, навсегда отпечатавшихся на внутренней стороне век Ильи: с природной грацией и врождённой мощью. Бросок с неудобной руки у него был слабоват, но через линии он проносился так быстро, что превращался в размытое пятно. Было естественно, думал Илья, сравнивать себя с Холландером. Смотреть, не там ли, где тот уступал, Илья мог использовать свои сильные стороны, чтобы обойти его в борьбе за первый номер драфта. Или проверить, смогут ли они подталкивать друг друга к новым вершинам. Илья выдохнул через нос. На другой стороне площадки двое людей стояли, тесно склонившись друг к другу. Он смотрел интервью Холландера. Он знал, кто это. Невысокий белый мужчина с редеющими седыми волосами вязал, кажется, очень уродливый плед из трёх видов пряжи, а красивая азиатка с безупречно аккуратным видом наблюдала за Холландером с железной сосредоточенностью и что-то записывала в маленькую книжку. Его родители. Вот ещё что. Для Ильи самым важным было вообще попасть на драфт, выбраться сюда. Он смотрел интервью Холландера. Он знал, каким тот был. Его глаза казались почти пустыми, очень тёмно-карими. По крепкому носу рассыпались веснушки. Он говорил так, словно его с двенадцати лет тренировал специалист по связям с общественностью. Очень вежливый, очень безупречный, очень канадский. Ни единого пятна в биографии. Наверное, он расписывал питание до каждой калории, а дни — до каждой минуты. Родители сопровождали его повсюду, словно преданные тени. Чёрт. Илья прижал основание ладони к глазам. Ему нужна была ещё одна сигарета. Раздевалка представляла собой смесь парней, с которыми он играл на разных уровнях сборной с тех пор, как впервые взял в руки клюшку, и хоккеистов с двойным гражданством, которых он совсем не знал. Большинство занималось своими делами, обматывая клюшки лентой и подбирая русские слова. Американцев он не любил. Слишком шумные, слишком неряшливые, слишком много выпендривались. Он думал, что канадцы должны быть спокойнее, но Иванов — массивный защитник без переднего зуба и с искусственными клыками, уже два года игравший за сборную, — порхал между брошенными чёрными джерси и шуршал перчатками, не закрывая рта. — Розанов, — пропел он на громком русском с заметным акцентом, закидывая руку ему на плечи. Его толстая нижняя губа была рассечена и распухла после того, как в прошлом матче он впечатал соперника в борт. — Все только о тебе и говорят, Илюша. Илья сбросил его руку и поправил щитки. — Не называй меня так, — прорычал он. — О, он ещё и кусается, — Иванов выглядел довольным. Илье захотелось пнуть его по яйцам. — Не переживай. Мы проследим, чтобы ты обошёл Холландера на драфте, — он ухмыльнулся и, наклонившись ближе, прошептал: — Я прекрасно знаю, какой он. Илья моргнул. — Что? — Ну, ты понимаешь. Из этих, — Иванов вытянул губы в тонкую линию и сделал лицо пустым. — Зацикленный. Без социальных навыков. Ко всему прочему, у него вообще не ладится с девчонками. Он как грёбаный робот. Три зимы назад Илья сушил волосы после напряжённого матча дома — такого, где игра шла от ворот до ворот и держала всех в постоянном напряжении. Он оформил хет-трик, разбил губы в драке после того, как один из крайних нападающих сбросил перчатки, отсидел четыре минуты в штрафном боксе, а потом вылетел обратно на лёд и впечатал в борт главную звезду соперников. Он разглядывал в зеркале наливающийся синяк под глазом, когда в пустую раздевалку скользнул Саша, сын тренера, высокий парень, недавно вернувшийся по обмену из Парижа, и посмотрел на него тёмными глазами из-под полуопущенных век. Илья знал, что в нём есть нечто такое, что ему всегда приходилось прятать в самых глубоких закоулках своего существа — где-то за коренными зубами и в самой сердцевине себя. Ему казалось, что у Шейна Холландера было то же самое, только свою особенность он скрыть не мог. — Я ничего об этом не знаю, — ровно произнёс Илья. — Холландер хороший игрок, — он нащупал мамин крестик и поправил его на груди. — Занимайся своими делами и играй в свой грёбаный хоккей, Иванов.

2009 год

Лос-Анджелес

Илья, блядь, ненавидел такие мероприятия. Всё началось как фейерверк — то чувство в груди, когда его выбрали под первым номером драфта, да ещё и в Бостон, город, где хоккеем дышали, но теперь, на вечеринке после церемонии, среди лысеющих бизнесменов, оно рассыпалось на тусклые искры остаточных красок. Накрахмаленная рубашка заставляла шею чесаться. Он не чувствовал крестик под слоями одежды. Отец стоял рядом и разговаривал с одним из руководителей «Адмиралов» о России, а Илье казалось, будто железный кулак сжимал ему горло. Он кивал в такт разговору, позволяя взгляду скользить по залу. Корогий что-то быстро и оживлённо обсуждал со своей сияющей от гордости матерью, измученный официант носился между гостями с изысканными закусками и тонкими бокалами с шампанским, а Холландер выглядел очень скованным в своём безупречном костюме. Вокруг него и его родителей собралась стайка пожилых мужчин — все из Монреаля. Это было хорошее место для него. Подходящее. Хороший, ответственный канадский мальчик. Илья знал из интервью, что мать Холландера была, вероятно, самой преданной болельщицей «Метрос» на свете. Но краски словно сошли с лица Холландера. Он слишком крепко сжимал бокал. Вид у него был такой, будто он готовился идти в бой. Они знакомились, переходили от одной группы людей к другой. В какой-то момент Илья, успев очаровать владельца команды из Майами, оказался достаточно близко к Холландеру, чтобы слышать разговор. Тот всё ещё оставался пленником монреальских руководителей. Илья осушил бокал шампанского. Ему нужна была сигарета, но теперь каждый раз, когда он курил, это напоминало ему о Саскачеване: о том, как он стоял у стены арены молодёжного чемпионата мира, пока его покрасневшие от холода руки закоченели на морозе; о том, как Холландер шаркал ногами, представляясь ему; о его удивлённой улыбке, когда Илья его поддел, заставив веснушки на щеках дрогнуть. После этого он следил за ним. Смотрел его игры. И сильно удивился бы, если бы Холландер не делал то же самое. — Монреаль гордится тем, что всегда был одним из первопроходцев в вопросах разнообразия, — говорил один из мужчин в костюме. Илья заметил, как дёрнулся глаз Юны Холландер. Он не понял и половины слов в этой фразе. — Мы очень гордимся тем, что Шейн… эээ… наполовину азиат. Это очень хорошо для команды и, разумеется, для будущего хоккея тоже. Уверен, когда ты рос, у тебя было не так много людей в лиге, на которых можно было равняться. Ведь так, Шейн? Холландер сглотнул. — Нет, наверное, не было, сэр. Я собираюсь стать примером для детей. Слова прозвучали тщательно подготовленными, будто заученными заранее. — Уверен, так и будет, сынок. А какой хоккей в Японии? — мужчина нервно усмехнулся, когда повисла короткая пауза. — Ты ведь из Японии, верно? — Вообще-то я из Оттавы, но да, — на его лбу появилась складка. Илья нахмурился. — И я не знаю. Крестик бился под рубашкой, над самым сердцем. Илья не впервые подумал: «Что бы сказала мама?» Прошёл ещё почти час, прежде чем ему удалось направиться в туалет. Помещение оказалось огромным: с потолка свисала вычурная сверкающая люстра, а над бело-золотыми мраморными раковинами тянулись большие безупречно чистые зеркала. Илья выдохнул, ослабляя галстук. Слова отца звенели в голове, перекатывались во рту, словно стеклянные шарики. «Он может быть ленивым». С тех пор как Илья впервые взял в руки клюшку, он только и делал, что тренировался, катался, забивал, повторял всё сначала. Он покачал головой, пригладил кудри и уже собирался вернуться в зал. Но в туалет кто-то вошёл, и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Илья моргнул, увидев, как усталый на вид Шейн Холландер привалился к узорчатой стене и опустил голову. Под глазами у него залегли тёмные круги, которых Илья раньше не замечал. Он вдруг понял, что ни разу не видел Холландера иначе как с идеально ровной осанкой — во все те немногочисленные разы, когда наблюдал за ним. Он прочистил горло. Холландер мгновенно выпрямился и тревожно оглянулся по сторонам. — А, Розанов, — произнёс он, снова принимая прямую стойку. Его руки были сжаты в кулаки по бокам. — Не заметил тебя. — Ну да, — английский у Ильи всё ещё ощущался как вода, стекающая по коже. — Иногда в общественном туалете бывают люди. У Холландера вырвался смешок. — Да пошёл ты. — Я думаю, это я здесь был первым. Холландер покачал головой. — Ну и мудак же ты. — Может быть, — согласился Илья. Он наблюдал, как Холландер закусил губу. — Думаешь, Корогий тоже сюда придёт? Тайная встреча игроков драфта, да? — Господи, надеюсь, что нет. Мне просто нужно было ненадолго от всего этого сбежать, понимаешь? — Холландер поднял взгляд и встретился с ним глазами, не отводя их. Они были такими карими, почти как у оленёнка. Илья не ожидал… В интервью Холландер выглядел человеком, у которого всё под контролем. Родители, режим, железная сосредоточенность. Он пожал плечом и продолжил: — В любом случае, ты, наверное, рад. Бостон. — Да. Монреаль — хороший город, да? Хорошо для тебя. Потому что ты из Канады. Холландер моргнул. А потом его рот растянулся в широкой улыбке. — Да, — произнёс он. — Да, рад. Монреаль — отличное место. Илья кивнул. — Хорошо, — он прочистил горло. — Мне надо возвращаться. Тебе, наверное, тоже. — Сейчас вернусь, — он отступил от двери и заправил выбившуюся прядь обратно в свою аккуратную, идеальную чёлку. — Спасибо, Розанов. Илья прищурился. Он не был уверен, что именно сделал или чего не сделал. Но Холландер уже не выглядел так, будто нёс на плечах тяжесть целого поколения. А Илья слишком хорошо знал, каково это. — Да, — кивнул он и вышел.

