Анэндофаз

***

Глава 2. Семья Ветровых

***

Вера Ветрова пришла ровно в десять. Лев услышал её шаги за дверью за четыре секунды до звонка. Она не шла — переминалась. Три шага вперёд, два назад, остановка, снова три вперёд. Ритм сбитый, как пульс при аритмии. Потом звонок — длинный, на две секунды дольше стандартного нажатия. Палец дрожал на кнопке. Он открыл дверь. Женщина на пороге была возраста «около тридцати» — точнее Лев не определял, потому что возраст для него был не числом, а совокупностью микропризнаков. У Веры Ветровой эти признаки складывались в противоречивый узор: кожа вокруг глаз — двадцать пять (упругая, без сетки морщин), носогубные складки — тридцать пять (глубокие, залегающие в мышцы, привыкшие к напряжению), осанка — сорок (плечи свёрнуты вперёд, шея вжата, спина сутулая, как у человека, который годами носил невидимый груз). Она была одета в тёмно-синее пальто, застёгнутое не на те пуговицы: верхняя в средней петле, средняя болталась свободно. Это означало: одевалась в спешке, не глядя в зеркало. — Лев Андреевич? — её голос совпал с образцом из вчерашнего автоответчика, но сегодня температура изменилась. Ледяная корка треснула, и теперь это была вода около нуля — уже не лёд, но ещё не тепло. Готовая закипеть в любой момент. — Проходите. Он посторонился, пропуская её в офис. Она вошла, и её взгляд заметался по комнате: стол, стул, шкаф, чайник, окно. Зрачки расширились, адаптируясь к освещению, но потом снова сузились — она искала что-то, сама не зная что. Так смотрят люди, которые надеются найти в незнакомом месте подтверждение собственным страхам или опровержение им. Она не нашла ни того ни другого. Офис был нейтрален. — Садитесь. Вера опустилась на стул, положила сумку на колени и сжала её обеими руками. Пальцы — тонкие, с обкусанной кутикулой, ногти короткие, без лака. На безымянном левой руки — тонкая полоска загара, шириной три миллиметра. Кольцо сняли недавно. Лев отметил это автоматически, но не придал значения — пока. — Моя мать пропала, — сказала она без предисловий. — Три дня назад. Четыре, если считать сегодня. Полиция ничего не делает. Говорят, ушла сама. Но она не могла уйти сама. Лев молчал. Он смотрел на её губы: когда она произносила «полиция», верхняя губа приподнималась на полмиллиметра, обнажая край переднего зуба. Это был паттерн отвращения. «Ушла сама» — губы сжались, уголки опустились, подбородок задрожал. Горе. «Не могла уйти сама» — брови вниз и внутрь, мышцы лба напряжены, голос упал на четыре полутона. Убеждение, граничащее с агрессией. — Расскажите по порядку, — сказал он. — Факты. Вера сделала вдох — слишком глубокий, диафрагма дёрнулась, плечи поднялись на три сантиметра, задержка, выдох через нос. Она пыталась собраться. Лев ждал. Тишина не давила на него, но он знал, что на других она давит, и давал ей время. — Четыре дня назад, во вторник, моя мать была в лаборатории. Это на Васильевском, при университете. Она работала там допоздна, это нормально, она всегда работала допоздна. Охранник видел, как она вошла в семь вечера. Выходила ли она — он не помнит. Говорит, мог пропустить. Камеры в том крыле не работают уже полгода. — Вера сделала паузу, и её пальцы сжали сумку сильнее. Костяшки побелели, кожа натянулась. — В среду утром она не пришла домой. Я позвонила — телефон выключен. Поехала в лабораторию. Дверь была открыта. Свет горел. Компьютер включен. На столе — диктофон, включённый на запись. И всё. — Диктофон работал? — Да. Он записывал почти двенадцать часов. — Что на записи? Вера подняла на него глаза. В них была влага, но не слёзы — так бывает, когда человек плакал много и жидкость в слёзных железах просто не успела уйти, оставшись плёнкой на роговице. Сейчас её зрачки сузились до двух миллиметров — реакция на воспоминание. — Ничего, — сказала она. — Тишина. Двенадцать часов тишины. Иногда — звук шагов, дыхание. Один раз — стук, как будто уронили книгу. И всё. Она просто... перестала быть. Лев зафиксировал это. Двенадцать часов тишины не были для него пустотой — он знал, что даже в тишине есть слои. Фоновый шум вентиляции, уличный гул, электромагнитное гудение приборов. Если запись действительно стерильна, это неестественно. — Где сейчас диктофон? — У меня. — Вера полезла в сумку и достала небольшой