У меня два телефона, и ты оба знаешь

      Дима почти даже не удивляется, когда его будит вибрация звонящего телефона, небрежно брошенного возле подушки перед сном. Честно говоря, он даже слегка разочарован — фотки были выложены в Инст ещё вечером, и реакция ожидалась примерно в первые пару часов...       Но Дима подождал ровно минут сорок и уснул, опьянённый жуткой усталостью и, что греха таить, прекрасным шампанским, а ещё возвращением из отеля в Нью-Йорке после съёмки клипа в — когда-то их, а ныне уже, пожалуй, только его — дом в Лос-Анджелесе.       Время на экране показывает около трёх ночи, и Дима, раздражённый, замыленным сонным взглядом пытается сопоставить прыгающие буквы звонящего номера. Он не уверен, но, кажется, номер, начинающийся с плюс девятьсот шестьдесят красноречиво отсылает к кому-то, в чьём нике дебильная девятка. И удивляться тут правда нечему — все основные, запасные и вообще любые знакомые номера Серёжи Дима забанил ещё около месяца назад. И ни разу из ЧС не доставал — на волевых. Даже гордится собой.       А ещё перебанил все аккаунты, с которых Серёжа мог написать даже в перспективе.       Так вот. Почему Дима уверен, что сейчас ему усиленно наяривает именно Серёжа? Наверное, потому что с таких одноразовых симок, купленных где-то в переулках, — или типа того, Дима уж не знал до конца всех тонкостей — Серёжа обычно ему и названивал посреди ночи. В целом, концепт звонков в позднее время очень милостиво Дима и мог бы понять. В конце концов, разные часовые пояса, да и у них обоих въёбанный в нулину режим… Но понимать он больше не хотел.       Однако всё-таки один раз, сдуру, очень злой Дима всё-таки взял трубку, проорав:       — Блять! Не звони мне нахуй больше никогда, уёбок!       А потом сбросил, не дав Серёже на том конце малейшего шанса на ответ, красноречиво закинув в блок и эти цифры.       И Серёжа не звонил.       До тех пор, пока отдохнувший и почти даже не расстроенный Дима не запостил несколько фоток в Инстаграм, да и не написал пару вкидочных постов в своём канале, расслабленно откинувшись на пассажирском сидении, обдуваемый раскалённым ветром — пока Рената рядом недовольно косилась на него, сильнее обычного сжимая руль. Он честно ни на что не рассчитывал, хотя ему и сказали, какую очевидную реакцию со стороны кое-кого это может вызвать (Дима на время запретил произносить имя Серёжи и даже ник, и Рената, пусть и с сомнением, уважала это).       Но ему же надо показать в первую очередь своим преданным фанам, что он не сдох, вот, живой, красивый, с новой тачкой, да и альбом вот-вот выйдет.       Комментарии про принцессу на пассажирском Дима, к слову, очень усиленно игнорировал, но сдержать навалившуюся в этот момент тоску, которая колкими импульсами разнеслась по телу, он не мог, и не может отчего-то до сих пор, смотря на гудящий телефон.       Звонки обрываются лишь на секунду, только чтобы начать разрывать тишину спальни вновь. А потом ещё раз и ещё.       Сейчас, сквозь мутную пелену оборванного сна и выдохшегося Дом Периньона, Дима чувствует себя уязвимо. Не потому, что страшно — хуйня вопрос, отключил звук и спи дальше. А потому, что внутри, под рёбрами, где-то рядом с вечно недолеченным гастритом, который вот-вот перейдёт в язву от того дерьма, которое он в себя закидывает, вдруг загорается крошечная, но мерзкая искра надежды.       И эта искра бесит его сильнее, чем сам звонок. Он ненавидит в себе эту готовность проснуться посреди ночи, словно какая-то дрессированная псина, стоит только знакомому номеру (пусть и замаскированному под левый код) высветиться на экране.       Хотя, вообще-то, он сам всё первый и оборвал.       Айфон затихает, экран гаснет через минуту, и комната погружается в темноту. Окна задёрнуты плотными тёмными шторами, поэтому даже свет от фонаря на соседней улице не пробивается, и Дима закрывает глаза, понимая, что всё равно не уснёт обратно.       Поэтому он шумно выдыхает и отбрасывает одеяло, чувствуя, как мерзко липнут вспотевшие волосы к шее. В спальне пахнет кондиционером для белья, новой простынёй и его собственной дорогой туалетной водой, которой здесь, в Лос-Анджелесе, пропитано абсолютно всё — простыни, вещи, даже чёртовы кожаные подголовники на кровати.       Запаха Серёжи почти не осталось. Все его шмотки в порыве истеричной злости, когда Серёжа, не послушавшись, улетел в Россию, а затем на Мальдивы, чтобы разыграть великолепный роман с Катей Кищук (к ней у Димы никаких вопросов не было), Дима унёс в самую мелкую комнату в доме и запер. Иногда хотелось, конечно, туда ворваться, зарыться носом в какую-нибудь тишку Серёжину, как бывает, когда в приступе хочешь ощутить присутствие любимого человека, но Дима держался.       А потом они с Ренатой в Нью-Йорк свалили, и стало попроще.        И не сразу, но Дима признаётся себе, что выставил назло ему фотки. После того, как увидел ту драматическую постанову ебучего, не погорелого, а сгоревшего к хуям во всех смыслах театра, с поцелуем, и даже назло Серёже купил машину, которую водить, по сути, и не мог из-за отсутствия прав.       Дима поздно понял, что поступок, конечно, отдаёт лёгким флёром полной хуйни.       