Анэндофаз

***

Глава 8. Голос

***

Кинотеатр «Октябрь» закрыли восемь лет назад, и с тех пор он медленно умирал на углу Гороховой и набережной Фонтанки — с заколоченными окнами, облупившимся фасадом и ржавой афишной рамой, в которой до сих пор торчал выцветший фрагмент какого-то забытого блокбастера. Лев пришёл к полуночи. Он не хотел ждать до утра — сообщение от «Эхо_0» пришло час назад и жгло карман телефона, как нагретая монета. Сообщение было коротким: «Заброшенный кинотеатр на Гороховой. Билетёрша слева. Сегодня». Ни подписи. Ни объяснений. Только адрес и странное указание — «билетёрша слева». Лев понял, что это значит, когда подошёл к главному входу. На стене, слева от заколоченных дверей, сохранилась фреска — советская билетёрша в форменном кителе, с улыбкой, которая за восемь лет превратилась в оскал из-за осыпавшейся штукатурки. Под фреской чернел пролом в стене — узкий, в полметра шириной. Он протиснулся внутрь. Фойе встретило его запахом сырой штукатурки, голубиного помёта и старого попкорна — сладковатый, тошнотворный дух, впитавшийся в ковровые дорожки много лет назад и до сих пор не выветрившийся. Под ногами хрустели осколки стекла от разбитых светильников. Лучи лазерных указок с улицы проникали сквозь щели в заколоченных окнах и рисовали на полу красные точки, дрожащие в такт шагам. Лев остановился и дал глазам привыкнуть к темноте. Пространство фойе раскрывалось перед ним: слева — бывшая касса с опущенными рольставнями, справа — гардероб с пустыми крючками, впереди — двустворчатые двери в зрительный зал. Одна створка была приоткрыта, и изнутри сочился слабый, пульсирующий свет. Он вошёл в зал. Ряды кресел были сорваны с болтов и свалены грудой у дальней стены, остались только стальные каркасы. Экран — огромный, от пола до потолка — чудом сохранился, но был затянут паутиной трещин. Посередине зала стоял складной стул. Рядом — портативный проектор на треноге, направленный на экран. Проектор работал. На экране мелькали кадры — старые, чёрно-белые, без звука. Лев узнал их: это была хроника из лаборатории Ветровой, которую он видел в архиве. Женщина в белом халате — Ветрова — сидит у прибора, поправляет наушники на голове испытуемого. Испытуемый — молодой мужчина, лица не видно, только затылок. Субтитры внизу экрана сообщали: «Сессия 7. Протокол "Чистое зеркало". Испытуемый М. С.». Марк Сенин. — Вы пришли, — раздался голос из темноты. Лев не вздрогнул. Он почувствовал присутствие человека за три секунды до того, как тот заговорил: изменение акустики, микроколебание воздуха, запах — слабый, но различимый. Табак, мокрая одежда и что-то ещё, металлическое — кровь или страх. Мужчина вышел на свет. Рост около метра семидесяти пяти, вес шестьдесят-шестьдесят пять килограммов, возраст около тридцати. Одет в тёмную толстовку с надвинутым капюшоном. Лицо худое, с резко очерченными скулами и тёмными провалами глаз — человек не спал много дней. Пальцы рук постоянно двигались, сжимались и разжимались, как будто перебирали невидимые чётки. — Марк Сенин, — сказал Лев. — Да. — Сенин остановился в трёх метрах от него. — А вы — детектив. Тот, кто тоже не слышит. Лев не спрашивал, откуда Сенин знает. Он сам бы узнал. Два человека с анэндофазией узнают друг друга по тому, как они молчат, — не внешне, а внутренне. По особой паузе перед ответом. По отсутствию того микродвижения губ, которым люди сопровождают внутреннюю речь. — Зачем вы позвали меня? Сенин подошёл к проектору и остановился, глядя на экран. — Потому что я больше не могу один. — Голос его был глухим, без интонаций, как у человека, который долго не говорил и разучился модулировать. — Я пытался найти Ветрову. Она исчезла. Я пытался найти других испытуемых — они или пропали, или не отвечают. Остались только вы. — Я не испытуемый. — Нет. Но вы — такой же. — Сенин повернулся и посмотрел Льву в глаза. — Она говорила о вас. Лев почувствовал, как холодная игла вошла где-то в районе солнечного сплетения. Не боль — сигнал. — Что она говорила? — Что есть кто-то. Кто-то, кто не знает о себе. Кто-то, с кем она встретилась много лет назад и кого... — Сенин осёкся. Его правая рука дёрнулась к виску и замерла, как будто он остановил её усилием воли. — Кого — что? — Не могу. — Сенин сжал голову обеими руками. Пальцы побелели от напряжения. — Он не разрешает. — Кто — он? — Голос. Он слышит, когда я говорю лишнее. Он наказывает. — Сенин опустился на корточки и начал раскачиваться. Это было жуткое зрелище: взрослый мужчина, скорчившийся, как ребёнок, зажимающий уши ладонями. — Я пришёл предупредить. Она завершила протокол. Но не на мне. На себе. Она внедрила голос себе. И теперь он распространяется. — Как