Шестьдесят четыре маленькие белые штучки

— Мне холодно, Влад… Они сидели на тротуаре, сбегали друг от друга взглядами и молча мирились с новым смертельным приговором этого дня. Бог им судья, и он был непоколебим — казнь, казнь, смертельная инъекция, электрический стул и газовая камера. Но это уже четырёхсотый по счёту приговор, и каждый день они умудряются выжить — чего ради? Ответа нет. Им страшно. Умирать никому не хочется. Вова приложил много усилий, чтобы сказать Владу о том, что ему холодно. Не сказать, что Влад отреагировал так, как Вове бы хотелось. Но просить больше он не смел. Он и так много получил. Больше, чем должен был. Ему дали гораздо больше, чем он заслуживал. И эта мысль била по его хрупкому эго с силой, подобной филиппинскому землетрясению. Зигзагообразной трещиной расходилась по хлипким рёбрам, выскабливая хрупкую эмаль, кроша серые кости в пыль. Пробивалась сквозь бесконечно плотную клетку, чтобы добраться до беззащитного сердечка — и сожрать, разорвать и уничтожить, подобно дикому зверю. Каша боялся сказать ещё хоть что-то. Он хотел бы, чтоб говорить не пришлось. Хотел бы, чтобы Влад понимал его невербально — чтобы спрятанное в ворот толстовки лицо дало понять: «Я не хочу, чтобы они смотрели на меня». Чтобы дёргающие подол пальцы донесли нерешительное «Можешь взять меня за руку, пожалуйста?». Чтобы бегающие глаза сказали: «Не уходи». Чтобы съёжившееся от холода и отвращения тело объяснило: «Я хочу сбежать». Но Влад либо был слеп, либо был невообразимо глуп… Либо, что принимать ужасно не хотелось, что стало подобной клиническому бреду теорией — Влад не хотел. Прячась в закромах, скрываясь за плотной пеленой подсознания, эта мысль не выходила в свет и не показывалась на глаза — но грызла, грызла, сука, как вцепившийся в лохматую макушку клещ. Присосалась к коже и напивалась кровью, довольная тем, что её ни поймать, ни отцепить. Вове было тошно.