2010 год

Монреаль

— Шейн Холландер, — протянул Илья, перекатив капу во рту и наклоняясь для вбрасывания, — скучал по мне? Это была их первая игра друг против друга в НХЛ. Они только вышли на лёд. Между губ Холландера мелькнул розовый кончик языка. Когда их взгляды встретились, это было чертовски электризующе. Искра, упавшая на сухой трут. Искусанные, покрасневшие губы Холландера напомнили Илье ту ночь в Лос-Анджелесе. Как он извивался между телом Ильи и стеной, выгибаясь навстречу его поцелуям, а потом опустился на колени, отчаянно желая коснуться ртом его члена. У Ильи были партнёры и искуснее Холландера, но никогда — более увлечённые. Холландер заворожённо наблюдал, как Илья ответил ему тем же, взял его член в рот и проглотил его сперму. Он не видел его взгляда, но чувствовал, как тот прожигал ему затылок, чувствовал эти прекрасные глаза. — Не-а, — ответил Холландер, отчётливо выделив последний звук. Судья бросил шайбу, и игра началась. Хоккей во многом был похож на секс. Движение, тела, желание. В случае Ильи — жёсткость, скорость, безрассудство. Впечатать игрока в оргстекло борта, заставить звякнуть перекладину после гола — всё это вызывало тот же самый всплеск возбуждения вдоль позвоночника. Он наблюдал, как Холландер ускользнул из-под силового приёма Марлоу, обвёл клюшкой шайбу и отдал передачу Пайку. Изгиб его тела, когда он выстраивал атаку, чем-то напоминал то, как он выгибался, когда Илья заставил его кончить меньше чем за минуту. Их вратарь отбил шайбу, а затем в атаку пошёл уже Бостон. Илья слышал, как лезвия коньков Холландера резали лёд, когда тот пытался его догнать. Он представил это: Холландер, прижатый его телом, тяжело дышащий и умоляющий его трахнуть. Напряжённые мышцы его тела поддавались, принимая Илью, плотно сжимаясь вокруг него. Холландер принимал бы его так хорошо, думал он, так охотно. Такому идеально собранному человеку нужно было иногда отпускать себя. Интересно, позволил бы Холландер ему это? Захотел бы? Во время следующего эпизода он впечатал Холландера в борт, ухмыляясь шипению недовольства, прокатившемуся по трибунам монреальских болельщиков. Вот что он любил в хоккее. Он поднял на них вызывающий взгляд, а потом наклонился к Холландеру и прошептал: — Помнишь, как я заставил тебя кончить? В глазах Холландера вспыхнул огонь. Он оттолкнул его. — Иди ты на хуй, Розанов. — Ну, если ты так хочешь. В итоге они проиграли матч. Всё решилось на тонкой грани. При счёте три-три тренеры выпустили их на очередное вбрасывание, и Холландер выиграл шайбу у него, после чего игра быстро закончилась. Для выездного матча результат был не самым плохим. На сегодня Илья уже достаточно себя из-за этого извёл. Завтра он протрезвеет в сером утреннем свете, проигнорирует насмешливые звонки брата и будет пересматривать записи в видеокомнате, чтобы понять, что пошло не так. Он уже прокручивал всё в голове: силу, смену звеньев. Бросив взгляд за дверь, в шумную монреальскую ночь, он задумался, чем сейчас занимается Холландер. Устраивает ли вечеринки. Вытаскивают ли его партнёры по команде в клубы. Знакомят ли с девушками. И стало ли ему с ними везти больше. — Не вешай нос, новичок, — произнёс Адамс, центрфорвард их третьего звена. Он был крепким, старше Ильи и улыбался довольно неприятно. Проходя мимо, он хлестнул Илью мокрым полотенцем. — В Монреале играть непросто. В следующий раз возьмём их, — он присвистнул. — Но Холландер, конечно, та ещё петарда. Вы ведь знакомы, да? Какой он вообще? Илья подумал: «Он кусает губу, когда кончает», а вслух сказал: — Скучный. Адамс фыркнул. — Ну, такой игры я от него не ожидал. Илья нахмурился. — Он скучный, но очень хороший игрок. Не такой хороший, как я, но всё равно очень хороший. Адамс пожал плечами, лениво вытирая волосы. — Ты когда-нибудь видел азиата, который хорошо играет в хоккей? — спросил он. — Холландер, наверное, первый. Холландер, подумал Илья, чертовски непонятный человек. Его глубина была как океан. Он был плотно укутан тончайшими слоями паутины, и даже переспав с ним однажды, Илья сумел лишь немного их распутать. Он был неловким, но летом снимался для рекламных кампаний «Кельвин Кляйн»; вне льда, перед журналистами, выглядел пустым и безупречно вежливым, но стоило надеть коньки — становился грациозным, быстрым и чертовски сильным. На рёбрах Ильи расцветал синяк там, где Холландер впечатал его в борт в овертайме. Он прижал к нему пальцы, ощущая горячую припухшую кожу. — Неважно, как он выглядит, — сказал Илья. Половина его собственных зубов тоже была искусственной. — Он хороший хоккеист. Он взял телефон, давая понять Адамсу, что разговор окончен. Впрочем, Адамс скоро всё равно уйдёт — его карьера уже клонилась к закату. Ходили слухи об обмене на Западное побережье. Илья смахнул два пропущенных звонка от брата, удалил из переписки несколько сердитых сообщений. У него были включены уведомления обо всём, что касалось Бостона и Холландера. Это было нормально, считал он. Журналисты так часто спрашивали его о Холландере, что имело смысл следить за тем, что тот делает. Сегодня в твиттере «Метрос» появилась фотография Холландера. Он стоял с упрямо поднятым подбородком и вскинутой клюшкой после победного гола в овертайме, а вокруг него гордо теснились товарищи по команде. Синие огни арены отражались в его глазах. Илья понимал это. Канадский парень, играющий за самую легендарную канадскую франшизу, приносящий славу городу в матче против ненавистных соперников. Он пролистал комментарии, фыркнув на те, где их снова сталкивали лбами друг с другом, и закатил глаза на заявления, что именно Холландер выиграет «Колдер» в этом году. Затем он прищурился, читая один комментарий от человека с аватаркой в кепке «Метрос». «Не особо верил в Холландера, когда его задрафтовали, — писал тот, хотя сам, вероятно, никогда в жизни даже клюшку в руках не держал, — но он доказал, что я ошибался». Илья заблокировал телефон.

2011 год

Нэшвилл

Тысячи затворов фотоаппаратов щёлкали прямо перед ними. Под столом их чёрные парадные туфли прижимались друг к другу, а Илья всё теребил лацкан пиджака, снова и снова разглаживая его. Было очевидно, что они оба попадут на Матч Всех Звёзд. Илья ждал этого: ярких огней, широкого льда, возможности покрасоваться перед публикой рядом с невозмутимым и серьёзным Холландером. И, возможно, того, что будет потом, когда удастся остаться с ним наедине. Вот только этого он не ожидал. Английский был языком, в котором не было никакого смысла. Он учил его в школе, пока не бросил учёбу, потому что в то время играл в хоккей лучше всех, кого знал, а потом продолжил самостоятельно и с огромным трудом разбирался в грамматике. Мечтой всегда была НХЛ. Слова скользили у него во рту и требовали лишней секунды, чтобы обрести форму. После матчей он выкручивался на интервью благодаря своей прямоте и обаянию, улыбался для заранее подготовленных рекламных роликов лиги, но такие мероприятия — сидеть за столом перед прессой — были не для него. Илья провёл ногтем по трещине в столешнице и сильнее прижал ногу к ноге Холландера. Холландер в таких ситуациях был великолепен. Безупречен для прессы: говорил много, не говоря почти ничего, и неизменно переводил разговор на команду, болельщиков и город Монреаль. В его голосе звучали те же интонации, которые Илья слышал у нескольких своих канадских товарищей по команде. На предыдущий вопрос от какого-то лысого журналиста — заданный быстро и сформулированный неуклюже — он просто переадресовал ответ Холландеру, надеясь, что тот подхватит разговор без необходимости просить об этом. Пауза затянулась слишком надолго. Но большую часть вопросов Илья теперь понимал. Они были лишь разными вариациями одного и того же. «Что вы думаете о своём сезоне, Илья?» «Что думаете о шансах команды в плей-офф, Илья?» «Что думаете о Шейне Холландере, Илья?» Шейн Холландер как раз окидывал взглядом толпу журналистов в поисках следующего вопроса и слегка толкал коленом его колено. Женщина в заднем ряду подняла руку. Светлые волосы были туго собраны в хвост. Пресс-атташе жестом предложил ей говорить. — Илья, — произнесла она, глядя прямо на него, — понимаю, что ещё рано и это всего лишь ваш первый сезон в лиге, но вы уже заработали репутацию человека с очень громким голосом в раздевалке. Как вы думаете, капитанство — это то, что ждёт вас в будущем? Илья моргнул. Он покосился на Холландера. Тот почти незаметно сжал челюсти, а костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он переплёл руки. Илья прочистил горло и поморщился от свиста микрофона. — Да, — честно ответил он. По залу прокатился смешок. — Холландер тоже. Мы лучшие новички за много лет, да? Если продолжим так играть, будем капитанами. Он был капитаном юниорской сборной. Холландер тоже. Такой вывод не казался чем-то невероятным. Но прикосновение Холландера к его колену вдруг стало обжигающим, и через мгновение их ноги уже плотно соприкасались. Пресс-атташе завершил конференцию, и зал быстро опустел. Когда Илья поднялся со стула, Холландер остановил его, коснувшись локтя. — Ты не такой уж мудак, каким притворяешься, — произнёс он, очень сосредоточенно глядя куда-то в район лба Ильи. Он был настолько вежливым, что это начинало раздражать. Они переспали всего один раз, но так крепко вращались на орбитах друг друга, что Илья уже многое знал. Он знал, что менеджером Шейна Холландера была его мать, которая заключала для него контракты с брендами вроде «Ролекс»; знал, что Шейн Холландер питался как птица и не пил даже после крупных побед; знал, что, исполняя гимн Канады, он зажмуривался так сильно, словно ему было больно. После каждого матча он подбирал шайбу и бросал её какому-нибудь ребёнку в красно-синей форме. Его французский был чертовски идеальным. Илья этого не понимал. В России любили его самого. Или, по крайней мере, идею Ильи Розанова. Он думал, что с Холландером здесь происходило то же самое. Ему удалось улыбнуться. — Посмотрим, будешь ли ты так думать после того, как я обыграю тебя в конкурсе на точность броска. — Да пошёл ты, — ответил Холландер, пряча смешок за рукавом.