распространяется? — Через меня. Через других. Через всех, кто прошёл сессии. Мы — ретрансляторы. Мы передаём его дальше. — Кому? — Всем. — Сенин поднял голову. Его глаза были расширены, зрачки занимали почти всю радужку. — В очереди в поликлинике. В метро. Везде, где есть люди. Голос звучит внутри меня, и другие слышат его, если находятся рядом достаточно долго. Я не хочу. Я не выбирал. Но он заставляет. Лев вспомнил бухгалтера, водителя, медсестру. Все они где-то пересекались с носителями голоса — с теми, кто прошёл сессии. Сами того не зная, они подхватили фразу-вирус. «Я — инструмент. Я выполняю волю». — Почему вы не сдадитесь? Вас вылечат. Изолируют. — Нельзя вылечить то, чего нет. — Сенин горько усмехнулся. — Голос — не болезнь. Это информация. Она записана в мозг, как на плёнку. Её можно только стереть. Ветрова знала это. Она искала способ стереть голос из своей головы. Но не успела. — Или не захотела. Сенин замер. Его руки опустились. — Что вы имеете в виду? — Ветрова пропала, но записка, которую она оставила, написана двумя разными почерками. Кто-то дописал к её словам «Чистое зеркало завершено». Она не завершала протокол. Это сделал кто-то другой. Возможно — голос, который в ней говорит. Сенин молчал. На экране за его спиной продолжали мелькать кадры хроники: Ветрова что-то объясняет, показывает графики, пишет на доске. Без звука это выглядело, как пантомима. — Вы можете найти её? — спросил он наконец. — Пытаюсь. Но мне нужна информация. Кто такой «Объект 0»? Ветрова упоминала его в дневнике. Сенин вздрогнул. Лев увидел это — микросудорогу, прошедшую по всему телу. — Я не знаю. Никогда не слышал. — Вы лжёте. — Я не могу лгать. — Сенин покачал головой, и в этом жесте было отчаяние. — Вы же знаете: мы не можем лгать. У нас нет внутренней речи, чтобы построить альтернативную версию. Но есть вещи, которые голос блокирует. Когда я пытаюсь сказать их, слова застревают. Смотрите. Он открыл рот и попытался что-то произнести. Его губы двигались, горло напрягалось, но звука не было. Как будто кто-то нажал кнопку «mute». Лев видел, как на шее Сенина вздулись вены от усилия, но воздух выходил из лёгких беззвучно. Сенин сдался. Плечи его опустились. — Вот так. Я — заложник. Лев стоял и смотрел на него. Впервые он видел перед собой возможное будущее — не своё, но близкое. Что, если бы его, Льва, нашли раньше? Что, если бы он согласился на эксперимент? Что, если бы в его пустоту тоже вложили чужой голос? — Где оборудование? — спросил он. — То, которое Ветрова использовала для сессий? — В лаборатории. Но вы там были. Вы видели чёрный ящик. — Это он? — Да. Он генерирует аудиопаттерны, которые записываются прямо в мозг. Но Ветрова успела сделать копию. Маленькую, портативную. Она хранила её дома. — Откуда вы знаете? — Она говорила. До того, как голос запретил ей говорить. Лев запомнил это. Квартира Ветровой всё ещё ждала его — он откладывал визит, потому что чувствовал: там он найдёт то, что изменит всё. — Уходите, — сказал Сенин внезапно. Голос его стал резче. — Он узнал, что я здесь. Он злится. Уходите, пока я ещё могу его сдерживать. — Я могу помочь вам. — Никто не может. — Сенин поднялся с корточек и отступил в тень. — Единственный, кто мог, — Ветрова. Но она сама стала им. Теперь осталось только одно. — Что? Но Сенин уже растворился в темноте за экраном. Его шаги простучали по бетонному полу служебного коридора и стихли. Лев остался один в пустом кинозале. Проектор всё ещё работал. На экране Ветрова беззвучно смеялась чему-то, и её смех выглядел, как крик. Он подошёл к проектору и выключил его. Стало темно — только красные точки лазерных указок дрожали на стенах, как россыпь тревожных огней. Он пошёл к выходу. У самой двери, на полу, он заметил то, чего не было раньше. Конверт. Жёлтый, плотный, согнутый пополам. Точно такой же, какой Ковалёв передавал блондинке в кофейне на Марата. Лев поднял его и открыл. Внутри была аудиокассета — старая, ещё советская, с надписью от руки на этикетке: «Объект 0, сессия 1». И ниже — дата. Двадцать три года назад. Лев сжал кассету в руке. Двадцать три года. Ему было одиннадцать. Примерно в то время мать водила его по врачам, пытаясь понять, почему он молчит. Он вышел из кинотеатра через пролом в стене. Ночной воздух ударил в лицо влажным холодом. На набережной горели фонари, их свет дробился в чёрной воде Фонтанки. Где-то вдалеке выла сирена — звук нарастал и спадал, как дыхание огромного зверя. Лев шёл к машине и чувствовал, как в груди, в том месте, где у других людей звучит внутренний голос, формируется что-то новое. Не слово — ещё не слово. Предчувствие звука. Вибрация, которой раньше не было. Кассета жгла руку сквозь карман.