Анэндофаз

***

Глава 5. Консультация

***

Алексей Дмитриевич Кольцов принимал в частной клинике на Петроградской стороне — новый корпус из стекла и бетона, втиснутый между дореволюционным особняком и панельной девятиэтажкой. Лев подошёл ровно в десять, как договаривались. Вчера вечером он позвонил Кольцову, представился частным детективом, работающим по делу об исчезновении Ветровой, и попросил о встрече. Кольцов согласился сразу — слишком быстро, без паузы на раздумье. Так бывает, когда человек ждал этого звонка. Холл клиники был стерильным до звона: белые стены, хромированные поручни, запах антисептика такой концентрации, что у Льва защипало в носу. Он прошёл к стойке регистрации, где девушка с идеально симметричным лицом (редкость, обычно асимметрия составляет минимум два миллиметра) выдала ему пропуск и указала на лифт. Третий этаж, кабинет триста четыре. Лифт поднялся бесшумно. На третьем этаже пахло иначе — не антисептиком, а бумагой, старой мебелью и слабым намёком на трубочный табак. Кольцов, видимо, курил прямо в кабинете, невзирая на запреты. Дверь триста четвёртого кабинета была приоткрыта на ширину ладони. Изнутри доносился неразборчивый говор — мужской голос, низкий, размеренный. Лев узнал ритм: Кольцов диктовал заметки. Он не стал стучать, просто толкнул дверь и вошёл. Кабинет оказался просторным, но заставленным до тесноты. Вдоль стен — стеллажи с папками, на подоконнике — стопки журналов, на полу — коробки с бумагами. Письменный стол терялся среди этого бумажного моря. За ним сидел человек лет шестидесяти, грузный, с большой лысой головой и кустистыми бровями, которые двигались независимо друг от друга — левая приподнялась, когда Лев вошёл, правая осталась на месте. Привычка скептически приподнимать одну бровь, въевшаяся в мышцы. — Кронин, полагаю, — сказал Кольцов, не вставая. Голос его был именно таким, как на диктофонной записи: низким, с лёгкой хрипотцой заядлого курильщика. — Проходите, садитесь. Чаю? Кофе? — Нет, спасибо. Лев сел на стул для посетителей — жёсткий, с прямой спинкой, неудобный. Такие стулья ставят намеренно, чтобы посетители не засиживались. Он отметил это и приготовился к короткому разговору. Кольцов откинулся в своём кресле — напротив, удобном, с подголовником и подлокотниками — и сложил руки на животе. Пальцы были короткими, с жёлтыми от табака подушечками. — Итак, Марина Ветрова. Вы ищете её. — Да. Вы работали с ней? — Работал — громко сказано. Мы были коллегами по университету, иногда пересекались на конференциях. Она занималась когнитивной лингвистикой, я — нейробиологией. Смежные области, но не более. — Он сделал паузу, и его правая бровь наконец пришла в движение, поползла вверх вслед за левой. — Почему вы пришли ко мне? Я не видел Марину полгода, если не больше. — Полгода назад она начала вести себя странно. Замкнулась, похудела, перестала отвечать на звонки. Вы что-нибудь об этом знаете? Кольцов помолчал. Его пальцы разжались и снова сжались на животе — жест, который мог означать что угодно, но Лев распознал в нём колебание. Человек решал, говорить или нет. — Знал, — сказал он наконец. — Она приходила ко мне. Примерно в то же время — полгода назад. Консультироваться. — По какому вопросу? — По вопросу, который выходит далеко за рамки обычной консультации. — Кольцов подался вперёд, и кресло скрипнуло под его весом. — Скажите, Кронин, что вы знаете о внутренней речи? Вопрос был неожиданным. Лев на секунду замешкался — не потому, что не знал ответа, а потому, что ответ был слишком личным. Он знал о внутренней речи всё — по её отсутствию. — Это способность человека проговаривать