Ладно.       Он выходит на кухню, совмещённую с залом, щёлкает одним из выключателей, зажигая тусклый приглушённый свет, и телефон в руке снова начинает разрываться, но теперь уже от сообщений. Число пропущенных звонков перевалило за сорок.       дима       3:43       блять ответь       3:43       дима давай , поговорим ! пж       3:43       блять ну , не говнись       3:44       да ничего сука не было , дима       3:44       дима я приеду , ты же никуда не съехал ? ты в ла ?       3:45       ответь молю       3:45       дима       3:45       СМС-ки Дима не читает.       Он оставляет вибрирующий телефон на лакированной столешнице, хватает закинутую когда-то на всякий случай наверх холодильника полупустую пачку сигарет и идёт в зал, где стёкла огромных раздвижных окон в пол пятнят разводами от ладоней, а за ними — ебливая пустота и начинающее сереть небо.       Дима закуривает прямо в доме, потому что ему… О Боже… Насрать. Сначала сигарету поджигает, глубоко затягиваясь, лишь потом распахивает окна. Да, позже, может быть, сам будет себя ругать из-за вони, но сейчас голова болит, и хочется напряжение выбросить в сизый дым как можно быстрее.       Воздух врывается лениво, ночной и прохладный, но всё равно лёгкие горят, и грудь стискивает очередным приступом ублюдской, горькой тоски. Он сейчас хочет одного: нет, не увидеть кое-чью рожу — а просто, чтобы отпустило.       Они, кажется, взрослые люди, и каждый из них должен понимать, что всё. Это тупик. Конец.       Дальше вместе — смерть.       И порознь, судя по всему, тоже.       Кишки скручивает спазмом. Дима упирается ладонью в оконную раму, лбом — в стекло, зажав сигарету меж губ. Одной ногой упирается во внутреннюю сторону бедра, а свободной рукой подпирает бок.       Сука, как же его ломает, и иногда это ощущается, правда, хуже всяких отходосов от наркоты. Когда Серёжа улетел? Неделю? Две? Три назад? Он уже не помнит.       Хочется просто пару раз ему рожу начистить, шмотки его сжечь и уехать. Бросить всё к хуям собачьим, исчезнуть, раствориться, чтобы Серёжа его никогда не нашёл. Потому что Серёжа хорошо умеет делать вид, что ему поебать, и Диму это злит сильнее, чем хотелось бы.       Куда именно съебать, он ещё не придумал, но подальше. И желательно туда, где вдвоём они не были. Уж точно не Париж — Дима его рот ебал. Худшее место на свете. Нахуя судьба привела его, блять, к нему?       Он выдыхает дым в приоткрытую щель, и ветер швыряет его обратно ему же в лицо.       Телефон на кухне снова оживает. Дима не оборачивается, но он слышит — вибрация отскакивает от столешницы, дребезжит, будто живая. Он считает гудки. Один. Два. Три. На четвёртом смолкает. И сразу новый звонок.       Серёжа умеет быть настойчивым, когда хочет. Или когда боится, что не дозвонится. Дима так и не научился различать эти две интонации, а может, для него они всегда были одним и тем же.       Дима затягивается снова. Небо посветлело ещё на полтона — теперь оно не серое, а какое-то грязно-молочное, такое, как бывает, когда плохо размешаешь слишком большое количество растворимого кофе, а потом… Молоко… И… Ну, короче, вот так.       Пальмы вдали качаются, но ветра почти нет — так, лёгкое шевеление, как вздох.       И всё это просто неебически его раздражает.       Возвращается на кухню, берёт телефон в руку. На экране более двадцати новых сообщений и ещё плюс парочка пропущенных.       дима       3:46       дима блять отвнть хвтаитт хуйней заниматься       3:47       я же , нормвльно поговормть хочу дима       3:48       блять ты такая сучара , иногда , пизда прлсто       3:48       дима я же зню что ты читаешь       3:49       дима ты такой мудак       3:49       я твой хуй запомнил наизусть и ты это знаешь       3:50       и не только его       3:51       Дима фыркает. Не смешно, но близко. Серёжа всегда лез не туда. Вместо «Давай мириться» писал про хуй. Дима, признаться, и сам такой, поэтому они и въелись друг в друга.       Аж снова мутить начинает.       Дима тушит окурок о раковину, бросая его туда же. Похуй. Как будто он дохуя тут убирается, ну-ну…       Он открывает кран, пускает холодную воду, смотрит, как она смывает пепел в слив. Вода течёт, и он вдруг вспоминает, как однажды Серёжа устроил потоп на этой кухне, пока Дима сладко пускал слюни в подушку. Проснулся от громких матов. Вышел. Ругались.       А потом трахались на этом ебучем диване в зале.       дима мне похуй , я билет купил       3:55       если надо я тя по всему ла буду искать сучару       3:56       или по всей америке       3:56       мне похуй       3:57       ты понял?       3:57       дима       3:58       димрчка ну пожалуйста прошу сука просто отвкть ты в ла или нет умоляю я все длч тебя сделаю , яне могу без тебя я скучаю       4:00       Дима закрывает глаза. Смотреть на неожиданно потухший экран почти непривычно, и он ненавидит себя за это. Потому что дал себе слово — больше никакого Серёжи. Поставил точку. Он поклялся на чём только можно, на всём, что было дорого хотя бы чуть-чуть. И что? Сидит сейчас, и пальцы сами набирают ответ. Уверенно ещё так, блять.

