Он слишком много болтает

      Деку всегда слишком много болтает — это не менялось ни во время игр на детской площадке, ни после битвы с Шигараки, ни сейчас, спустя пять лет после выпуска. Особенно — об этом Кацуки узнал, когда они повзрослели — после попадания в организм пары глотков крепкого «Асахи».       А главное, темы разговоров всё те же. Деку всё равно, что сейчас одиннадцать вечера пятницы, и рабочий день давно закончился: он продолжает думать о мелких тупоголовых засранцах, вечно игнорирующих правила и не воспринимающих его всерьёз. Он с восхищением рассказывает, как Кота научился выпускать направленную струю воды, разрушающую даже бетон, а девчонка из 1Б (Кацуки даже не пытался запомнить имя — ему всё равно на каких-то там статистов) управляет молниями почти так же хорошо, как Каминари.       Ему действительно есть дело до чужих причуд? Сейчас, когда они наконец выкроили минутку в своём плотном графике и встретились не на дежурстве, а просто выпить пива в баре?       В последние месяцы находить время на такой отдых стало всё сложнее. Герой Динамит был известен своей эффективностью — в первые годы профессиональной карьеры он ловил злодеев сутками, стремясь побольше заработать. Коллеги (в первых рядах — Бэст Джинс) шутили, что Кацуки явно врал о своих причинах стать героем: на самом деле хочет скопить пару триллионов йен и скупить всю Японию.       Но это была неправда, и после получения Деку своего костюма все подшучивания от статистов прекратились.       Казалось, можно выдохнуть: высокое место в рейтинге гарантировало ему высокую зарплату, и носиться по городу ночами было не нужно. Но коллеги (и фанаты, которых, чего уж скрывать, у Кацуки было много) привыкли к такому режиму — запросы на дополнительные смены прилетали постоянно, а Динамит, добрая душа, просто не мог отказать. С возрастом он явно стал мягче и перестал ненавидеть всех.       Скучал ли Кацуки по дружеским вылазкам в бар с Киришимой, Каминари и Ашидо? Никогда не признается, но да. Друзья не обижались на его отказы и раз за разом звали снова.       Скучал ли он по встречам с Деку? Тут даже скрывать не будет — да.       За столько лет, проведённых бок о бок — сначала в обычной школе, а потом и в Юэй — он привык, что задрот всегда находится где-то рядом. Пусть вечно болтает о чужих причудах, раздражает своей добротой и попыткой быть для всех хорошим — но рядом.       После выпуска этого стало не хватать.       Кацуки не хотел возвращаться домой, к старухе и отцу, поэтому сразу после получения должности в агентстве Бэст Джинса снял маленькую студию в тихом районе Мусутафу. Деку даже на новоселье не смог прийти — был на своём задротском обучении, чтобы стать задротским преподом. Кацуки, впрочем, не злился — через пару дней тот заявился к нему домой (в десять утра в воскресенье!) со своей обезоруживающей улыбкой, лёгким румянцем и тортиком с коряво выведенными «С новосельем!».       С годами их общение не прекращалось. Они уже не были так близки, как в Юэй, когда делили на двоих тайну Всемогущего и пытались вместе раскрыть силу Один за всех — но постоянно переписывались и обсуждали новости. Чаще, конечно, обсуждал Деку: в своей глупой манере выписывал длинные сообщения об учениках, восхищался достижениями бывших одноклассников или самого Кацуки, а ещё скромно рассказывал что-то из личной жизни.       Иногда они встречались, с другими ребятами из Юэй или вдвоём, чтобы выпить пива, покататься по городу на офигеть-какой-крутой-сам-на-неё-заработал машине Кацуки, вспомнить прошлое и просто отдохнуть. Пару раз Деку даже приглашал его куда-то — в кино на байопик о Всемогущем, например, или на новый суперстрашный аттракцион в парк — но фанаты (в первую очередь — самого Кацуки) всегда находили их и заваливали вопросами, поэтому появляться в людных местах им быстро разонравилось.       