мысли про себя, — ответил он ровно. — Внутренний монолог. Большинство людей слышат его постоянно. — Большинство, — кивнул Кольцов. — Но не все. Существует феномен, который называется анэндофазия — отсутствие внутренней речи. Люди с этой особенностью не слышат свой голос внутри головы. Они мыслят иначе — образами, ощущениями, абстрактными концепциями без вербальной оболочки. Вы слышали об этом? — Читал. — Так вот, Марина Ветрова посвятила изучению анэндофазии последние десять лет. Она была одержима этой темой. — Кольцов снова откинулся назад и закурил, не спрашивая разрешения. Дым поплыл к потолку сизыми кольцами. — Одержима настолько, что перешла черту. — Какую черту? — Черту между наукой и... вмешательством. — Он выпустил струю дыма в сторону. — Она разработала экспериментальный протокол, который назвала «Чистое зеркало». Суть протокола — создание искусственного внутреннего голоса у людей с анэндофазией. Она считала, что если человек лишён внутренней речи, его сознание представляет собой «чистое зеркало» — пустую матрицу, на которую можно записать любой голос. Внедрить любую мысль. Лев вспомнил блокнот Сенина. «Я — это не я». Вспомнил записи Ветровой. «Оно работает. Но я не знаю, кто теперь говорит — я или голос». — И у неё получилось? — спросил он. — Смотря что считать результатом. — Кольцов затушил сигарету в банке из-под кофе, служившей пепельницей. — У трёх испытуемых из пяти удалось вызвать подобие внутреннего голоса. Но у двоих начались осложнения. Слуховые галлюцинации. Деперсонализация. Один из них покончил с собой через месяц после окончания эксперимента. — Кто? — Молодой человек, имени не помню. Ветрова была очень подавлена этим случаем. Она пришла ко мне и спросила: «Алексей, можно ли стереть голос, если он уже записан?» Я сказал, что не знаю. Что никто не знает. Она ушла, и больше я её не видел. Лев молчал, перерабатывая информацию. Картина складывалась, но в ней оставались пустоты. Кольцов говорил об испытуемых с врождённой анэндофазией. Но Сенин, судя по его делу, приобрёл её в результате травмы. Врождённая и приобретённая формы — разные вещи? — Вы сказали, что Ветрова была одержима этой темой, — произнёс он. — Вы знаете, почему? Кольцов посмотрел на него долгим взглядом. Зрачки его сузились — реакция на мысль, которую он обдумывал. — Я не должен этого говорить. Это не моя тайна. Но, учитывая, что Марина пропала... — Он вздохнул и потянулся за новой сигаретой. — Марина сама страдала анэндофазией. С рождения. Она никогда не слышала собственных мыслей. Вот оно. Подтверждение того, что Лев уже начал подозревать, читая дневник, — но теперь прозвучавшее вслух, из уст человека, которому Ветрова доверяла. — Она говорила мне об этом много лет назад, — продолжал Кольцов. — По секрету. Для неё это было проклятием. Она была лингвистом, она изучала речь, она знала о словах всё — но не могла услышать их внутри себя. Всю жизнь она чувствовала себя неполноценной, лишённой чего-то главного. А потом она решила, что если природа не дала ей внутреннего голоса, она создаст его сама. — И создала? — Я не знаю. Полгода назад, когда она пришла ко мне, она была в ужасе. Она сказала, что эксперимент вышел из-под контроля. Что голос, который она имплантировала себе, начал вести себя... непредсказуемо. Она не могла контролировать его. Он говорил ей делать вещи, которые она не хотела делать. — Какие вещи? — Она не уточняла. Сказала только, что боится. Что голос становится сильнее с каждым днём. Что скоро он заменит её полностью. — Кольцов затянулся и выдохнул дым через нос. — Я предложил ей лечь в клинику. Она отказалась. Сказала, что