      да

4:12

      Он нажимает «Отправить», кидает номер в блок и отбрасывает телефон. Задирает голову, сглатывая самую настоящую колючую проволоку, сдавившую горло, и смотрит в потолок. Сердце долбит, и Диме кажется, что он слышит, как за океаном, в каком-то другом времени, в каком-то другом мире, кто-то выдыхает — с облегчением, со страхом, с надеждой.       Они оба конченые. И Дима это знает.       Серёжа — его персональная пытка. Его тюрьма, и Дима, как ебливая сука, будет возвращаться раз за разом, чтобы ему ещё разок отвесили пощёчину.       Проблема в том, что он и сам не знает, чего хочет. Хочет ли, чтобы Серёжа приехал? Или хочет, чтобы тот наконец отстал? Это как качели: сейчас в одну сторону, через минуту — в другую, и Дима уже укачался до тошноты.       Он устал принимать решения. Устал блокировать, вынимать из блока, писать ответ, жалеть, снова блокировать. Он устал быть взрослым мудаком, который должен отвечать за свои слова. Последнее особенно неприятно.       Хочется выкурить косяк, и чтобы мир вертелся в глазах, но приятно. Без того, чтобы сидеть возле унитаза, а потом вычищать зубы от кислотного мерзкого привкуса.       А ещё хочется, чтобы чужие красивые пальцы сжимали его ноги, чтобы чужие губы целовали его шею, особенно трепетно задерживаясь на татуировке. Чьи-то конкретные даже.       Ночной воздух холодит ступни, и Дима возвращается в комнату, оставляя телефон на кухне.       Уснуть получается не сразу, а когда получается, то просыпается он спустя пять часов от того, что во сне его кто-то хватает за ноги и тащит. И это ощущается до того реально, что страх отпускает только спустя несколько долгих секунд после пробуждения. Удушающий и липкий, противный донельзя.       Садится на кровати снова потный, помятый, и с настроением ещё дерьмовее, чем было. Виски въёбывает дичайшей болью.       Дальше рутина, сил на которую почти нет: умыться, почистить зубы, надеть чистые шмотки. Снова покурить. Сесть за ноут в гостиной, потому что клип надо домонтировать, а треки в альбоме прогнать, переслушать, чё-то подкрутить, чтобы в итоге не вышла полная хуйня.       Смотреть в зеркало почти невыносимо — хочется все татуировки свести нахуй, особенно те, которые напоминают о Серёже. А их слишком дохуя.       Дима трогает кончиками пальцев тату где-то позади шеи, потом ведёт по буквам «Angel», трогает ебаных летучих мышей, рассыпанных по телу, и хочет объебаться в сопли прямо сейчас.       Опять курит. К сожалению, сигареты.       А потом, поддаваясь наглухо ёбнутому порыву воспалённого, раздроченного сознания, почти бежит к входной двери. Распахивает её — на крыльце пусто. Только пахнущий предстоящей знойной жарой воздух, запах эвкалипта и далёкий шум шоссе.       Никого. Он смотрит на пустое крыльцо, на ступеньки, ведущие в сад, на калитку, которая отчего-то приоткрыта. Ветер качает её туда-сюда, поскрипывая петлями.       Серёжи нет.       Хочется вырвать дверь в комнату, где свалены все его вещи, но нельзя. Нельзя.       Заказывает доставку. Ест какой-то салат, но вкуса на языке не чувствуется, и от этого хочется удавиться.       Он смотрит на отснятые кадры и ничего не видит, только замыленную картинку без возможности разглядеть собственное лицо. Старается лишний раз не думать, не вспоминать, не убиваться.       Пиздец он драмы, конечно, нагоняет. Возможно, стоило согласиться на предложение Ренаты остаться с ним на какое-то время.       Телефон не трогает аж до следующего дня. Он давно выключился, и на зарядку его ставить просто лень. Нет необходимости. Не сейчас.       Какой же еблан. Сам себе говорил, что похуй, а в итоге получается всё совсем наоборот.       Так много спать, как эти дни, Дима, по ощущениям, не хотел никогда. Глаза сушит, он моргает, нервно поправляет кольцо в губе. Потом в носу. Потом волосы. И так по кругу. И всё то ли тянется, как ебучая куча жвачек, слепленных в одну, то ли наоборот — бежит с нереальной скоростью.       Дима не понимает. Только снова закрывает глаза.       Просыпается на диване от громких настойчивых стуков в дверь ранним вечером следующего дня. Отросшие волосы лезут в глаза и рот, и он проводит рукой по лицу. Трёт глаза, кутаясь в плед сильнее. Сука, у него уже глюки или чё случилось?       