***

Он сгорал от злости. Он ненавидел своё бессилие. Вова привык к насилию с малых лет — ему выбивали зубы, ломали кости, оставляли фингалы и шрамы на всю жизнь. Но даже в настолько невоодушевляющей позиции он чувствовал контроль над ситуацией. Он знал, чего ожидать — знал, к чему ведёт кучка подростков, окруживших его со всех сторон; знал, как остановить кровь и предотвратить дальнейшее заражение; знал, как правильно надавить и что сказать, чтобы чужое лицо на мгновение исказилось в болезненной гримасе. Его жизнь была простой и беззаботной — он смеялся, когда они с пацанами в очередной раз творили незаконную хуйню под градусом «Охоты»; злился и причитал, чувствуя, как собственная поясница умоляет его о пощаде; смерял отражение в зеркале неоднозначным взглядом, когда было плохо. Кричал, когда был зол; включал что-то мрачное и разваливался на кровати, когда был подавлен; смеялся, когда было весело. Простые, почти примитивные последовательности, которыми была переполнена жизнь — и это устраивало. Целиком и полностью. Вова знал, что, где и как, обладал контролем над собой и над ситуацией, чувствовал ответственность за самого себя, владел критическим мышлением — знал, что не пропадёт. Жил спокойно, ни к кому не привязываясь, не делая себя зависимым хоть от кого-то. Жил своей простой и беззаботной жизнью, в которой сам был инициатором всех интрижек и проблем, сам бросался в азартно-пьяный пляс в темки и мутные дела. Было больно — но больно делал он себе сам, и потому был спокоен. Всё было так чудесно, так славно, так беззаботно. Были деньги — кайф, не было — найдём. Одним вечером пьёшь с компанией, совместным трудом наскребая тысячу-две на пиво и сигареты; другим — ловишь один-другой удар под дых, пока сзади держит какой-то амбал; третий мог делиться надвое — сначала ищете девчонок в мессенджере, потом — прикалываетесь, разгоняя абсолютно неправдоподобный бред одной из невезунчиц в трубку, пока та стоит в центре Питера посреди ночи, раскошелившаяся на дорогущее такси. Стабильность. Предсказуемость. Всё, как по накатанной. Вова ненавидел то, что не мог больше сделать ничего из этого. К любому действию, по ощущениям, были прикованы тысячи взглядов. Любое слово могло привести к гарантированной кончине — и это вызывало у Вовы невыносимых масштабов отвращение и злобу. Он больше не мог быть самим собой — его насильно заперли в этом идиотском образе, словно каком-то костюме, и эти дешёвые лоскуты стали его тюрьмой. И сколько бы он ни пытался вырваться, ничего у него не получалось — связали, заковали в наручники, ноги в бетон — и на дно Невы. Только вот к спине был приделан кислородный баллон, и бытие превратилось в бесконечную пытку — голова пульсирует от давления, глаза щиплет от воды, а ты и пошевелиться не можешь. Лишь тяжело дышишь, ожидая, когда же на тебя наконец снизойдёт покой. Здесь было темно и холодно. Вова хотел бежать прочь от всех этих предрассудков, хотел стереть собственные лицо и имя из сети, в которой запутался до атрофированных конечностей; Вова бы отдал бесконечные суммы за то, чтобы навсегда пропасть из интернета, а лучше — из светлых голов собственных поклонников и ненавистников. Те для него давно смешались в одну единую вязкую массу, имеющую тысячи глаз и сотни ртов, бесконечно бубнящую и шепчущую что-то ему на уши, своими склизкими конечностями обвивающую со всех сторон. Противная жижеобразная тварь, растекающаяся по его телу, липкая и щиплющая. Вова мог часами стоять под душем, но чище от этого он себя не чувствовал. Вова хотел сбежать, но не мог. Его бы успокоила мысль, что крышку этого гроба он заколотил себе сам — но не мог этого признать. Жалость к себе была сильнее, перевешивая попытки сделать себе проще, и он метался меж двух кострищ — пожалеть себя и назвать виновными других, занимая беспомощную позицию; или признать собственную вину во всём, но остаться с мнимым чувством контроля. Но по факту что то, что то — одно мясо — стухшее, кишащее паразитами, предвещающее неминуемую смерть. Сойтись хоть с одной из этих мыслей — назначить дату казни, и Вова лишь оттягивал срок, загнивая в этой холодной клетке. Он бы сбежал, но лучше бы ему не стало. Он пытался бежать. Но возвращался. Каждый раз. Послушно склонял голову, усаживался на постеленную ему тонкую простынку и принимал подачки. Он был бродячей псиной, зато свободной. Грызся, лаял, никого к себе не подпускал — сам строил свою жизнь, искал еду и наслаждался свободой. Попав в чужие руки, Каша был уверен — всё под контролем, это не его кормят, это он разводит тупорылых людишек на еду. Он сам, своими умом и хитростью, доставал все эти лакомства, сам построил себе тёплую будку, сам провел в неё свет. Он был уверен, что контролирует происходящее. А потом его заставили выполнять трюки. А потом его сделали зависимым от поглаживаний по голове. А потом ему запретили лаять, натянули намордник и усадили в будку, запретив лишний раз выйти. И Каша пытался сбежать, пытался вернуться к прошлому образу жизни — но как можно есть помои, когда на языке томится мясо по-французски? Как можно спать на промокшей картонке, когда голова не может забыть мягкой подушки? Как можно вернуться к нищей жизни, когда смог вырваться во что-то получше?