2012 год

Бостон

«Дерьмовый бросок не с ведущей руки, Холландер» «Надо было отдать Пайку» Илья вышел из чата и убрал телефон в карман, скрестив руки на груди и глядя на большой телевизор. В Бостоне уже стало холодно. Ветер завывал на городских улицах, неся с собой ледяной дождь со снегом, и после сегодняшней тренировки команда отказалась от привычных посиделок в закрытом клубе в центре города. Вместо этого на огромном экране шёл матч Монреаля против Майами. Холландер наклонился для вбрасывания, весь превратившись в сосредоточенность. Илья легко мог представить складку между его бровями, пот на верхней губе. То, как он кусал внутреннюю сторону щеки, когда Илья подкалывал его на льду, словно пытался не то не нахмуриться, не то не улыбнуться. Он снова посмотрел в чат. Вспомнил красивые глаза Холландера, полные слёз, когда тот брал его в рот так глубоко, что нос касался его лобка. Эти же большие влажные глаза смотрели на него снизу вверх, когда Илья удерживал его под собой; широко раскрытые, когда он прошептал: — До следующего раза? Следующий раз ещё не наступил, но Илья знал, что он будет. Ему хотелось увидеть, как Холландер будет умолять его. На экране судья бросил шайбу. Илья рассеянно перебирал пальцами крестик и ожидал, что Холландер тут же сорвётся с места. Но этого не произошло. Холландер застыл, словно оглушённый, будто только что увидел страшную аварию. Судья уже стоял между ним и центрфорвардом Майами, хотя никто из них ничего не сделал. Казалось, весь мир на мгновение замер и сделал один тяжёлый вдох. А потом Хейден Пайк сбросил перчатки и ударил центрфорварда Майами в челюсть, отправив его на лёд в огромную ярко-красную лужу крови. Начался хаос. Двое крупных лайнсменов обхватили Пайка за живот и пытались удержать, но камера взяла его крупным планом, и Илья видел, как тот кричал — так яростно, что лицо у него налилось синевой, — пытаясь вырваться из рук судей и нанести ещё один удар. Он скрёб коньками лёд, упираясь изо всех сил. Камера отъехала назад. Другие игроки тоже сбросили перчатки, но колебались, видя лежащего на льду хоккеиста. Илья подался вперёд, пытаясь разглядеть Холландера среди красно-синих фигур. Комментатор говорил: — Вот это возникло совершенно из ниоткуда. Минимум большой штраф за Пайком точно будет. Кровь растекалась по льду, а форма медиков была испачкана алым. Холландер всё ещё стоял на месте, крепко сжимая клюшку в кулаке. В итоге Пайк получил большой штраф и каждый раз мрачно сидел в штрафном боксе, когда камера переключалась на него, тогда как дисциплинарное взыскание получил именно центрфорвард Майами. Холландер играл как одержимый. Даже не отпраздновал свой хет-трик. Победа Монреаля никого не удивила. Илья подождал час, а затем написал Холландеру: «Что, блядь, произошло?» Он ждал десять минут. Ничего. Тогда он написал снова, резко нажимая на клавиши: «Холландер» «Я смотрел матч» «Что случилось» Телефон засветился. «Ничего.» «Просто драка. Часть игры.» Илья нахмурился. «Ты не дерёшься» «Да, и я не вмешивался.» «Хейден не должен был этого делать.» «Я на него зол.» «Джонсон уже лежал на льду.» Илья рассеянно коснулся крестика. «Хочешь почувствовать себя лучше?» — напечатал он. Удалил. «Пайку надо учиться бить, слишком слабо», — напечатал он. Удалил. Потом набрал, вспоминая, каким неподвижным Холландер стоял среди кровавого хаоса: «Холландер, ты в порядке?» — и удалил всё слово за словом, букву за буквой. Вместо этого он написал: «Центрфорвард Майами что-то сказал?» «Ты за меня переживаешь, Розанов?» «Всё нормально.» «Разве у тебя завтра не матч?» Илья ухмыльнулся. «Ты уже знаешь расписание Бостона?» «Не знал, что ты фанатка из группы поддержки» «Да пошёл ты, мудак.» Это задело Илью. Он переключился в браузер и начал просматривать уведомления. Видео драки он пропустил, но после обновления страницы ему попалось послематчевое интервью Хейдена Пайка — без футболки, с красным лицом. Тот смотрел в пол с таким видом, будто готов был кого-нибудь убить. Илья включил запись. — Хейден, — сказал журналист, — думаю, главным событием сегодняшнего вечера стала драка сразу после вбрасывания. Не могли бы вы объяснить, что именно произошло? — Да, могу, — Пайк поднял взгляд на камеру. — Пошёл ты нахуй, Джонсон, — он откинулся назад. Рука, державшая микрофон, дрожала. — Расизму, блядь, не место в хоккее. Подколы — нормально, это часть игры, мы все этим занимаемся. Но не такое дерьмо. Я не собираюсь повторять то, что он сказал. Его команда сама должна с ним разобраться. Единственное, что я хочу сказать: Шейн — лучший, блядь, игрок в лиге, и нам в «Метрос» невероятно повезло, что он у нас есть. Игроки, которые пытаются выбить его из колеи, используя против него то, что он азиат, — это просто отвратительно. Он мой лучший, мать его, друг, — он высоко поднял подбородок. — И если понадобится, я сделаю то же самое ещё раз. Повисло напряжённое молчание. Потом журналист поспешно заговорил: — Хорошо, спасибо, Хейден. Перейдём к игре. Как вы считаете, что это значит для ваших шансов… Илья выключил видео. Игроки часто пытались добраться до твоих слабых мест, чтобы вывести тебя из себя. Некоторые защитники бормотали ему вслед ломаные русские оскорбления, когда он проезжал мимо. Под крестиком сердце тяжело стучало в груди. Он вернулся в чат с Холландером. «Твой хет-трик, — напечатал он. — Очень, блядь, хороший хоккей». Через неделю они принимали Майами дома. Илья перекатил капу под языком и занял место на вбрасывании. Джонсон выглядел чертовски паршиво, но молчал. Значит, последствия вне льда всё-таки были. Или хотя бы какие-то. Ну и ладно. Илье просто придётся вытянуть это из него самому. Никаких проблем. Он ухмыльнулся Джонсону и высунул язык. На самом деле так будет даже веселее. Весь матч он балансировал на грани, оставаясь под пристальным наблюдением судей. Он врезал Джонсона в борт так, что синяки должны были держаться несколько дней — сначала фиолетовые, потом болезненно-жёлтые. Отбирал у него шайбу. После особенно эффектного гола в ворота Майами посмотрел ему прямо в глаза и широко улыбнулся. Во время празднования Марлоу бросил на него насмешливый взгляд. Илья знал, что вопросы посыплются. Да, он был жесток на льду, но обычно не зацикливался на одном игроке. Неважно. Он чувствовал напряжение под дрожащей, перебинтованной челюстью Джонсона. Скоро это случится. Ближе к концу третьего периода Илья впечатал его в оргстекло. Уродливое лицо Джонсона исказилось от ярости. Он сбросил перчатки. Илья ухмыльнулся. Он прикладывал лёд к разбитым костяшкам, когда тренер, тяжело вздохнув, отправил его на интервью «NBC». Пакет со льдом Илья взял с собой. Судя по усталому выражению лица журналистки, это была та же самая женщина, что брала интервью у Пайка на прошлой неделе. — Итак, Илья, — сказала она, вручая ему микрофон, — расскажите о драке с Джонсоном. Он пожал плечами. — Он начал это. — На прошлой неделе он тоже оказался участником драки. Вы… — Драки — часть хоккея. Это нормально. Но Джонсон — мудак, да? Есть граница, — его взгляд потемнел. — Ему не стоит переходить её снова. Илья уже успел выпить пять шотов отвратительной американской водки, когда в клубе загорелся экран телефона. Алкоголь был виноват в той улыбке, которая расползлась по его лицу. Он извинился перед симпатичной девушкой, с которой успел сблизиться — её мягкие руки уже скользнули по его бёдрам, — и пошёл вдоль стены туда, где заканчивались розовые вспышки клубного света. Он нашёл дверь на крышу. Там его встретил пронизывающий холод. Закурив сигарету, он запрокинул голову и выпустил дым. «Розанов, какого хуя?» «Зачем ты это сделал?» Илья очень внимательно напечатал: «Как я и сказал. Джонсон мудак» «Он и тебе что-то сказал?» У Холландера всё ещё были оба родителя. Иногда на льду он одновременно выглядел взрослым мужчиной и тем ребёнком, которым когда-то был каждый из них, впервые затягивая шнурки на коньках. Многие хоккеисты создавали себе образ для публики, а в раздевалке матерились через слово. Холландеру приходилось лгать о многих вещах — так же тайно и осторожно, как Илье, — но его доброта была настоящей до нелепости. Илья смотрел, как дым растворяется над городом. Луна висела в небе — большая, круглая, налитая светом, — и казалась совершенно неподвижной. Холландеру бы не понравилось, что он делает. Он бы сказал: «Рак лёгких, Розанов. Ты спортсмен». «Ему не нужно было ничего говорить, — написал Илья. — Он второсортный хоккеист и неудачник, который никогда не выиграет Кубок». Прошла секунда. Холландер ответил: «Ты мудак. Но не такой, как он.» Прошла ещё секунда. Илья раздавил окурок носком ботинка. «Ты сделал это ради меня?» «Ты и Хейден, господи.» «Я могу сам за себя постоять.» Илья держал телефон обеими руками. Когда он был младше, в хоккейном лагере все хорошо играли в хоккей. Были дети, которые великолепно катались, были те, кому надоедало гоняться за шайбой и которые начинали гоняться друг за другом, были те, кто забивал с закрытыми глазами. Но в тот год, когда Илья резко вырвался вперёд, рядом никого не осталось. Никого, кто мог бы сравниться с ним. Никого, кто мог бы за ним угнаться. Никого, кто мог бы с ним тягаться на равных. Хоккей был командной игрой. Кубок выигрывали только тогда, когда между игроками возникало настоящее взаимопонимание. Когда по одному лишь скрежету коньков по льду ты знал, где через секунду окажется крайний нападающий. Но даже в командной игре вершина горы оставалась очень одиноким местом. Жизнь Ильи была более одинокой, чем у большинства. И Шейн Холландер — со своими идеальными родителями и своей чертовски идеальной жизнью, если не считать того самого, — возможно, тоже был одинок. И вдруг Илье отчаянно захотелось увидеть, как Холландер потеряет над собой контроль. «Да, можешь, — написал он. — Но жаль, что я не врезал ему сильнее».