Курьеров никаких не ждал.       Осознание острой стрелой бьёт в лоб.       Он чувствует, как кровь приливает к лицу, а руки почему-то становятся ледяными. Стук не прекращается — три удара, пауза, три удара. Настойчиво, без истерики. Как будто человек за дверью точно знает, что его услышат, но ломать дверь с ноги в текущий момент не планирует.        — Блять, Дима! Скажи, что ты здесь, — глухо доносится из-за двери, и Дима слышит, как чужие ногти скребут по деревянной двери. — Сука… Тачка вон стоит… Открой? Пожалуйста?       Дима распахивает дверь так резко, что лицо напротив перекашивает от испуга на долю секунды.       У Димы сердце долбит рёбра топором изнутри, но он всё равно хмурит брови, складывая руки на груди. Показывая всем видом, что не рад, что не ждал, что не хотел видеть.       Серёжа дергается.       — Привет.       У него в руках немного растрёпанные белые розы, красные глаза и осунувшееся лицо с рыжеватой щетиной.       — Ну? И что ты-       Договорить не успевает. Серёжа резко падает коленями на порог, цепляется за оголённые бедра, потому что Дима в шортах. Трётся колючей щетиной о живот через тонкую футболку, и цветы больно впиваются в голени. Дима шипит, смотрит недоумённо на его тёмную макушку и хватается за плечи, пытаясь оттолкнуть.       — Ебанулся? Отвали, блять! — хрипит Дима. Горло дерёт так, будто он наглотался песка.       Серёжа дрожит, прижимается лишь сильнее, стискивая худыми ладонями его ноги. Розы хрустят где-то между ними, лепестки осыпаются на порог, на бетонные ступеньки.       — Встань, — приказывает Дима спустя ещё минуту, когда наконец-то успокаивает собственное дыхание. Звучит жёстче, чем хочет. — Встань, блять. Что за цирк?       — Не встану, — бубнит в ответ Серёжа, стискивая одной рукой его бедро.       — Серёжа.       — Не встану, пока не скажешь, что рад меня видеть, — Дима пыхтит в ответ возмущённо, делает маленькие шаги назад, в дом, чтобы Серёжа свалился нахуй, но Серёжа ползёт следом, и это просто смешно.       — Схуёв я должен быть рад тебя видеть? — заводится Дима, рассерженно вцепившись в его волосы. Серёжа болезненно стонет, послушно задирая голову. — В глаза смотри! Те ж похуй на меня! Просил тебя не объёбываться, но ты пришёл щас сюда объёбанный. Просил тебя не лететь никуда и остаться со мной! Много чего ещё, блять, просил! Но ты съебался! Сука! Выводишь меня нахуй! — Серёжа бросает цветы и второй рукой цепляется за его ногу, садится на пятки, притягивая взбешённого, но не противящегося Диму, к себе. Силы сопротивляться его покинули, и Дима не знает, хорошо это или плохо.       Серёжа утыкается лицом между бёдер, трётся колючими скулами.       — Чё ты щас от меня хочешь, Серёжа?! Я тебе сказал, что всё.       — Ничего не всё, — тут же отвечает Серёжа резво и почти воодушевлённо. — И я не объёбанный.       Лаконично, спокойно, но это выводит ещё сильнее. Дима снова дёргает его за волосы, вновь поднимая красивое исхудавшее лицо и заглядывая в подозрительно влажные глаза.       И такой, блять, любимый, что невыносимо.       — Чё ты щас разнылся-то? Сука…       Дима зол. Он правда зол — до скрежета зубов, до хруста в пальцах, которыми вцепился в Серёжины жёсткие волосы. Но под этой злостью что-то ещё. То самое, что он отказывался в себе признавать последние дни. То, от чего внутри разливается это дурацкое, мерзко-тёплое чувство, которое щиплет в носу и заставляет дышать чаще.       Он рад.       Серёжа прилетел к нему.       Блять. Как же бесит.       — Пытался без тебя. Не получается нихуя, — искренне признаёт Серёжа, и Дима рассыпается. — Я как те фотки увидел, вообще сорвало. Злюсь пиздец, когда думаю, что тебя кто-то на той тачке катал. Трогал. Видел таким. Пусть даже Рената. Да кто угодно, ебаный рот…       Дима приподнимает бровь, ощущая, как пальцы на бёдрах стискиваются сильнее.       — А мне ахуенно было видеть во всех паблосах, как ты с Катей сосёшься, — утверждает язвительно и дёргает плечами, глядя на него сверху вниз.       Серёжа хмыкает в ответ, но совсем не весело.       — Прости меня? — Дима закусывает нижнюю губу. Нет. Нет… Нет? — Ты же знаешь, что между нами ничё нет и быть не может.       — Не знаю я уже нихуя, — выдыхает Дима, чувствуя, как ноги подкашиваются. Кольца на Серёжиных пальцах холодят разгорячённую кожу, и он замирает, чувствуя, как по спине бегут мурашки.       Он сдаётся. Ломается под этим напором, ломается под настойчивыми поцелуями, которыми Серёжа осыпает его через ткань тишки и шорт, ломается под любимыми, цепкими пальцами.       Опять.       Он снова здесь.       Снова прощает, потому что по-другому не может.       Не может быть с ним и не может быть без него.       Внутри, там, где ещё минуту назад была злость, вдруг становится пусто. А потом тесно. А потом — горячо. Так горячо, что, кажется, грудная клетка сейчас расплавится, и оттуда вывалится всё, что он заталкивал в неё последний месяц — или бесконечно до этого. Все эти «скучаю», «приезжай», «оставайся» — всё, что он запретил себе даже мысленно.       И снова они не объясняются друг с другом. Всё сумбурно, скомкано, рвано.       Прощают друг друга так, как будто ничего не было.       Дима смотрит на Серёжу — на его красные глаза, на мокрые дорожки на щеках, на то, как он, исхудавший и бледный, дрожит, прижимаясь к нему. И чувствует, как внутри всё, что он строил последний месяц — стены, барьеры, обещания себе больше никогда — рассыпается, и эту горсть уносит ебучим горячим Калифорнийским ветром.       Он бесится, хочет наорать, оттолкнуть, вышвырнуть этого человека, отправить обратно в самолёт и запереть дверь на все замки. Но вместо этого его пальцы гладят Серёжины волосы, а в голове — пустота и звон.       Потому что вся злость, вся ненависть, всё «Я тебя больше не знаю» разбивается о простую вещь: он не может врать, он скучал.       Он скучал по этому голосу, по этим рукам, по тому, как Серёжа дышит в его шею по ночам. Он скучал по скандалам, по битой посуде и разъёбанным в труху вещам, по неудобным примирениям на кухонном полу, или в гримёрке, или в отеле, или где угодно — по всей этой токсичной, больной, невозможной хуйне.       Дима понимает, что никакие блокировки, никакие новые тачки, никакие альбомы и перелёты в другие страны не заставят его забыть. Потому что Серёжа — это не привычка, даже не наркотик и не пытка. Серёжа — это часть него, вырезать которую можно только вместе с куском себя самого.       Хотя, наверное, так и выглядит его личный ад: человек, которого невозможно перестать любить, даже когда очень хочется. Тот, от которого ты никогда не сможешь отказаться.       И Дима уступает. Но не потому, что слабый.       Ну и пафос, аж самого внутри косоёбит.       — Поднимайся. Потом тя на коленях сфоткаю, чтоб ещё и в Инст выложил, — хмыкает Дима.       Серёжа скалится в ответ, но напряжение никуда не пропадает, наоборот, обоих обдаёт волной горячей похоти, скопившейся за время разлуки.       Они целуются грубо, сталкиваются зубами, Серёжа, пахнущий дальней дорогой и своим излюбленным парфюмом, исхудавший донельзя, но всё ещё сильный, подхватывает Диму, переносит через рассыпавшиеся по полу розы, втаптывая их ботинками в пол — и с упоением вылизывает чужой податливый рот. Прижимает к стене, забираясь прохладной рукой под футболку.       Целует жадно-жадно, ненасытно, попутно пытаясь стянуть с себя длинную рубашку в полоску. Голодный до прикосновений Дима подаётся, выгибается навстречу, дрожит всем телом, жмурится от лезущих своих и Серёжиных волос, пальцами пытаясь чужие пуговицы расстегнуть.       Серёжа влажно целует его в шею, и Дима подставляется, жалобно сводя брови. Ладонь Серёжи спускается на его ягодицы, сжимает с силой, собственнически, и он глубоко в лёгкие втягивает тёплый домашний Димин запах.       — Мне очень нравится, — говорит Серёжа, выдыхая шумно куда-то Диме в ключицы.       — Чё? — спрашивает недоумённо, послушно задирая ногу на бок Серёже, когда тот его под коленкой подхватывает.       — То, как ты выглядишь сейчас, — короткий поцелуй в стык между шеей и плечом, а затем выше. — Ноги с задницей просто снос крыши, принцесса. И меня это даже немного злит. Кайфовал без меня, а?       — Еблан, — шепчет он обжигающим шёпотом на ухо Серёже, потому что тот действительно просто конченный уёбок. Каким бы хуем без него Диме может быть хорошо?       