есть ещё один способ. Что она должна завершить «Чистое зеркало». — Что это значит? — Понятия не имею. Она не посвящала меня в детали протокола. Но я знаю, что после нашего разговора она продолжала эксперименты. С кем-то ещё. — С Марком Сениным. — Возможно. Имени она не называла. Лев поднялся. Разговор дал ему больше, чем он ожидал, но и больше вопросов. Ветрова создала искусственный голос и внедрила его себе. Голос вышел из-под контроля. Она пыталась его стереть — и не смогла. Тогда она решила «завершить» протокол. Что это означало? Уничтожить источник голоса? Или, наоборот, завершить его распространение? — Ещё один вопрос, — сказал он, стоя у двери. — Вы говорили, что анэндофазия бывает врождённой и приобретённой. Какая разница? Кольцов поднял брови — на этот раз обе одновременно. — Принципиальная. При врождённой форме мозг с самого начала формируется без механизма внутренней речи. Он находит альтернативные пути мышления. Приобретённая форма — результат травмы, инсульта, опухоли. Мозг помнит, что такое внутренняя речь, но теряет к ней доступ. Это как... знаете, как будто дверь заклинило. Механизм цел, но ключ не поворачивается. Теоретически такую дверь можно открыть. Что Ветрова и пыталась сделать. — На себе? — На себе и на других. Она искала универсальный ключ. Лев кивнул и вышел. В коридоре он остановился и прислонился к стене. Холод бетона через одежду помогал сосредоточиться. Врождённая анэндофазия. Приобретённая. Ветрова искала ключ. Создала голос. Голос стал управлять ею. Сенин был её испытуемым — ещё одной попыткой создать «чистое зеркало». Но он сломался. «Я — это не я». А потом Ветрова пропала, оставив записку, где говорилось, что «Чистое зеркало завершено». Кем завершено? Ею? Или голосом, который теперь управлял ею? Он оттолкнулся от стены и пошёл к лифту. Нажал кнопку вызова. Лифт пришёл через десять секунд — новый, скоростной, двери открылись с мягким шелестом. Внутри стоял человек. Мужчина. Рост около метра восьмидесяти. Тёмное пальто. Лицо — обычное, незапоминающееся, с лёгкой асимметрией левой скулы. Но Лев узнал его мгновенно: та самая фигура из арки на улице Достоевского. Тот самый человек, который, возможно, был Ковалёвым, а возможно — кем-то другим. Они встретились глазами. Мужчина не отвёл взгляда — наоборот, посмотрел прямо, без враждебности, но и без тепла. Так смотрят на объект, который изучают. — Кронин, — сказал мужчина. Это был не вопрос. Лев не ответил. Он вошёл в лифт и встал рядом с незнакомцем, на расстоянии вытянутой руки. Двери закрылись. — Вам не стоит заниматься этим делом, — произнёс мужчина, не поворачивая головы. Голос его был ровным, без интонаций — как будто он читал написанный текст, не понимая его смысла. — Почему? — Потому что вы — часть его. Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись. Мужчина вышел первым и, не оборачиваясь, направился к выходу. Лев проводил его взглядом. Походка — та же, что у Ковалёва, но не Ковалёв. У этого человека плечи были расправлены иначе — ровнее, без перекоса. И он не курил — от него не пахло табаком. Лев вышел следом, но в холле незнакомца уже не было. Он исчез, как будто растворился в сером свете дождливого утра. «Вы — часть его». Часть чего? Дела? Эксперимента? Или «Чистого зеркала»? Лев стоял под козырьком клиники, глядя на дождь, и впервые за долгое время чувствовал не просто холод или тепло — он чувствовал, как внутри, в безмолвной пустоте, формируется что-то новое. Не голос. Не слово. Скорее — предчувствие слова. Как будто кто-то поднёс палец к его внутренней тишине и уже готов был её нарушить. Он поднял воротник и шагнул под дождь.