***

Влад чувствует пробегающую по телу дрожь — ему тоже тепло не было. Но он решил этого не озвучивать. Глаза слипались и щипало от бессонных ночей, проведённых один на один с тревогой. Тело ломило, молило о передышке, голова раскалывалась от похмелья (Похмельем это назвать сложно — он просто проснулся после череды беспросветно пропитых дней, но состояние нетрезвости было настолько непрерывистым, что даже час бодрствования без градуса — это достижение), и малейший дискомфорт в теле ощущался как тысячи проникающих в кожу игл. Он не может смотреть на Вову. Не может, потому что понимает, что не вынесет его перемолотого вида, не переживёт, если увидит лицо близкого друга, искажённое гримасой горя. Не справится, если Вова посмотрит на него своими глазами — обычно весёлыми, искрящимися, пьяными, задорными, — сейчас — пустыми. Он не сможет. Самовольно встанет и пустит себе пулю в лоб или шагнёт под несущуюся газель — плевать. Бесконечная пустота или кипящая адская лава — всё будет перенести легче, чем это скосившее друга горе. Влад не мог сказать, что произошедшее ударило по нему так же сильно. Наверное, он просто ко всему в этой жизни относился проще. В моменте мог отреагировать чересчур эмоционально, но стабильно успокаивался — и двигался дальше. Процесс принятия у него был ускорен раз в десять, и стадии сменяли друг друга почти по щелчку. И вот, полный ужаса, отчаяния и гнева Калюка, уже стоит на ногах и весело смеется, уверенный, что всё будет заебись. Что завтра наступит. Вова, обычно мало показывающий свои мысли и переживания, мог хмыкнуть, когда всё ему дорогое и сокровенное перемалывалось в крошки беспощадной машиной смерти — жизнью; мог развернуться и уйти, чтобы лечь в кровать и обдумать произошедшее. Но есть одно отличие, которое категорично разделяло Влада и Вову. Влад прорыдает всю ночь или прокричит в подушку, чтобы на следующий день пойти разбираться и склеивать по кусочкам все свои труды. Вова просто не встанет. Уже никогда. Влад устало закрывает глаза, мысленно мечтая оказаться сейчас где угодно, но не здесь. Не в этом городе, не с этими людьми, не в этой реальности. Он думает, насколько часто о таком мечтает Вова — и снова бьёт себя по рукам, как только понимает, что вся голова вновь забита Кашей. И в голове, в итоге, каша. Ха-ха. Дурость. Просто ёбанный бред. Калюка сам не понимает, почему запрещает себе думать о Вове так много — обычно он в этом плане был совершенно раскрепощён. Да, бывало, что Влад в моменте стопорился: «А вдруг кто-то из этих прохожих умеет читать мысли? Мне стоит перестать думать о том, о чём я думаю сейчас. Твою мать». И ближайшие минут десять-двадцать он действительно сгорал в схватке с самим собой, заставляя себя думать о чём-то другом, а не о том, что, чисто теоретически, могло бы быть прочитано кем-то, умеющим читать мысли. Но это было совсем другое. Это были моментные вспышки, которые, может, и раздражали, но не приносили реального вреда. А то, что происходило сейчас, ощущалось по-настоящему болезненно. Каждый раз затыкая мысленный монолог, Влад словно отвешивал подзатыльник своему внутреннему ребёнку. Запрещал говорить о том, как сильно ему хочется ту идиотскую плюшевую игрушку, говорил — нет, малолетний придурок, нормальные пацаны в такое не играются. Пиздуй в отдел с машинками и хватит размазывать сопли. И это ощущалось очень больно. У Влада ведь никогда не было много игрушек. Особенно тех, которые он сам по-настоящему хотел.