2013 год

МОНРЕАЛЬ

Илья повалился на кровать и заметил перемену в выражении лица Холландера сразу, как только тот вышел из душа, оставляя за собой облако горячего пара. Они мылись по отдельности. Возможно, Илья выразился более расплывчато, чем ему хотелось бы, сказав Холландеру, что пойдёт в душ, потому что всё, что он мог представить, это как осторожно смывает с него следы произошедшего. Одна только эта мысль посылала по нервам судорожные разряды. Всё-таки для Холландера это был первый раз, напомнил он себе. И тот, чёрт возьми, принял его так хорошо. Теперь Илья смотрел. Наслаждался досыта. Весь его мир сузился до этого мгновения. Холландер слегка хмурил брови, отбрасывая пушистое белое полотенце и даря Илье последний взгляд на линию таза, сильные бёдра, прежде чем натянуть боксёры. От этого напряглись его икры. Илья подумал, что если продолжит смотреть, то снова возбудится. Только от этого. Холландер нахмурился ещё сильнее. Он уже натянул длинные белые носки. — Ты чего уставился? — Что, значит, трахаться мне можно, а смотреть нельзя? Тот сразу покраснел. Яркий румянец залил шею и спустился к его красивой груди. — Да пошёл ты, — сказал он, но прозвучало это без особого запала. Илья знал, что ему скоро пора уходить. И он уйдёт. Впереди тянулась длинная, изматывающая серия выездных матчей, а рейс в Торонто был назначен на раннее утро. Но он стащил один из многочисленных декоративных пледов Холландера и накрыл место, где они устроили беспорядок. Он увидел, как Холландер заметил это, уловил лёгкий изгиб губ, прежде чем тот, тёплый, осторожно устроился рядом. Илья улыбнулся про себя. Здесь не было ни следа от безупречного и правильного Шейна Холландера. Здесь тот совершенно не понимал, как себя держать и что говорить. Это было захватывающе. Пьянило. Он покосился на Холландера. Тот сложил ладони на животе, так крепко, что костяшки побелели, и напряжённо смотрел в камин. В комнате было очень тепло, всё вокруг тонуло в расплавленном золоте и тенях. Пахло сексом. Мягкий свет лампы скользил по гладкой коже Холландера. Илья ткнулся носом ему в шею, небрежно, приоткрытыми губами поцеловал в челюсть. Холландер вздрогнул. — Что случилось? — пробормотал он возле его уха. — Ничего. — Холландер, я же вижу, как у тебя мозг сейчас взорвётся от количества мыслей. — Засранец, — Холландер фыркнул. — Не знаю. Это глупо. Илья слегка прикусил его за мочку уха и отстранился. — Да, часто ты бываешь глупым. Может, даже большую часть времени. Но проблема есть проблема, — горло внезапно сжалось. — Тебе не понравилось? Он не думал, что дело в этом. Тело Холландера приняло его так охотно, он так прижимался к нему и задыхался от желания. Он этого хотел. Илья в этом убеждался. Он каждый раз спрашивал, когда собирался сделать что-то важное, и касался его осторожно: между веснушками на лопатках, вокруг талии, внутри него. И всё же страх внезапно поднял голову. — Нет! Нет, понравилось, — Холландер уставился на свои руки, а его щёки вспыхнули ещё сильнее. Илья наблюдал, зачарованный. Ему хотелось слизать этот румянец по всему телу: по груди, ключицам, животу, пока снова не окажется перед влажной розовой головкой его члена. — Мне очень понравилось, — он тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Наверное, именно это меня и беспокоит. Илья нахмурился. — Ты расстроен, потому что тебе понравился секс? — Я не расстроен, потому что мне… — он оборвал себя и сжал пальцами шёлковую простыню. — Просто… мне понравилось. Быть, ну… снизу, — его плечи были натянуты как струна. Илье казалось, будто он по виду осторожно приближается к испуганной лошади. — Я этого хотел. Всё время… думал об этом. И мне правда очень понравилось. — Хорошо, — Илья позволил своей руке слегка коснуться его пальцев. Ему хотелось знать всё, о чём тот думал. Представлял ли он Илью внутри себя? Был Илья в его фантазиях грубым или нежным? — И почему это плохо? — А ты сам когда-нибудь был снизу? — Один или два раза, да. Нормально было, — Илья прекрасно это помнил. Ощущение наполненности, ощущение, что его удерживают на месте, словно трепещущую бабочку. Это одновременно заставляло хотеть большего и пробуждало желание сбежать. — Но мне больше нравится наоборот. Холландер посмотрел на него. Его глаза блестели и были немного влажными. — Мне кажется, — тихо произнёс он, — что сверху мне бы так не понравилось. Это признание повисло между ними в воздухе. — Хорошо, — осторожно ответил Илья. — Всё нормально. Это хорошо, да? Подходит тебе и мне. — Да, — Холландер прижал основание ладони к глазам. Разговор закончился. Илье следовало уходить. В раздевалке они часто обсуждали игроков из других команд, и Холландер был лёгкой мишенью. Их вратарь однажды сказал: «Не ожидаешь, что парень вроде него окажется настолько крепко сложён». Взгляд Ильи скользнул к аккуратной стопке одежды на большом мягком кресле в углу комнаты. Всё было разложено в том порядке, в каком Холландер собирался это надевать обратно. Сверху лежали тускло-серые спортивные штаны. Он снова посмотрел на Холландера и увидел, как тот всё сильнее замыкается в себе. Илья прочистил горло. — Это не слабость, Холландер, если тебе такое нравится. Я думаю, это смелость. Доверять. Улыбка Холландера появилась не сразу, медленно, тягуче, словно сироп. — Правда так думаешь? — Ммм… да, — Илья наклонился и поцеловал его в плечо. Кожа Холландера дрогнула под прикосновением. — Мне пора. — Ладно. Илья поднялся и потянулся, закинув руки за голову. Ему даже не нужно было смотреть вниз, чтобы знать: Холландер наблюдает за ним. В этом и заключалась вся прелесть происходящего. Ни один из них не мог перестать смотреть. Вся жизнь Ильи вращалась вокруг хоккея. Стоило ему закрыть глаза, и он видел лёд, замёрзшее голубое озеро среди густого леса, возле которого выросла его мать, место, где он научился кататься на коньках. Во время вбрасываний против Монреаля шум трибун звучал приглушённо, потому что он всё это время смотрел на Холландера, сколько только мог себе позволить, ощущая глубокое, тлеющее желание где-то под рёбрами. Он, чёрт возьми, любил неприятности. Он оделся, провёл большим пальцем по кресту своей матери. Холландер уже клевал носом, как лошадь, сидя среди подушек. Илья поднял телефон с прикроватной тумбочки, сунул его в карман джинсов, а затем подцепил пальцем подбородок Холландера. Тот приоткрыл глаза, и в уголках появились складки. — Спокойной ночи, Холландер, — пробормотал Илья и, наклонившись, поцеловал его перед уходом.