цифровой диктофон в сером корпусе. Протянула Льву. — Я скопировала запись на компьютер. Здесь оригинал. Лев взял диктофон. Пластик был тёплым — Вера держала его в руках или рядом с телом. Он повертел устройство в пальцах: царапина на корпусе длиной семь миллиметров, кнопка записи стёрта до блеска, серийный номер частично затёрт. Устройством часто пользовались. — Что говорит полиция? — Говорят, что она могла уйти сама. Что у неё были... трудности. — Вера снова сжала сумку, на этот раз с такой силой, что ноготь большого пальца побелел у основания. — Мама полгода назад начала вести себя странно. Замкнулась, перестала отвечать на звонки, похудела на восемь килограммов. Я думала — депрессия. Водила её к врачу. Но она отказывалась от лечения. Говорила, что с ней всё в порядке, что она просто много работает. А потом пропала. — Почему вы не верите, что она ушла сама? Вера замолчала. Тишина длилась одиннадцать секунд. Лев считал их по ударам собственного пульса. На двенадцатой секунде она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Её зрачки расширились на полмиллиметра — признак того, что она приняла решение. — Потому что она оставила это. Она снова полезла в сумку и достала сложенный лист бумаги. Протянула через стол. Лев взял. Бумага была плотной, желтоватой — такие используют в дорогих блокнотах. Развернул. На листе были написаны две строчки, почерк неровный, буквы прыгали, как будто руку трясло: «Никому не говори. Я сделала то, что должна была. Прости». И ниже, другим цветом чернил — синим вместо чёрного — ещё одна строка, более разборчивая: «Чистое зеркало завершено». Лев прочитал. Он не слышал слов внутри, но его мозг мгновенно зафиксировал аномалии: первая фраза написана с нажимом в нижней части букв (страх), вторая — с равномерным нажимом (спокойствие или отстранённость). Разные ручки — значит, дописывала позже. Или кто-то дописал за неё. — Что такое «Чистое зеркало»? — спросил он. — Я не знаю. — Вера покачала головой. — Никогда не слышала этого названия. Я просмотрела все её записи, все файлы на компьютере — ничего. Но это не её почерк. То есть, — она запнулась, — первая фраза её, а вторая... я не уверена. Похожа, но не совсем. Буква «ч» не такая, как она обычно пишет. Лев снова посмотрел на лист. Вера была права: «ч» во второй строке имела другое начало — не снизу вверх, а сверху вниз. Разница в доли миллиметра, но для его глаз — пропасть. — Я возьму это, — сказал он, убирая лист в ящик стола. — Что ещё было в лаборатории? — Ничего необычного. Я была там только один раз, когда приехала в среду. Потом приехала полиция, всё опечатали, но через день сняли печати, потому что нет состава преступления. — Последние два слова она произнесла с прежним паттерном отвращения. — Я забрала диктофон и мамины личные вещи. Ключи от лаборатории у меня. — Мне нужно будет туда попасть. — Я проведу вас. Когда? — Сегодня. Вера моргнула. Быстро-быстро, четыре раза подряд — удивление, смешанное с облегчением. Она ждала, что он откажется. Она привыкла, что ей не верят. — Хорошо, — сказала она. — В три? Я освобожусь после двух. — В три. Она поднялась со стула. Сумка соскользнула с колен, она поймала её в последний момент, прижала к груди. Движение было неловким, угловатым, но Лев заметил другое: когда она наклонялась за сумкой, её левый рукав задрался на пять сантиметров, и на запястье он увидел синяк. Продолговатый, четыре на два сантиметра, жёлто-зелёный по краям — старый, дней пять-семь. След от пальцев. Вера поймала его взгляд и быстро одёрнула рукав. — До встречи, — сказала она и пошла к двери. Лев не стал спрашивать про синяк. Он знал, что люди врут о насилии, пока не готовы говорить. И он знал, что узор её поведения — сжатые плечи, привычка прятать руки, реакция на резкие звуки (когда в коридоре хлопнула дверь, она вздрогнула всем телом) — складывается в картину, которую он видел много раз. Но это не имело отношения к делу. Пока. Когда дверь закрылась, он подошёл к столу и взял диктофон. Нажал «воспроизведение». Динамик зашипел. Лев закрыл глаза и сосредоточился на звуке. Шипение было неравномерным — в нём прослушивались слои. Во-первых, низкочастотный гул — вентиляция или холодильник. Во-вторых, редкие щелчки — расширение пластика от перепадов температуры. В-третьих, на