Серёжа не отвечает, коротко выдыхая через нос, и Дима тянется, чтобы стянуть безразмерную шмотку с любимого до ненависти тела.       Он исхудал. Впалый живот делает почти физически больно, и Дима резко хватает его за лицо, всматриваясь в плывущие глаза. Серёжа моргает, облизывая губы, и Дима снова его целует — требовательно, голодно. Точнее будет сказать, даже вгрызается голодным зверьём, точно хочет поглотить без остатка, терзая податливый отзывчивый рот.       Он просто до ахуя как соскучился, и от этого физически больно, аж до судорог в кончиках пальцев.       Они всегда целуются после разлуки так, будто это последний раз. Будто завтра — ебучий апокалипсис, и единственное, что имеет значение — это здесь и сейчас.       Дима чувствует, как Серёжа дрожит под его пальцами — не от холода. От такого же невыносимого голода, от того самого «Я тебя не видел целую вечность, я хочу сожрать тебя глазами, губами, зубами, сука, неважно как, только быстрее».       — Я не готовился к твоему приходу, сори, — криво усмехается Дима в перерыве между поцелуями.       Серёжа роняет голову и стонет ему в плечо — глухо, нетерпеливо, и Дима прикрывает глаза.       — Может, отсосёшь, и я великодушно подожду, пока ты будешь в ванной? — с надеждой спрашивает Серёжа, и Дима не уверен, нравится ли ему перспектива быть выебанным в рот прямо сейчас этим ахуевшим мудаком. — Невозможно терпеть, весь полёт представлял твой рот на своём хуе.       Блять, что?       Какой же он ебанутый.       Точнее, они оба.       Дима берёт сразу глубоко. Привычно. Потому что на нежности и долгие прелюдии нет ни времени, ни желания. Может, так уж и быть, завтра Дима лениво будет водить языком вдоль всего ствола, сцеловывать дрожь с худых бёдер, но конкретно в данный момент хочется дикой долбёжки, чтобы ни о чём не думать.       Дима сосёт старательно, но всё равно быстро, закрыв глаза, почти даже с восторгом, потому что соскучился по чувству наполненности во рту, как бы стыдно ни было это признавать. Хотя вообще-то не стыдно. Не с Серёжей.       Серёжа гортанно стонет, сильно стискивает длинными пальцами каштановые волосы, толкается резко, и Дима в ответ послушно хлюпает текущей слюной вперемешку со смазкой, в спазмах сжимая глотку и шмыгая носом, беспомощно цепляясь за Серёжины ноги.       Солёно-пряный вкус чересчур правильно ложится на корень языка, и Серёжа насаживает его ещё. Так, что Дима утыкается носом в отросшие колючие жёсткие волосы на лобке, в татуировку «Спаси и сохрани» — давится, чувствуя, как вязкая слюна течёт вниз, по подбородку, по шее, впитывается в ворот футболки, как горячие слёзы падают на пол, но, сука, он подставляется, довольно, почти с упоением принимая член глубоко и вот-вот готов просить ещё-ещё-ещё.       Серёжины бёдра под пальцами сводит мелкой судорогой, но тот упорно держится и не смеет даже моргнуть.       Он не церемонится — никогда не церемонился, когда его по-настоящему ломало. А сейчас его ломает так, что кости трещат. Он хватает Диму за затылок, пальцы вминаются в кожу, и тот в ответ покорно расслабляет горло, потому что спорить с этим низменным желанием бесполезно — Дима и сам такой же, потому что жар, исходящий от низа живота, уже давно затопил остатки сожжённого ебучей дрянью мозга, и не осталось ничего, кроме члена глубоко в глотке.       Серёжа не ласковый. Он вбивается в его рот напористо, грубо, с такой силой, что Дима хрипит, вцепляется ногтями в голые бёдра, оставляя красные полосы. Но не отстраняется. Наоборот — притягивает ближе, вновь утыкается носом в живот, сглатывает, но не выпускает, потому что эта боль — единственное, что сейчас имеет значение. Единственное, что доказывает — он здесь.       — Блять, — выдыхает Серёжа, и голос у него чужой — низкий, рваный, как будто не он это говорит, а кто-то другой, кто живёт у него внутри и вылезает наружу только когда беспощадно дерёт Диму. — Сосёшь как обычно просто невъебенно.       Дима мычит в ответ — жалобно, согласно, и Серёжа чувствует вибрацию, стонет громче, дёргается, тянет волосы. Дима позволяет.       