2014 год

БАФФАЛО

Когда это произошло, Илья на самом деле даже не смотрел матч. «Рейдерс» проводили серию выездных игр вдоль Восточного побережья. Всё началось несколько дней назад в Нью-Йорке, где они без особых усилий обыграли подавленного и сдавшего позиции Скотта Хантера и «Адмиралов». Теперь же они только что закончили полный удалений матч против Баффало, который выиграли лишь благодаря эффектному голу Ильи в овертайме. Он распылил одеколон на точки пульса, провёл рукой по волосам и посмотрел на своё отражение в огромном зеркале. Большинство клубов в Баффало были чертовски скучными, но их вратарь уверял, что новый клуб, открытый в центре города его кузеном, действительно стоил внимания. — Капитан! — окликнул Марлоу, заглянув в открытую дверь ванной. За ухом у него торчала сигарета. — Парни ждут внизу, в лобби. Выдвигаемся? Илья уже собирался кивнуть, когда лежащий на гранитной столешнице телефон завибрировал и экран засветился. Джейн. Он моргнул, резко сомкнув челюсти. Холландер никогда ему не звонил. Они вообще ни разу не разговаривали по телефону. — Секунду, — бросил он Марлоу, схватив мобильник. — Твоя монреальская девчонка, да, брат? Илья показал ему средний палец. Марлоу рассмеялся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Илья прислонился к раковине и поднёс телефон к уху. — Привет, — произнёс он, чувствуя, как на губах расползается ленивая улыбка. — Соскучился по мне? — Что ты ему наговорил, Розанов? Сердце Ильи подпрыгнуло к самому горлу. С окончания игры он не открывал интернет ни разу, если не считать пары минут между послематчевыми интервью. — Что? — Скотту Хантеру. Что ты ему сказал? — Холландер, о чём ты вообще? На другом конце линии дыхание Холландера стало рваным. — Ты не видел? — Что? Я только закончил игру в Баффало! Что случилось? — А. Точно. Забыл. Илья слышал, как тот быстро ходит по деревянному полу. — Это уже во всех новостях. Я… я подрался, — он глубоко вдохнул. — Мы выиграли в Нью-Йорке, и после игры я подколол Хантера. Клянусь, это была обычная шутка, ничего серьёзного. А он… Кровь в жилах Ильи похолодела. — Холландер. — Он сказал, что я стал говорить как ты, — повисла пауза. — Ты ведь играл в Нью-Йорке пару дней назад. Ты же ему ничего не рассказал, да? Смех сам вырвался из груди Ильи. Он сполз по стене. Теперь ему очень хотелось увидеть эту драку. Холландер никогда не сбрасывал перчатки. Даже когда его партнёры по команде рычали на соперников, он оставался спокойным и невозмутимым капитаном, который разнимал игроков и удерживал их на расстоянии друг от друга. Его никогда не приходилось оттаскивать. У Ильи неприятно свело челюсть при мысли о том, что кто-то другой мог удерживать Холландера. — Да, я сказал ему: «Хантер, хочешь узнать всю историю о том, как мы с Холландером трахаемся? Хочешь продать её газетам, пока тебя не выперли из «Адмиралов», потому что ты старый и играешь как дерьмо?» — фыркнул Илья. — Ничего я ему не говорил. Он ничего не знает. Просто тупая подколка. Холландер втянул воздух огромными судорожными вдохами. — А. Ладно, — пауза. — Прости. Я подумал… — Холландер. Успокойся. Всё нормально, идёт? Никто ничего не знает. — Да. Да, нормально, — его дыхание постепенно выровнялось. — Чёрт, извини, что позвонил. Ты наверняка занят. Илья пожал плечами. — Да, немного. Но ничего страшного. — Не стоило позволять ему так меня задеть. Тем более он хороший парень, — слова снова начали сливаться и ускоряться. — Блядь. Теперь придётся выкладывать извинения онлайн. Илья нахмурился. — Извинения онлайн? Ты его убил, что ли? Он умер? — Господи Иисусе, конечно, нет! Илья пожал плечами. — Тогда такое случается в хоккее. Хантер уже, наверное, забыл. — Знаю, но это… это работа с репутацией. У меня есть имидж. — Да, имидж самого скучного человека в лиге. Мистер Птичий Корм, — Илья провёл большим пальцем по краю столешницы. В прошлый раз он заметил, что ладони Холландера были такими же большими, как у него самого, и мозоли располагались в тех же местах. Когда он прижал их друг к другу, пока Холландер умолял его войти в него, их руки казались одним целым. — Это не такая уж большая проблема. Я много дрался, — он сморщил нос. — И перед Джонсоном не извинялся. Дыхание Холландера сбилось. — Ну, Хантер не мудак. И начал всё я. — Что ты сказал? — Эээ… просто сказал, что надеюсь увидеть его на следующем матче. Илью скрутило от смеха. — Боже мой, Розанов, какой же ты мудак. — Нет-нет, это очень хорошо, — он вытер выступившие слёзы. — Это что, первая подколка в жизни младенца? — Да пошёл ты! — Очень мило, Холландер. — Я кладу трубку. На следующий день на телефоне появилось новое уведомление. Команда сидела в душном аэропорту и ждала задержанный рейс до Питтсбурга. Половина игроков растянулась на креслах и храпела. Глаза Марлоу были красными от похмелья, о котором он ныл всё утро; теперь он сидел напротив и изо всех сил старался не уснуть. Позади тренер что-то тихо обсуждал с измученными сотрудниками аэропорта. Илья открыл публикацию. Это был пост из твиттера Холландера, который вёл его пиар-агент. И это были, мать их, настоящие извинения. Он пролистал текст, чувствуя знакомый неприятный укол раздражения, поднимающийся к горлу. Когда он дошёл до фразы: «Я сделаю всё, чтобы подобное больше не повторилось», а затем увидел комментарии вроде «Холландер такой благородный», Илья выключил экран и крепко сжал телефон в кулаке. Он видел эту драку. Холландер едва успел сбросить перчатки, как маленький Пайк уже тащил его обратно к скамейке вместо того, чтобы дать ему найти соперника. Ничего особенного там не было. Илья выбивал зубы, и он ни разу не публиковал извинений. Он не был идиотом. Он знал и не раз слышал на льду, как об этом шептались, что пресса относится к нему снисходительно. Хоккей был предельно маскулинным спортом, закрытым клубом для своих. Он давно заработал репутацию грязного плейбоя-засранца. И, что важнее всего, был охренительно хорошим хоккеистом. До него в лиге уже было достаточно русских, чтобы этот сюжет перестал кого-либо интересовать и потерял всякую ценность для журналистов. Всё, что он не хотел показывать миру, было надёжно спрятано: умершая мать, больной отец, брат-пиявка и этот чертовски красивый Холландер. Холландер играл почти так же хорошо, как он сам. Да, на драфте его выбрали вторым номером, но то, что он канадец, должно было это компенсировать. И всё же рядом с людьми его челюсть всегда оставалась напряжённой. Илья наконец продвинулся в очереди на посадку и постарался больше об этом не думать. Смешанная зона после матчей всегда гудела от шума. Илья откинул со лба слипшиеся волосы, стряхнул пот, собирающийся на голой груди, и вздохнул. Ему нужен был душ. От него, блядь, воняло. Он заметил, как репортёр из «ESPN» смотрит на него с надеждой. По крайней мере, этот парень всегда задавал вопросы коротко и по делу. — Привет, Джон. Они прошлись по привычным темам: болезненному поражению, которое застало команду врасплох сегодня. Илья забил один гол, а затем, что было для него совершенно нехарактерно, промахнулся по воротам три раза подряд, выпав из ритма и потеряв взаимопонимание с партнёрами по звену. Потом поговорили о шансах на плей-офф. Выиграть чемпионат два сезона подряд было чертовски трудно, но Илья давно привык к невозможному. Наконец Джон вытер лоб и сказал: — Наверняка вы видели конфликт Шейна Холландера со Скоттом Хантером несколько дней назад. Я бы рискнул предположить, что на льду вы знаете Холландера лучше, чем кто-либо другой. Что вы думаете об этом инциденте? Как считаете, он изменил стиль игры перед плей-офф? Стал более агрессивным? Холландер был не менее агрессивным, чем любой из них. Хоккей любил кровь. Хоккей любил истории. Илья до мельчайших деталей помнил первый силовой приём Холландера против него. Тот был умным, хитрым и мощным. Удар на добрую секунду выбил из него воздух. Синяки не сходили целую неделю, рёбра болели. Он помнил, как касался их пальцами и не хотел, чтобы они исчезали. Хотел, чтобы белые следы от собственных прикосновений навсегда остались рядом с сине-фиолетовым напоминанием о том, что Холландер считал его достаточно хорошим игроком, чтобы желать ему оступиться. — Я думаю, — произнёс Илья, — что хоккей контактный спорт. Жёсткий спорт. И вообще, он даже не тронул Скотта Хантера. Публичные извинения только потому, что люди ждут от Холландера идеального поведения, это очень глупо. Он оставил всё на льду. Уверен, Скотту Хантеру уже всё равно, — он расправил плечи. — И Холландер такой же хоккеист, как все мы. Хоккеист, который отстаёт от меня по очкам. Вот это уже более интересная история, да? В раздевалке, смыв с себя пот, усталость и горечь поражения, он обнаружил сообщение от Джейн. «Ничего себе. Это было почти по-настоящему мило с твоей стороны». Илья ухмыльнулся. Он зажал цепочку зубами. «Готов отстать ещё сильнее через две недели, когда мы сыграем против грустного Монреаля?» Ответ пришёл быстро: «Давай попробуем, засранец».