пятой минуте записи — звук шагов. Мягкие, ритмичные, четыре шага в одну сторону, пауза, четыре в другую. Вес — около шестидесяти пяти килограммов, судя по амплитуде вибрации, которую микрофон улавливал через пол. Женщина в мягкой обуви. Он слушал дальше. На двенадцатой минуте — вздох. Глубокий, протяжный, с лёгкой хрипотцой на выдохе. Так дышат люди, которые пытаются успокоиться. На двадцать седьмой минуте — звук упавшей книги, как и говорила Вера. На сорок третьей — ещё один вздох, короче и резче. На пятьдесят девятой — скрип стула. На час двенадцатой минуте — тишина. Не обычная тишина. Абсолютная. Лев открыл глаза. Он знал этот эффект. Микрофон не выключился — запись продолжалась, но фоновый шум исчез. Это было технически невозможно в помещении с работающей вентиляцией. Кто-то вырезал звук или применил шумоподавление. Либо в лаборатории в этот момент произошло нечто, что на короткое время погасило все акустические колебания. Он не знал, что именно, но это было неправильно. Он перемотал запись до момента исчезновения шума и прослушал снова. Шаги — вздох — книга — скрип — ещё вздох — и вдруг ничего. Как будто кто-то выключил само пространство. Ни гудения вентиляции, ни эха, ни даже статического электричества микрофона. Вакуум. Длился он четыре минуты двадцать три секунды. Потом шум вернулся, но другой — вентиляция гудела на тон выше, как будто её перезапустили. Лев выключил диктофон и положил на стол. Загадка не складывалась в образ. Он взял блокнот и записал несколько пунктов — не словами, а значками, понятными только ему: квадрат (лаборатория), круг с точкой (диктофон), волна с провалом посередине (тишина), две линии разной толщины (почерк). Он рисовал эти символы быстро, автоматически, и они выстраивались на странице в схему, которая заменяла ему логические рассуждения. Схема показывала разрывы: между поведением Ветровой до исчезновения и самим исчезновением, между первой фразой записки и второй, между тишиной в лаборатории и абсолютной тишиной на плёнке. Он не верил в мистику. Тишина на плёнке имела физическое объяснение, и он найдёт его. Записка с разным почерком — тоже. Но что-то во всей этой истории вызывало у него странное ощущение: не тревогу, не любопытство, а что-то на границе между ними. Как зуд, который нельзя почесать, потому что не знаешь, где чешется. Он посмотрел на часы. До трёх оставалось четыре часа. Лев открыл ноутбук и снова вбил в поиск: «Ветрова Марина Викторовна лаборатория внутренней речи». Вчера он остановился на термине «анэндофазия». Сегодня он пошёл дальше. Нашёл список публикаций за последние три года. Заголовки были сухими, научными: «Роль внутренней речи в формировании автобиографической памяти», «Нейрокорреляты вербальной рабочей памяти», «Феномен безмолвного мышления: обзор исследований». Но одна статья привлекла его внимание датой: она вышла за два месяца до исчезновения Ветровой и называлась «Индукция искусственного внутреннего голоса у пациентов с анэндофазией: первые результаты». Лев открыл аннотацию. «В статье рассматривается экспериментальный метод формирования внутренней речи у лиц с врождённым или приобретённым отсутствием вербального мышления. Метод основан на бинауральной стимуляции и использовании персонализированных аудиопаттернов. Предварительные результаты показывают, что у 3 из 5 испытуемых удалось вызвать устойчивый внутренний голос, однако в 2 случаях наблюдались побочные эффекты в виде слуховых галлюцинаций и деперсонализации...» Деперсонализация. Лев знал это слово — оно означало потерю чувства собственного «я». Человек перестаёт ощущать себя собой и воспринимает свои мысли, тело и действия как чужие. Он закрыл вкладку. Ему не нужен был внутренний голос. Ему нужна была информация. Но где-то глубоко, на уровне, где не было слов, формировался холодный узел — предчувствие, что это дело затянет его туда, где он не был готов оказаться. В мир, где люди слышат голоса. В мир, где тишина может быть абсолютной. В мир, где кто-то научился вкладывать чужие мысли в чужую голову. И одна из этих голов, возможно, сейчас была пуста. Как его собственная. Он поднялся, надел пальто и вышел из офиса. До трёх оставалось три с половиной часа. Он решил потратить их на то, чтобы узнать о Марине Ветровой то, чего не знала её дочь.