***

Впервые ощутив этот игривый трепет, расползающийся по животу теплом, Каша немного испугался. Да, он слышал о таком, пару раз вскользь испытывал в юношестве — но это было другое. Сейчас это ощущалось совершенно иначе, и новизна этого чувства вводила в ступор и напрягала. Как только светлой макушки касаются в задорном резвом действии — пружинисто прижимаются губами и так же быстро отпускают, издавая соответствующий «чмок», — Каша чувствует, как в его голове становится горячо. Он помнит это чувство мутно, то ли из описаний, то ли из бледных воспоминаний. Когда его сжимают сильнее, буквально впечатывая щекой в грудь и окутывают теплом со всех сторон — неуклюже переплетаясь ногами, лишая путей отступления одной длинной рукой, другой — играясь с волосами, носом утыкаясь куда-то в шею, будто пытаясь слиться в одно единое, — Вова понимает, что такого не испытывал ни разу. Сказать больше — о таком он не слышал, не читал и не видел. Уверенный в том, что всё повидал и всё знает, Каша понятия не имел, как ему на это реагировать. Вова видел, что Влад делал нечто похожее с другими ребятами из Шпаны, но какая-то разница всё же была. Парни всегда смеялись, заключая друг друга в объятия и другими способами сближаясь в самых разных прикосновениях, — значит, им было весело? Вова испытывал что-то странное, на веселье далеко не похожее — может, совсем чуть-чуть, совсем отдалённо. Он не был уверен, что реагирует точно так же, как реагировали остальные из Шпаны или круга общения Влада. Это дело в нём, или в них? Или во Владе? Он не понимал. Поэтому первое время терялся. Ему, вроде как, приятно. Владу тоже было приятно, судя по лицу и словам, да и вообще, инициатором всегда был он. Значит, ему это точно нравилось. Вове, вроде как, было хорошо. Но почему-то это ощущалось очень странно. Это ощущалось странно первые пару раз, когда Каша просто стопорился и млел. Но потом это стало по-настоящему напрягать. Когда чужие прикосновения стали не чужой инициативой, а собственным желанием. Когда Вова начал ловить себя на мыслях о том, что прогоняет раз за разом в голове дурацкие объятия и чмоки перед сном. Когда понял, что думает о Владе слишком много. Когда осознал, что мысли эти казались ему мутными, запутанными и несколько пьяными. Вова был влюбчивым, пусть и не смел признавать этого. Но потребность в контроле и страх сближения всегда пересиливали в разы — и потому Каша достаточно быстро отрезал себя от людей, которые совершили более, чем половину ошибки; и так же решительно затыкал собственную грудь, в которой всё вверх-дном полошилось. С Владом так не выходило. Вова не мог понять, почему.

***

Влад скользнул рукой в карман куртки, выискивая пачку. Разочарованно-раздражённый вздох мог значить лишь одно — пачки там не нашлось. Калюка мог встать и подойти к ребятам у круглосутки, мог пройтись, чтобы последовать за тусклыми огоньками в поиске кого-то курящего. Но не смел. Влад лишь раздосадованно сгорбился, выпрямляя руки и роняя их на собственные колени. Он очень хочет спать. У него очень болит голова. Он голодный и злой. Ему холодно сидеть на этом идиотском тротуаре. Он, в конце концов, хочет ссать — и всё это непреодолимым весом давило на все возможные кнопки и триггеры в голове Влада, огромной красной надписью перед глазами приказывая — сорвись, закричи, хотя бы просто уйди отсюда прочь. Но Влад сам сделался великим слепым, закрыл глаза, разучился читать — сделал всё, чтобы не слушать ту примитивную часть себя, кричащую о пирамиде Маслоу и физиологических потребностях. Каша сидит рядом, сжавшийся в комок, спрятавший лицо в толстовку и тяжело вздымающий плечи. Калюка готов совершить роковую ошибку — повернуться в сторону Вовы. Принять свою участь, решиться на неотвратимое, нажать на курок и сделать шаг вперёд. Влад знал, что если сделает это — пути назад не будет. Прошлое придётся похоронить, зарывая хрупкие кости, и бежать прочь — пока на запах тухлого мяса не вылезли хищники. Влад осторожно касается плеча друга, мягко соскальзывая широкой рукой вниз — и кладёт пятерню на ледяную ладонь. Мягко поглаживает костяшки, подушечками пальцев проходясь по потрескавшейся коже — успокаивает. Рука Каши прижата к холодному мокрому тротуару, и ощутив тепло сверху, она вбивается в асфальт ещё плотнее. Беда. Машина смерти запущена. Влад дёрнул рычаг — им всем конец. Это конец.