2016 год

БОСТОН

У Ильи потели руки. У него, блядь, потели руки. С ним такого никогда раньше не случалось. Ладони скользили по тёплой коже спящего Холландера, по его груди, которая поднималась и опускалась в такт тихому сопению. Слабый дневной свет просачивался сквозь тонкие занавески и ложился на красивое лицо Холландера. Илья подумал, что у него, должно быть, кровоизлияние в мозг, медленное и вязкое, просачивающееся в нервную систему, раз он чувствовал себя именно так. Раз лежал с полуприкрытыми глазами и тёрся носом о затылок Холландера, где росли тонкие мягкие волоски. С ним определённо было что-то не так. Он понял это ещё тогда, когда впервые оказался с Сашей. Просто не знал, что это проявится именно таким образом. Потом он поймал себя на этих мыслях, пересаженных в его голову отцом и братом, и заставил всё тело замереть. Крестик мягко упирался в спину Холландера, где россыпь веснушек складывалась в созвездие, в сверхновую. Илья задумался: понравился бы он маме? Он закрыл глаза, вдохнул чистый запах Холландера и не удержался, чтобы не поцеловать веснушку в ямке у основания шеи. Понравился бы, решил он. Каждый, кто встречал Шейна Холландера, был обречён влюбиться в него. От поцелуя Холландер зашевелился в его объятиях. Ленивая улыбка появилась на губах ещё до того, как он открыл глаза. — Привет, — пробормотал он, поворачиваясь к нему лицом. Голос был хриплым после сна. — Привет, — отозвался Илья. Сердце тяжело ударило в груди. Холландер сказал, что останется, но теперь, когда он проснулся, Илья словно слышал, как в его голове тикает таймер бомбы. В холодильнике уже лежали подготовленные ингредиенты для горячих сэндвичей с тунцом, аккуратно разложенные по порциям, а рядом охлаждалась отвратительная упаковка имбирной газировки из десяти банок, которую так любил Холландер. Если поторопиться, можно будет заставить его остаться. Он открыл рот, но в этот момент на прикроватной тумбочке завибрировал телефон Холландера. Имя на экране было написано не по-английски. И, разумеется, не кириллицей. Надежда Ильи мгновенно рухнула из-за такого момента. Холландер тяжело вздохнул и нащупал телефон. Потом снова придвинулся к Илье. Илья задержал дыхание. — Привет, мам, — сонно пробормотал Холландер. Пауза. — Да, видел новый контракт. Да, мам, подпишу и отправлю. Вообще-то у меня есть пара замечаний. Сегодня позже напишу письмо, можешь обсудить это с ними? Ещё пауза, и теперь Холландер улыбался, а у глаз его появились морщинки от смущения. Это выражение Илья знал очень хорошо. Оно появилось у него в последний раз после секса в неприметном гостиничном номере в Лос-Анджелесе после благотворительного матча. Тогда Холландер уже собирался подняться за бутылкой воды из мини-бара, как делал всегда, но Илья остановил его, прижав бутылку к его груди. У Холландера были свои привычки. — Да, я принимаю витамины. Ладно, мам, мне нужно… А потом он заговорил на языке, который Илья никогда раньше не слышал из его уст. Когда Илье было восемнадцать, он впервые увидел, как Шейн Холландер даёт интервью квебекским журналистам на безупречном французском. Без акцента и без запинок. Сам Илья тогда был восемнадцатилетним парнем, который с трудом продирался через густой лес английского языка, пока каждое его слово подвергалось внимательному разбору, и в тот момент он возненавидел Шейна Холландера. А через минуту, в тысячный раз открыв его страницу в Википедии и прочитав, что семья его отца была из Квебека, возненавидел ещё сильнее. А ещё через минуту Холландер натянуто улыбнулся, когда интервьюер перешёл на английский и похвалил его французский, и Илья с ужасом обнаружил, что ненавидит его уже не так сильно, как только что думал. Холландер завершил звонок, сунул телефон под подушку и снова посмотрел на Илью. Он всё ещё был тёплым после сна, волосы растрёпанными, глаза большими, карими и направленными прямо на него. Он улыбнулся. Илья прочистил горло. — Твоя мама? — ему показалось, что на слове «мама» голос почти не дрогнул, как обычно. Холландер негромко промычал и рассеянно провёл пальцами по простыне. Илья хотел, чтобы эти пальцы были на его коже. Хотел по одному втянуть их в рот, изучить каждый изгиб, пока не смог бы воспроизвести отпечатки пальцев по памяти. — Продление контрактов с брендами. Илья не стал говорить, насколько это скучно, и вместо этого осторожно спросил: — Я не знал, что ты говоришь по-японски. Пальцы Холландера замерли. — А, — он не смотрел ему в глаза. — Ну да. Не очень хорошо, если честно. Но немного говорю. Илья подумал, что это ещё одна из тех тем, от которых Холландер мгновенно напрягается. Поэтому он действовал осторожно. — По телефону ты звучал очень… как это сказать… свободно? Холландер фыркнул. — Ты же не знаешь японского, Розанов, — он ущипнул себя за переносицу, а потом сказал: — Я застрял примерно на уровне восьмого класса. Тогда умерла моя бабушка. Мама выросла на двух языках, а с ней просто легче говорить по-английски. Не знаю. Всё сложно. Но я стараюсь, понимаешь? «Да, — с внезапной яростью подумал Илья, — ты всегда стараешься». Он поймал пальцы Холландера своими и накрыл его ладонь своей. — Люди знают об этом? — Не особо. Это личное. И я… ну, довольно закрытый человек. Что очевидно, — он покраснел, словно только сейчас осознал, что находится в доме Ильи, в его постели и рядом лежит сам голый Илья. Сон окончательно исчез из его глаз. Илья уже скучал по нему. — Хейден знает. Илья закатил глаза. — Пайк серьёзно как твоя мать. Он знает всё. Он ещё знает, что тебе нравится, когда я… Холландер хлопнул его ладонью по груди. — Да пошёл ты! — он засмеялся. Тёмные веснушки собрались под глазами. Он выглядел как чёртов солнечный свет, ускользающий сквозь пальцы Ильи. — К тому же моя мама знает не всё. — А чего она не знает? Кроме того, что ты трахаешь своего дьявольски красивого русского заклятого соперника? Что тебе на самом деле не нравится её еда? — «Дьявольски красивого»? Кто тебя этому научил? — он покачал головой, улыбаясь. — И вообще, дома в основном готовит мой отец. Илья замолчал. Ему следовало спросить, не голоден ли Холландер. Таков был план. Он должен был дать ему то, что тому нравилось. Сегодня, например, Холландер хотел быть сверху, с выгнутой спиной и запрокинутой головой, застыв на вдохе, пока двигал бёдрами навстречу Илье, а Илья был слишком ошеломлён, чтобы делать что-либо, кроме как стонать и проводить пальцами по светлым растяжкам на его бёдрах. Это должно было напоминать Холландеру, что только Илья может дать ему именно то, что ему нужно. Потом Илья накормил бы его едой, приготовленной своими руками, а потом… потом посмотрел бы, что Холландер даст ему в ответ. В постели обычно просил Холландер, но иногда Илье казалось, что именно он сам был собакой на поводке, готовой довольствоваться любой крошкой внимания. Он глубоко вдохнул. — Хочешь выучить больше? — Мм? — Японского. Холландер пожал плечами. И вдруг стал выглядеть очень грустным. — Всё сложно. Илья попытался подобрать правильные слова. — Мне кажется, ты мог бы очень быстро научиться. — Может быть. Илья коснулся своего крестика. Годы уходили. Он прожил без матери уже больше времени, чем рядом с ней. Знал, что однажды станет старше, чем она когда-либо успела стать сама, и эта мысль резала его изнутри. Иногда он замечал, что начинает забывать интонации её голоса, отдельные черты лица. Но её призрак оставался почти осязаемым в любой комнате. И Илья не знал, перестанет ли когда-нибудь думать: что бы мама сделала, будь она сейчас здесь? — Ты голоден? — спросил он с надеждой.