Серёжа почти выходит, давая секунду вдохнуть, и Дима хватает ртом воздух. Мокрый, красный, с размазанными по лицу слюной, слезами и предэякулятом. Но отдых короткий — Серёжа водит налитой головкой по алым распухшим губам, надавливает и снова входит, медленнее, и Дима зажмуривается, чувствуя, как член скользит по нёбу, как напрягаются мышцы горла, как от низа живота очередной волной тягучее ожидание несётся по телу, отдавая мурашками.       Они смотрят друг на друга — Серёжа сверху, Дима на коленях, и в этой позе есть что-то неправильное, унизительное, но Диме похуй. Он уже не тот, кто строил стены и давал обещания «Никогда больше». Сейчас он пихает член себе за щеку и чувствует кипящее возбуждение в теле, а больше ему и не надо.       Дима сжимает губы плотнее, втягивает щёки, создавая подобие вакуума, и Серёжа гортанно протяжно стонет. Дима елозит по полу, чувствуя, как пульсирующая боль от коленей неприятно мельтешит на периферии сознания.       Серёжа ничего не говорит, лишь внезапно резко снимает его голову со своего члена.       Додрачивает одной рукой, в последний момент произнося:       — На рот.       Густые горячие капли ложатся на язык, на прикрытые подрагивающие веки, нос и губы, вкус заполняет рот, и мутноватая прозрачная сперма стекает с подбородка, смешиваясь со слюной. Серёжа размазывает её по распухшим губам, затем вообще по всему лицу. Диме это не так уж и нравится, он хочет отстраниться, но ему не дают.       Липкие пальцы вминаются в щеки, сжимают так, что Дима открывает рот шире, покорно, не пытаясь отодвинуться — потому что внутри уже ничего не сопротивляется, всё сдано, всё разрешено.       Серёжа собирает остатки, вталкивает обратно, совсем чуть-чуть, заставляя Диму облизать дочиста, и тот подчиняется опять.       Серёжа смотрит на это плывущим взглядом, и в глазах — что-то тёмное, почти безумное, но Диме не до этого. У него самого колом стоит, и скулить хочется от близости. От того, как соскучился.       И пусть нихуя между ними не разрешилось, Серёжа сейчас здесь. И Дима не в силах его прогнать.       Можно ведь ещё грубее, ещё сильнее, животную случку на грани, чтобы глохнуть от собственных воплей. Чтобы много и жадно.       Дима поднимает мокрое лицо, на ресницах — слёзы и сперма, нос красный, губы опухшие, потерявшие очертание, и Серёжа на него в ответ смотрит с каким-то надломленным обожанием. Гладит по щеке, оттягивает большим пальцем нижнюю губу, заглядывает внутрь — туда, где ещё белеют следы.       — Ты ахуенный.       Дима лишь ухмыляется, пытаясь подняться обратно на дрожащие ноги. Верит.       Он готовит себя скомкано, совсем не так, как правильно и как должно быть, но Серёжа уже скребётся нетерпеливо в дверь ванной. Голос у него низкий, хриплый, срывающийся, и он рассказывает, как отъебёт его — подробно, грязно, и Дима слышит каждое ебаное слово. Его прёт, он тащится от этого, торопится, шипит от нетерпения и непривычной неловкости.       Трахаться в спальне — заебись, и Дима даже не чувствует себя старпёром, честно.       Простыни сбитые и мятые, но Серёже искренне поебать. Он стаскивает с себя ботинки со штанами, брякает пряжкой ремня, скидывая всё на пол, и Дима призывно растягивает опухшие губы, притягивая его ближе к себе.       Пальцы сами находят впадины между рёбер, выступающие ключицы, острые лопатки, и Дима водит ладонями, запоминая заново, как под кожей перекатываются мышцы, как бьётся пульс на шее, как Серёжа вздрагивает от каждого прикосновения.       Он чувствует себя жадным — до этого тела, до звуков, до того, как Серёжа смотрит на него почти безумными, голодными глазами. Он трогает везде, куда дотягивается, царапает ногтями, оставляет следы на коже где-то поверх бесчисленных татуировок, и это неправильно, и это больно, но Серёжа не останавливает — только стонет громче, запрокидывает голову, подставляя шею, и Дима кусает её, чувствуя, как под губами бьётся жизнь.       Будто ничего и не было между ними ещё несколько часов назад.       И всё-таки трогать горячее тощее тело Серёжи ахуенно, правда, аж до дрожи под коленями, где Серёжа его и хватает, закидывая ноги на свои острые плечи, и прижимается губами к внутренней стороне сначала одного бедра, а затем другого. Сжимает, мнёт пальцами, кусает, и Дима слегка прогибается в пояснице, кайфуя от каждого болезненного прикосновения зубами там, где кожа чувствительная и тонкая. Внутри всё плывёт — от запаха, от звуков, от того, как Серёжа дышит ему в бедро, жарко, прерывисто, потому что сам на грани.       