***

Влад привык распыляться в чувствах и эмоциях. Бесконечно разгоряченный и пылкий, Калюка не стеснялся громко кричать и смеяться, не стеснялся рыдать, как маленький ребёнок. Непонятно, откуда в нём столько лёгкости и открытости — иногда казалось, что он действительно был пьян постоянно. Сложно поверить, что настолько раскрепощённые люди вообще существуют, и что все эти дурные идеи способны приходить в трезвую голову. Но это было так. И окружал Калюка себя точно такими же людьми. Буйными, дикими, неугомонными. Каждый день как под градусом — адреналин бьёт в пустые молодые черепушки, разбивая их к чёрту и перемалывая в крошки. А им весело. Они хохочут, дрожащими руками утирают выступившие слёзы. Придурки — одно лишь на ум приходит. Калюка прожигал свою молодость беззаботно, маниакально преисполненный одной мыслью — он живой. Он живой, и будет жить вечно. Объяснять этому парню то, что любой смертен, и что у всего есть последствия, что нельзя всю жизнь валять дурака — это самая бесполезная затея из всех существующих. Влад улыбался блестящей улыбкой маньяка — сверкал всеми своими тридцатью двумя зубами, словно хвастаясь хищным оскалом, убеждая — в этом океане не найдётся акулы крупнее меня. И раз за разом оставался прав. Приходил с друзьями и без в бары, зная — он может уехать отсюда с любой из них. Парочка уловок, милая улыбка, раскованность и раскрепощённость — это была игра. Влад играл с каждой, убеждённый в своей победе на все сто, словно введя десятки чит-кодов и припрятав с десяток тузов в рукавах, он ставил всё на красное — и уезжал, оставляя за собой грязные простыни и гниющие розы. Влад не жил, а играл, и каждый раз выходил победителем. Наверное, его секрет был в том, что он просто никогда не признавал проигрыша. Даже здесь, с раскалывающейся головой слушая вопли своих обдолбанных друзей-придурков, Влад считал себя в вполне выигрышной позиции. Правда, по нему это было сложно сказать. В этой прокуренной квартире Калюка злился из-за тупорылых ребят, ведущих себя как обезумевшие обезьяны; тревожился — потому что всё шло не по плану, всё валилось из рук и выходила полная поебень. Это всё бесило, выводило из себя и заставляло в очередной раз ронять тяжёлую голову на собственные ладони, ведь Влад знал — никто другой его башку не вынесет. Он — единственная своя опора. Трансляция подходила к концу, как и день, и Влад был вынужден признать — этот стрим вышел полной хуйнёй. Но, впрочем, не всё потеряно — приглашённый гость в красном свитшоте и с идиотским рюкзаком скрашивал этот омерзительный вечер свой ухмылкой. Улыбался в свои тридцать два зуба, пряча часть из них за неподымающимся уголком губы — веселился и успокаивал Калюку, убеждая, что не так уж всё и плохо. И Влад почему-то очень хотел верить ему. Вова уехал первым, и Влад ощущал себя странно. Он не мог понять — его ставка сыграла? Он победил? Влад не знал ответа, но проигравшим себя точно не чувствовал.