Несмотря на непрекращающуюся дружбу, Деку, казалось, никогда не был с ним полностью откровенен. У самого Кацуки ничего интересного в жизни не было — он сутками работал, возвращался в пустую квартиру (всегда хотел завести щенка, но на него не хватило бы времени), готовил и ложился спать. В свободное время тренировался с Киришимой или валялся на диване под очередной глупый фильм, чтобы разгрузить голову.       Но Деку — Деку-то всегда был самым активным из них! Кацуки удивляло, что тот почти не рассказывает о себе — чем занимается после уроков в Юэй, как живёт, с кем, в конце концов, спит. Про их недоотношения с Очако он узнал случайно — Киришима обмолвился об этом в уверенности, что Кацуки-то точно знает все подробности. А он не знал.       Возвращение Деку в строй, казалось, вернуло между ними близость. Хоть работать в одном агентстве новоявленный герой отказался, Кацуки настаивал на совместных патрулях — сначала учил пользоваться костюмом, а потом вошло в привычку. С Очако задрот к тому моменту расстался — у них вообще было что-то недолгое, невразумительное и, кажется, по-подростковому наивное. Зная Деку, у них вряд ли дошло до чего-то серьёзного — Кацуки был уверен, что он тот ещё идеалист и романтик.       Короче, за отношения это можно не считать — так, помутили немного.       Зато с самим Кацуки Деку теперь проводил гораздо больше времени. И стало понятно, чем он занимается после работы — патрулирует город, скачет по крышам и с улыбкой спасает людей, как в детстве. В такие моменты казалось, что Мидория-сэнсэй перестаёт быть уставшим учителем Юэй с синяками под глазами и становится собой — образцом героя, задротом с веснушками, который записывает все причуды врагов в тетрадочку. Он до сих пор так делает, Кацуки сам видел.       А главное — у них было больше времени на разговоры. Именно так, в перерывах между операциями или редкими вылазками в бар после смены, Кацуки узнал и про расставание с Очако (расставание — громко сказано, но Деку назвал это именно так), и про то, что задрот совсем недавно — в 24-то года! — съехал от мамы в свою маленькую учительскую квартирку. Она была в другом конце города, но Кацуки всё равно отвозил напарника домой. Прикрывался «заботой о глупом задроте, который так не выспался, что не дойдёт до дома», а на деле просто хотел побыть рядом чуть подольше.       Глупо, да?       В общем, такие моменты, как сегодня, Кацуки ценит особенно. Когда они не на смене и не после неё, а встречаются просто так. Вдвоём — хотя узнав о планах, Киришима очень настойчиво пытался напроситься с ними.       Не дождётся. Бакуго Кацуки нужно восполнять свой недостаток задрота в организме. Он согласен часами слушать глупые рассказы про учеников Деку, готов даже выучить их имена, чтобы поддерживать разговор — лишь бы этот момент не заканчивался.       — Каччан? Всё нормально?       Они уже давно не дети, а герои из топа рейтинга, но Деку всё равно называет его этим глупым именем. Обычно Кацуки на такое злится, но задроту можно.       — Да, прости. Задумался, — с годами извинения стали выходить куда легче.       — И о чём?       Зелёные глаза смотрят так внимательно, так заботливо, что Кацуки плывёт. Бар освещает только яркая неоновая подсветка (сразу понятно, в это место их впервые привёл Каминари), и розово-оранжевые огоньки отражаются от радужки Изуку. Так приятно называть его просто «Изуку», без оскорбительных прозвищ.       — Про то, что ты помешан на своей работе. Даже сейчас болтаешь только о ней.       Теперь смутился Изуку — краска по его веснушчатым щекам расходится крайне очаровательно.       — Каччан, прости… Тебе, наверное, не очень интересно про это слушать.       — От тебя мне всё интересно, — выпаливает Кацуки до того, как успевает прикусить себе язык.       Изуку непонимающе моргает, смотрит в глаза — неприлично долго — и, наконец, неловко смеётся.       — Ладно, давай поговорим о чём-то другом. Очако тоже жаловалась, что я могу обсуждать только работу.       — Щекастая так говорила?       — Ну… да. Она хотела отдыхать по выходным, а не обсуждать геройство.       — Дура она, — презрительно выплёвывает Кацуки, слегка звеня льдом в стакане. — С тобой интересно, о чём бы ты ни говорил. Хорошо, что ты с ней расстался.       Изуку снова странно смотрит на него, и Кацуки понимает, что излишне разоткровенничался. Хорошо, что всё можно свалить на алкоголь — в честь завтрашнего выходного он уломал перейти на что-нибудь покрепче.       — Не то чтобы мы с ней были парой.       — Я сразу знал, что у вас какая-то однодневная хрень.       Изуку смеётся.       — Можно и так сказать. Мы внезапно разболтались, вспомнили первый поцелуй в школе и решили, что он может быть не последним.       «Говорит, как герой из мелодрамы», — мысленно хмыкает Кацуки, а потом до него доходит.       — Что?       — Что?       — Вы с Щекастой целовались в школе?       Изуку снова краснеет и теребит прядь, чтобы скрыть смущение.       — А я не рассказывал, да? Это было на втором году в Юэй, мы тогда много общались. Оказывается, я тогда нравился Очако, и…       «Было очевидно», — мысленно хмыкает Кацуки.       — И она меня поцеловала.       Кацуки ждёт продолжения, но его нет.       — И всё? А как же любовь до гроба и все дела? Я думал, ты чёртов романтик.       Изуку снова смотрит в глаза напротив — слишком пристально, слишком внимательно. Кацуки чувствует, как в баре становится жарко.       — Ну, — отводит взгляд. — Тогда я не понимал, что и к кому чувствую. А потом мы снова разговорились, была располагающая обстановка, ну и…       — Пару раз переспали, решили, что из этого получатся отношения, но ничего не вышло? — Раздражённо и даже разочарованно прерывает Кацуки.       — Каччан! Я бы никогда не… Мы с Очако не… не дошли до такого. Вовремя поняли, что это будет ошибкой.       — Я так и знал. Задрот всегда остаётся задротом.       Изуку почему-то злится, и Кацуки это даже нравится. Вот так, со сведёнными к переносице бровями и потемневшими глазами, он выглядит совсем по-другому — таким его вряд ли видели ученики с Айзавой, тётя Инко и даже чёртова Урарака. Со своим напарником (другом?) он всегда был откровенен в плане эмоций.       — Каччан, с чего ты вообще завёл эту тему?       — Ты первый начал про Щекастую, а мне стало интересно. Я не виноват, что ты ничего о себе не рассказываешь.       — А ты? Про твою личную жизнь я тоже мало что знаю.       — Потому что её нет? Вряд ли я сидел бы в пятницу вечером в этом нефорском баре с задротом, жди меня кто-то дома.       Грубо, даже для Кацуки.       — Прости, не то хотел сказать.       — Тогда что?       — А?       — Что с твоей личной жизнью?       — Никого у меня нет. И не было, — добавляет совсем тихо, надеясь, что Изуку не услышит.       Но он слышит.       — Ооо, так кто из нас двоих ещё неловкий задрот?       — Ваши непонятные целовашки с Щекастой не считаются, поэтому мы тут в одной лодке.       Изуку замирает.       — Каччан, так ты… У тебя никогда никого не было?       — А это не очевидно? — Бурчит Кацуки в ответ, смущаясь, что его раскрыли. — У меня в жизни есть только работа и посиделки с друзьями.       «И Деку», — мысленно добавляет он, от неловкости разговора протрезвев и снова перейдя на идиотское прозвище. Надо заказать ещё что-нибудь.              — Текилы? — Спрашивает голосом, не терпящим отказов.       — Завтра с утра я обещал навестить маму. Не хочется много пить.       — От неё не бывает похмелья. Выпьем пару шотов и по домам, маменькин ты сынок.       Деку не любит крепкие напитки, потому что его развозит даже от пива. Кацуки знает это, но всё равно уговаривает — пьяным задрот становится красноречивее, глаза сияют, щёки краснеют, и слушать его ещё приятнее.       — Так что там с твоими учениками? Как дела у Эри? — Морщась от кислоты лайма, переводит тему.       — А ты бы хотел это исправить? — Одновременно с ним спрашивает Деку.       Секунду они молчат, обдумывая вопросы друг друга.       — Что исправить? — Первым продолжает Кацуки.       — Ну… Что ты даже не целовался.       — Свою кандидатуру предлагаешь? — Язвит в ответ, но Деку неожиданно заливается румянцем. — Ты что, серьёзно?       В ответ только хихикают, и Кацуки понимает, что текила была лишней.       — Ты пьян, да?       — Уже минут сорок как. Странно, что ты заметил только сейчас.       «До этого ты не флиртовал со мной, идиот», — думает Кацуки, но вслух только просит у бармена воды. Если Деку и правда надо завтра к матери, нужно уменьшить вероятность похмелья.       — Но мы ещё не выпили это, — задрот показывает на шоты, которые они предусмотрительно заказали заранее.       — Я допью. А тебе хватит уже, хлебай воду.       Деку благодарно принимает стакан из его рук.       — Спасибо за заботу, — и снова хихикает, когда его ладонь касается шершавых пальцев Кацуки.       — И давай рассказывай, что там с Эри. Она научилась использовать причуду чаще, чем раз в три месяца?       Деку, кажется, рад новой теме — он снова продолжает болтать, удивительно складно собирая слова в предложения. Но Кацуки слушает вполуха: его взгляд блуждает от вихра на чужой макушке (подарить ему гель для укладки, что ли) до любимых веснушек и губ, слегка влажных от только что выпитой воды. Проходится по уже посветлевшему шраму под глазом и опускается ниже, по шее и под ворот рубашки, которую Изуку расстегнул на две верхние пуговицы.       Чёрт. Кажется, теперь он очень пьян.       Рассказ Изуку залетает в мозг и тут же покидает его, не оставляя ни капли в памяти. Кажется, Эри вступила в музыкальную группу… Подружилась с Котой и они вместе тренируют причуды после школы…       Единственное, что остаётся в голове — сам Изуку.       В какой-то момент болтовня начинает раздражать — Кацуки хотел бы что-то запомнить, но слова лишь отвлекают от лицезрения такого родного лица. И почему-то в голову приходит только один способ, как можно их заглушить.       — Изуку, — зовёт он, и становится тихо-тихо.       — Да, Каччан?       На самом деле, на этом можно остановиться. Сказать, что устал, напился и хочет домой — задрот не будет обижаться, что его прервали. Но сегодня этого кажется мало.       Кацуки наклоняется чуть ближе — ничего необычного, как будто просто хочет сказать что-то по-секрету — и хватается за ворот накрахмаленной рубашки. Изуку смотрит на него шокированно, но молчит. Не отстраняется. Кацуки решает, что может сделать ещё один шаг.       Резко, но с долей нежности тянет задрота на себя — так близко, что их лица оказываются в сантиметре друг от друга. От Изуку пахнет его бессменным сладким парфюмом, а ещё лаймом и совсем немного — потом. Кацуки заглядывает в глаза — ищет запрет, а находит лишь расширенные, будто бы от предвкушения, зрачки.       И целует.       Грубо, неумело — как умеет. Слегка кусает губы, а потом по ним же проводит языком, слизывая вкус алкоголя. Изуку у нас эксперт, так может быть, он направит?       Руки Кацуки слегка дрожат, когда он притягивает к себе задрота сильнее — и продолжает целовать жадно, голодно, как будто ждал этого не один год. Хотя почему как будто?       Они сидят прямо посреди бара, у стойки, и кто-то наверняка их узнает — что будет завтра? Увидят ли они себя во всех новостях? Кацуки пытается не думать об этом, не думать о бармене, который смотрит на них во все глаза, не думать вообще ни о чём кроме задрота, которого наконец смог поцеловать.       И у него получается, когда руки Изуку приходят в движение: гладят по спине сквозь тонкую ткань чёрной футболки, зарываются в колючие волосы. Он отвечает на поцелуй с тем же жаром, и Кацуки на секунду теряется — отчего-то он думал, что задрот умеет быть только нежным. Воздуху становится тесно в лёгких, а голове всё плывет, поэтому он нехотя, вынужденно отстраняется.       Сначала Изуку не хочет отпускать — ещё секунду или две его руки гладят крепкие мышцы плеч и рук, пока, наконец, не возвращаются неловко на колени.       — Я решил воспользоваться твоим предложением, — хрипло объясняет Кацуки, всё ещё пытаясь отдышаться. — Дорасскажешь про своих тупых учеников как-нибудь потом?