2017 год

ЛАНОДЬЕР

Снаружи существовал целый мир, но здесь он словно превратился в эхо самого себя, сузившись до тёмных деревьев, густеющих к линии горизонта, и красивого большого озера, мерцающего на свету, укрытого сшитыми между собой полосами камыша. Илья выглянул из окна в коридоре коттеджа и увидел уток, скользящих по воде. Солнце медленно поднималось в пустом голубом небе. Позже было бы хорошо выйти на причал. Поцеловать Шейна в настоящем мире, а не только в замкнутых комнатах, где они провели всю свою жизнь. Внутри Ильи жила почти детская радость, поднимая его на поверхность. Он слышал, как Шейн возился на кухне, готовя завтрак и негромко напевая себе под нос под тихо играющее радио. Казалось, наконец между ними протянулась прочная нить. Словно Илье стоило только потянуть за неё, и Шейн тут же оказался бы в его объятиях. За все десять лет, что это продолжалось, Илья не помнил ни одного случая, когда они с Шейном находились в одном месте и не старались использовать каждую секунду до последней. Теперь же часы текли густо и медленно, как патока. Времени хватало на всё. Илье всё ещё казалось, что всё это ненастоящее. Стены коридора были увешаны фотографиями. На одной маленький Шейн, закутанный в огромную куртку, с волосами, падающими на глаза, и очень серьёзным выражением лица в своей крошечной хоккейной форме. Позади него на льду стояли на коленях сияющие Дэвид и Юна Холландер, все трое в коньках. Илья улыбнулся фотографии, тому счастливому детству, которое было у Шейна. Рядом висела другая: Шейн постарше, лет двенадцати или тринадцати, только начинающий вытягиваться после первого скачка роста. Шапка была натянута почти до бровей, а на лице застыла застенчивая улыбка. На заднем плане возвышались заснеженные горы, красивые, почти идиллические и совершенно не похожие на Канаду. Илья провёл большим пальцем по рамке. — Ты был, — сказал он Шейну, входя на кухню, — очень милым ребёнком. Шейн обернулся от плиты, где раскладывал по тарелкам стопку белковых панкейков. Его глаза тут же сморщились от смущения. Он снова повернулся к плите. — А, ты увидел фотографии. — Ммм… Я хочу посмотреть ещё, — пробормотал Илья. Он обнял Шейна со спины за талию и уткнулся носом ему в плечо, отодвинув мягкую ткань худи, чтобы вдохнуть чистый запах его кожи. Тёплый. Надёжный. Смех Шейна прокатился между ними. — Расскажи мне про Шейна-подростка. Готов поспорить, он никогда не попадал в неприятности. — Не особо, нет. Я очень серьёзно относился к хоккею. Илья улыбнулся. — Если бы мы учились в одной школе, ты бы был в меня влюблён, да? Румянец на шее Шейна стал ярче. — Скорее всего. Только я бы точно ничего с этим не сделал, — потом он спросил: — А волосы у тебя тогда были такие же, как сейчас? — Да, почти. Только в один год я… ну, очень коротко побрил голову. Это почти русская традиция для подростков. Шейн выключил плиту и повернулся в его объятиях. Провёл пальцами за ухом Ильи и запустил их в кудри до самой кожи. Илья закрыл глаза, подался навстречу прикосновению и полностью отдался ему. — Под машинку? Есть фотографии? Илья покачал головой. — Большинство фотографий делала мама, — он прочистил горло. Теперь Шейн знал её имя. Это ощущалось так, словно сердце Ильи оказалось вынесено наружу. — Я видел твою фотографию в… Японии, да? Шейн слегка улыбнулся, но как-то грустно. Он сложил ладони на груди Ильи и начал теребить несуществующую ворсинку. В глаза он не смотрел. — Мне тогда было лет двенадцать или тринадцать. Это случилось, когда умерла бабушка. Она всегда хотела, чтобы её похоронили там, где она родилась, в небольшом городке недалеко от Осаки. Если честно, было очень хорошо. Красиво, — он тихо рассмеялся и покачал головой. — Никогда не видел маму такой спокойной, даже несмотря на горе. Наверное, это было единственное лето, когда она не переживала из-за хоккейных лагерей, экипировки, из которой я постоянно вырастал, и того, как они вообще будут всё это оплачивать. Я всё думаю, что когда-нибудь нужно туда вернуться, но хоккей отнимает столько времени, что не знаю. — Когда-нибудь мы можем поехать туда вместе. Шейн моргнул. — Правда? Ты бы этого хотел? Илья взял его за руку и серьёзно сказал: — Я хочу увидеть все места, которые важны для тебя. Они ели панкейки на причале, наблюдая, как под тёплым солнцем по воде расходится рябь. Илья всё думал о фотографии Шейна в Японии, о его счастливом взгляде, о том единственном разе, когда слышал японскую речь из его уст, прямо перед тем, как решил, что навсегда всё испортил. И ещё о тех давних годах, когда Иванов, теперь так и не выбранный на драфте КХЛ, впервые заговорил о происхождении Шейна, а Илья почти ничего о нём не знал, но каким-то внутренним чутьём понимал, что должен что-то сказать. Теперь он смотрел на Шейна, в его красивые глаза, на их переплетённые ноги. Когда умерла мать, на мгновение Илье захотелось отказаться от всего. От хоккея. От всего мира. Он задумался, приходила ли подобная мысль маленькому Шейну с его невероятным упорством, который, казалось, всю жизнь поднимался в гору. Илья чувствовал себя быком, неловко топчущимся вокруг особенно уязвимого места. Он обмотал цепочку вокруг пальцев. Нужно было попытаться. — Когда ты рос, — осторожно начал он, — ты был единственным азиатским игроком в своей команде? Шейн прислонил голову к его плечу. Растрёпанные волосы щекотали шею Ильи. Одна из тех жутких птиц, похожих одновременно на волка и птицу, пронеслась низко над водой. — Нет, не единственным. Несколько лет был ещё один парень. — Да? — Его родители были китайцами. Он меня ненавидел. У меня очень западная фамилия, а у него нет. Будто остальные дети просто забыли придираться ко мне. А потом он уехал, и… — он вздохнул. — Не знаю. Раздевалки есть раздевалки, сам понимаешь. Потом появились скауты, и всё стало совсем о другом. Но я до сих пор помню один случай. Мне было лет семь. Тогда всё ещё сводилось только к катанию, шайбе и удовольствию от игры. Папа был в командировке, и это был первый матч, на который мама пришла одна. Я помню, как после победы покатился через весь лёд к ней. И помню, как подумал: почему мама не стоит вместе с другими мамами? — Шейн… Шейн тихо рассмеялся сквозь влагу в голосе. — Всё нормально, Илья. Это было очень давно. Илья слишком хорошо знал, что такие вещи, случившиеся очень давно и всё равно продолжающие болеть где-то внутри, за рёбрами, словно живое существо. Он обнял Шейна за талию. — И всё равно нормально, если до сих пор больно, — он просунул большой палец под край его футболки и коснулся кожи. — Но бабушку ты помнил, да? Шейн улыбнулся. — Да. Дедушка умер ещё до моего рождения, а бабушка была потрясающей. Она делала вид, что не понимает меня, если я говорил с ней по-английски. И всегда готовила японскую еду, когда я приезжал к ней. До сих пор не знаю, где она находила половину тех японских сладостей, которые тайком подсовывала мне под столом. В конце она тяжело заболела, так что… — он шмыгнул носом. — Она обожала хоккей. Даже сильнее, чем мама. — Это невозможно, — заявил Илья. И с удовольствием увидел, как Шейн рассмеялся. — А твои бабушка и дедушка со стороны отца? Шейн пожал плечами. Он ковырнул трещину в деревянном настиле причала. — Не знаю. Я их почти не знал. Они очень старомодные. Им не понравилось, что отец женился на маме. Думаю, папа всё надеялся, что однажды они передумают, особенно после моего рождения, но… не знаю. Бабушку я видел один раз, на похоронах дедушки, когда мне было лет десять. Было странно, — он сморщил нос. — После моей первой победы в Кубке она позвонила поздравить меня. Понятия не имею, где она взяла мой номер. Мы не разговаривали много лет. И после этого тоже не разговаривали. Но, знаешь, канадцы. Мы все помешаны на хоккее. Илья крепче прижал Шейна к себе. Его внезапно и яростно поразила мысль: как вообще можно было так поступить? Иметь связь с Шейном Холландером, талантливым, красивым, трудолюбивым Шейном Холландером, и не любить его каждой клеткой своего тела. Он вспомнил обеих своих бабушек ещё живыми, как они тискали его за щёки, кормили шоколадом и беспокоились, не замёрз ли он. Он подумал: «Если ты позволишь, я проведу всю нашу жизнь, восполняя ту любовь, которую ты должен был получить, ту доброту, которую тебе должны были подарить». Кажется, Шейн почувствовал, насколько неподвижным стал Илья. — Эй, всё не настолько плохо, — произнёс он, слегка толкнув его плечом. — Мне не нужно, чтобы они хотели сделать меня счастливым. Илья поцеловал его сильные скулы, дрожащие веки, кончик его прекрасного носа, пока Шейн не начал смеяться и изворачиваться в его объятиях. — Они очень глупые, если упустили тебя только из-за своих идиотских доисторических взглядов, — яростно сказал он. Он глубоко вдохнул, прежде чем добавить: — Я хочу тебя, Шейн. Понимаешь? Шейн улыбнулся, а потом наклонился и очень мягко поцеловал его. Илья поймал зубами его пухлую нижнюю губу и втянул её в рот, будто мог там уберечь. — Я тоже люблю тебя, Илья, — ответил Шейн.