***

Вова тянется к Владу, утыкаясь забитой всякой дурью головой в чужую кофту. Прячется, скрываясь в уже родном мускусе парфюма. Калюка знает — это конец, и крепко сжимает Вову в своих объятиях. Поглаживает по спине, пальцами проходится по холодной ткани, успокаивая спрятанное за лоскутами горячее тело. Может, им давно уже стоило покончить со всем этим. Может, новое начало будет гораздо лучше. Может, похороненные останки лишь на съедение стервятникам и годились — они с Вовой начнут сначала, сбегут, поменяют номера и имена, убьют старых себя — чтобы больше никогда не повторять их ошибок. Или, может, просто простят их. Позволят раствориться в воспоминаниях, уйти в закрома подсознания и забыться там навсегда. Оставив после себя лишь опыт. Который уже не будет восприниматься настолько горьким. — Влад. — Калюка слышит снизу, и послушно отстраняется, прижимаясь подбородком к собственной груди — чтобы видеть Вову. Глаза его, до этого, по предположению Калюки, мёртвые, пустые и пугающе смиренные, сейчас снова блеснули. Сверкнули — по-новому, но так привычно. Едва заметными искорками словно пытались что-то донести Владу, сказать ему что-то важное. Влад понял, что Вова имеет в виду — и наклонился, одной рукой мягко поймав щёку друга, подталкивая к собственному лицу. Не торопил — но объяснял. Пути назад нет. Ты можешь не переживать, Вова. Вова мысленно кивает их иллюзорному диалогу, и сам подаётся вперёд — целует. Позволяет себе близость, которую не позволял раньше. Позволяет Владу взять контроль, вести его, самостоятельно поставившего себя в слепую позицию. Прощается с бродяжничеством, уверенно замыкает запястье в металлическое кольцо — и передаёт ключ от наручников. Влад ловит воображаемый ключик пальцами, и так же ловко запирает себя. Больше не закрывает глаза внутреннему ребёнку — ему уже достаточно, чтобы узнать, как любят взрослые. Маленький Влад повидал достаточно говна и секс-игрушек, чтобы не испугаться настолько невинного поцелуя. Маленький Влад достаточно раз стирал историю просмотра, полную гейского секса, чтобы взрослый Калюка лишь посмеялся — чтобы признал, что проиграл. Да и плевать, что проиграл. Вову-то он ведёт. Хотя Влад не хочет делить их с Вовой на победившего и проигравшего. Мысленно кивает себе, сходясь на том, что победила дружба. Влад касается своим языком тридцати двух зубов Вовы, облизывает щёлочки и мягко просится внутрь. Вова позволяет. Вова впускает Калюку к себе домой, прекрасно зная, что Влада не смутит его зассанная хрущёвка, не напугают обшарпанные, лишённые звукоизоляции стены. Размыкает зубы и открывает дверь — ты видел вещи и похуже, Влад. Калюка согласно мычит в поцелуй. Мягко проходит, не разуваясь — грязнее уже не станет. Прижимается теснее, большим пальцем поглаживает Кашу по щеке — обещает, что не уедет из этой грязной, кишащей тараканами квартиры. Приобнимает другой — рассказывает, как они вместе будут делать ремонт, как будут менять обои и собирать мебель без инструкции. Вова отвечает неумело, но уверенно. Он, может, и не занимался таким раньше, но сейчас уже знает точно — ему незачем бояться. Они больше не напуганы смертью. Они давно мертвы, или наоборот — бессмертны, или обхитрили смерть, или договорились с ней — плевать, плевать, плевать. Пути назад нет, всё кончено. Они заперли этот сейф, полный грязных документов и компромата, забитый миллионами грязных рублей, томящий внутри флешки с страшным содержимым. Они заперли этот сейф — а затем выбросили ключ. Вова пробует перехватить инициативу, но делает это без желания заявить о своей победе или убедить себя в контроле над ситуацией. Он просто хочет. Вова просто хочет Влада. Каша последний раз проходится своим языком по зубам Влада, завершая их химерически-гомерический диалог. Не нужен нам ремонт. Давай сбежим.