2018 год

ОТТАВА

Харрис неожиданно направил камеру на Илью, пока тот сидел на скамейке и перематывал клюшку лентой. — А, да, привет, — Илья помахал рукой прямо в объектив. — Что мы сегодня делаем, Харрис? — Болельщики хотят узнать, кто у тебя самый любимый игрок НХЛ за всё время! — Харрис погрозил ему пальцем. — Можно назвать Грецки, но это будет очень скучный ответ. Илья выпрямился с нарочито оскорблённым видом. — Я не скучный! — заявил он. — И вообще, я не собирался называть Грецки. — Тогда кто? Илья замешкался. Всё шло по плану. Летом они создали Фонд Ирины. Илья проводил пальцами по имени своей матери в документах, по имени, которое теперь мир уже никогда не забудет. Потом они позаботились о том, чтобы их увидели вместе за кофе после неожиданного обмена Ильи в «Кентаврах». Был и тот день, когда они специально позволили папарацци фотографировать их через грязное окно кафе, пока нога Ильи под столом обвивалась вокруг ноги Шейна, а оба изо всех сил старались не рассмеяться. Теперь люди знали, что они дружат. Ничего страшного не случится. Шейн сделает вид, что сердится, сведёт брови, а потом всё равно признает, что это было довольно мило со стороны Ильи, и поцелует его. Под слоями хоккейной экипировки Илья не мог коснуться маминого крестика, но тот всегда ощущался привычной успокаивающей тяжестью. — Думаю, — произнёс Илья, снова принимаясь за клюшку, — Шейн Холландер. — Илья… — Харрис покачал головой с добродушной улыбкой. — Нет, я совершенно серьёзен. Видишь моё серьёзное лицо? Я даю интересный ответ. Шейн Холландер. Скучный парень, но очень талантливый. Очень трудолюбивый. Единственный игрок, который может за мной угнаться. Против него всегда многое складывалось не в его пользу, но он всё равно Шейн Холландер, — он улыбнулся, вспомнив тот морозный зимний день в Саскачеване за два дня до Рождества. — За ним приятно смотреть. И он хороший человек. Вот и всё. Эта страна должна ценить его больше. Харрис опустил камеру. — Ты вообще-то хороший парень, знаешь об этом? Илья показал ему язык. — Я просто говорю правду. Видео разлетелось очень быстро. Илья увидел твит от фанатского аккаунта, где на аватарке стоял кадр с лицом Шейна в расстёгнутом синем шлеме, с сердито сморщенным носом. «действующий игрок нхл прямо намекает на расистские микроагрессии, с которыми шейн сталкивался с дебютного сезона? да быть не может, блядь» В другой ветке обсуждений писали: «Помните, как в 2012 году лига не наказала Джонсона за расистские комментарии в адрес Холландера перед вбрасыванием? Мы вообще узнали об этом только потому, что Пайк рассказал прессе. Через неделю Розанов подрался с Джонсоном. Как думаете, эти вещи связаны?» Ещё один твит гласил: «шейн холландер — величайший канадский талант своего поколения. может, пора уже массовым медиа спросить себя, почему о нём не говорят так же, как говорили о предыдущих канадских звёздах» Илья поставил лайки первым двум твитам, ретвитнул последний и выключил телефон. Позже дома Шейн как бы между прочим сказал: — Я видел, что ты сказал. — Да, — ответил Илья. Он замешкался. Перчатки для мытья посуды с розовыми цветочками скользили по тарелкам в раковине. На подоконнике к стеклу тянулся завиток базилика. Шейн был совсем не слабым. На каждую историю, которую Илья слышал, на всё, что сам носил внутри себя, приходилась тысяча случаев, когда Шейн проходил через подобное в одиночку и нёс всё на собственных плечах. Он вспомнил приятный хруст челюсти Джонсона под своим кулаком. Вспомнил сообщение Шейна: «Я сам могу за себя постоять». А потом вспомнил Лос-Анджелес, много лет назад, драфт, где Шейн неловко переступал с ноги на ногу в своём парадном костюме, пока руководители клубов обсуждали его происхождение и семью, раздавая пустые обещания о будущем лиги. Ему не нужна была та защита, которой Илья хотел его окружить. Но единственное, чего хотел сам Илья, — сделать весь мир для него лучше. — Значит, я твой любимый игрок. Илья очень внимательно уставился на пену, покрывавшую тарелки, с которых они недавно ели приготовленный вместе бефстроганов. — Ты, возможно, лучший игрок в истории. Наравне со мной. Шейн рассмеялся и поцеловал его в щёку. — Фактически это неправда, Илюша. Когда Илья был мальчишкой с мечтами, в НХЛ уже было много русских игроков, на которых можно было равняться. Он видел, как люди до него прокладывали дорогу, а потом сам шёл по ней, думая о руках, которые проделали всю эту работу. Есть игроки лучше Шейна. Были и, наверное, ещё будут. Но Илья считал, что никто не менял мир так тихо, как это делал Шейн. Илья снял перчатки и оставил посуду отмокать. Пальцы сморщились от воды. — Когда Скотт Хантер поцеловал своего парня после победы в Кубке в прошлом году, а этот парень, господи боже, настолько менее скучный, чем он, что я вообще не понимаю, как они вместе живут, я подумал: может быть, для меня и Шейна тоже есть путь. Думаю, когда ты сыграл свой первый матч в НХЛ, многие дети подумали то же самое. Повисла пауза. А потом Шейн поцеловал его, прижав к кухонной стойке и обвив руками шею. — Ты, — произнёс он, — совсем не мудак. Илья рассмеялся ему в губы. — Любовь моя, этот секрет только между нами.

В БУДУЩЕМ

ОТТАВА

Летний хоккейный лагерь, с которого когда-то началась деятельность Фонда Ирины, разросся и превратился в нечто гораздо большее: выездные программы для детей всех возрастов, общественные проекты для малообеспеченных семей в Оттаве и соседних регионов, благотворительные матчи между старшими участниками лагеря и бывшими игроками НХЛ вроде Скотта Хантера, где дети неизменно побеждали. У фонда даже появилась собственная платформа на Прайде. Пожертвования непрерывным потоком стекались в его внушительную казну. Все средства направлялись организациям, занимающимся психическим здоровьем, по всей Канаде и России. Всё это стало оглушительным успехом. Теперь, когда Илья вводил имя своей мамы в Гугл, первым результатом появлялось дело, которое он строил годами в память о ней. Теперь фонд стал слишком большим, чтобы они с Шейном могли присутствовать везде и заниматься всем самостоятельно. Но сегодня могли. Прохлада катка была приятной передышкой от разгара лета, раскинувшегося над Оттавой. В высокой траве стрекотали цикады. Илья туго затянул шнурки коньков и протянул руку Шейну через борт. Шейн улыбнулся и взял её, отбросив с глаз отросшие волосы. На льду Хейден Пайк уже развлекал стайку шестилетних детей, неуверенно ковылявших на коньках. — А вот и они! — объявил он. — Вы двое опоздали. Шейн поджал губы. — Это всё из-за него. Ему понадобилось ещё десять минут, чтобы уложить волосы перед выходом. Илья демонстративно посмотрел на воображаемые часы. — Мы вовремя, — заявил он, а потом многозначительно пошевелил бровями. — И это приличная ложь для детей. Пайк поперхнулся. — Господи, Розанов, не хочу я об этом знать! — Думаю, ты прекрасно всё об этом знаешь, учитывая, что у тебя миллион детей. — Неправда! Их четыре! И я сделал вазэктомию! — Мальчики, ведите себя хорошо, — произнёс Шейн с улыбкой. Но прежде чем Илья успел ещё немного помучить Пайка, через весь каток раздался тонкий голосок: — Тренер Шейн! — все повернулись на звук. Это была маленькая Мидзуки. Её длинные прямые чёрные волосы были заколоты заколкой-бабочкой. В лагерь её привозили с четырёх лет. Теперь она недовольно смотрела себе под ноги. — Можете помочь мне завязать коньки? — Пожалуйста, не убейте друг друга, пока меня не будет, — наказал Шейн и покатился к ней. — У Мидзуки явно есть любимчик, — заметил Пайк. Илья улыбнулся. Он вспомнил второй год существования лагеря, когда всё ещё было совсем небольшим и им приходилось уговаривать игроков из команды Ильи помогать с тренировками. За пару дней до открытия Шейн просматривал списки участников. Тогда его брови слегка нахмурились, но только в первый день, когда они вышли на лёд встречать детей и Шейн вдруг застыл на месте, Илья понял, что за этим скрывается нечто большее. — Любовь моя, — спросил он тогда, — что случилось? — Ничего, — Шейн прижал кулак к губам. Его красивые глаза блестели от непролитых слёз. — Просто… здесь больше азиатских детей, чем я встретил за всю свою жизнь в хоккее. — Шейн у всех любимчик, — сказал он теперь Пайку. И тот даже не стал спорить. Илья смотрел, как Шейн опустился на колени на холодный лёд, точно так же, как когда-то стояли на коленях его родители на той старой фотографии, где маленький Шейн с предельно серьёзным видом занимался хоккеем. Мидзуки что-то без умолку рассказывала на своей смеси английского и японского. Шейн терпеливо кивал, а его губы складывались в звуки, которые Илья с такого расстояния уже не мог разобрать. Теперь слова давались Шейну гораздо легче. Пока Илья проходил терапию, Шейн и Юна занимались японским языком. Потом Шейн поднялся, возвышаясь над Мидзуки, и взял её за руку. Вместе они понеслись по льду. Рука Ильи коснулась цепочки на шее, той самой, на которую теперь было продето его обручальное кольцо. Два самых важных человека в его жизни теперь были соединены прямо над его сердцем. Шейн, проезжая мимо, поцеловал его в щёку, и Илья улыбнулся. На секунду он закрыл глаза и подумал: «Мы делаем это, мама. Мы меняем мир». Потом снова открыл их и увидел, как в воздух взметнулась ледяная крошка, когда Шейн забил гол просто чтобы покрасоваться перед детьми. Каток тут же взорвался смехом и криками с просьбами повторить ещё раз. «Он изменил эту игру. Он изменил мой мир».