Дима чувствует, как смазка и собственное возбуждение текут по внутренней стороне бёдер, как член мажет по животу, как Серёжа водит по нему языком, собирая, как жадно облизывает, пробует на вкус, словно никогда этого не делал.       И Дима понимает, что не выдержит долго — слишком много всего сразу, слишком долго он был пустым, а теперь внутри разливается этот расплавленный свинец.       — Блять, давай быстрее уже, — ворчит он недовольно, цепляется за Серёжины пальцы, и тот хмыкает, потираясь колючей щетиной о чувствительную разгорячённую кожу.       — Сегодня принцесса хочет грубо? — Диму почти выворачивает от этого обращения, от приторного тона Серёжи, оседающего на языке настоящей концентрированной сладостью.       Дима, распалённый и возбуждённый, может только огрызнуться в ответ:       — Ты давай или еби, или иди-ка нахуй сам.       Серёжа слушается, отстраняется, и Дима жмурится, чувствуя, как в очередной раз бегут мурашки аж от корней волос, потому что влажную от чужой слюны кожу холодит. Хочется свести ноги, но цепкие пальцы возвращаются быстро и сделать этого не дают.       В наспех растянутую дырку тут же вводят два больших пальца с холодной смазкой. Низ живота сводит от боли и ненормального предвкушения, Дима цепляется за уехавшие с кровати простыни. Тело прошивает насквозь, навылет, и он правда чувствует, что вот-вот испустит дух, не иначе.       — Времени нет тебя хорошенько растянуть, опять стоит так, что аж гвозди заколачивай, поэтому я надеюсь, что ты потерпишь, блядь моя ненасытная, — почти любовно воркует Серёжа, проталкивая пальцы в горячее нутро глубже, и от пошлости у Димы закладывает уши.       — Фу, откуда ты этой хуйни нахватался? Порнухи пересмотрел? — в очередной раз язвит Дима срывающимся голосом.       А затем ахает, хрипит задушено в мягкие подушки, когда Серёжа его резко переворачивает — и в отражении на стеклянной дверце шкафа Дима ловит его лицо: не злое, не ненасытное, а отчаянное. Будто Серёжа боится, что Дима передумает и выгонит его, если он не будет держать его достаточно крепко. Если не покажет себя достойным любовником.       Серёжа вставляет в пульсирующую и влажную дырку уже три пальца одной руки, второй ладонью стискивая с силой ягодицу, аж до побелевших следов пальцев, и Дима плывёт.       Приподнимается на локтях, прогибаясь в пояснице отчаянно, почти по-злому, и Серёжу от этого тоже ведёт.       Пальцы длинные, с неснятыми кольцами, которые холодят изнутри, проталкиваются глубже, раздвигают туго, до боли — но боль эта сладкая, долгожданная, и он подаётся назад, насаживается сам, потому что ждать сил нет. Его трясёт, пальцы на ногах поджимаются от сладких импульсов, бьющих в разные точки по телу.        Стоять на коленях практически невозможно, смазка из дырки течёт по бёдрам, вызывая мурашки, капает на простыни, пока Серёжа самозабвенно оставляет засосы и укусы по Диминым бёдрам и с упоением зализывает, пальцами продолжая бесцеремонно его трахать.       — Блять, да харош меня вылизыва-ать, — практически воет Дима не своим голосом, когда кончики чужих пальцев очень хорошо проезжаются по простате.       И его выносит. Визуально — будто плёнка срывается, остаётся только белый шум и этот катящийся по позвоночнику жар. Он не помнит, как его зовут. Помнит только, что надо сжать зубы, чтобы… А чтобы что? Хуй знает. Но он всё равно сжимает зубами край подушки. На всякий случай.       Серёжа с громким влажным звуком, отскакивающим от стен прямо Диме в несоображающую голову, вынимает пальцы, шлёпает по ягодице размашисто, заставляя его крупно вздрогнуть и прогнуться сильнее, а затем наваливается сверху, опираясь на руку.       Дышит горячо куда-то во вспотевший загривок, где волосы спутанные лезут во все стороны, и Дима может лишь простонать, чувствуя, как в горящую задницу упирается крупная головка и теперь просто по-сучьи дразнит, едва надавливая, но не входит.       Блядство.       Дима злится, хочет в очередной раз рявкнуть что-то, съязвить что-нибудь едкое, и собирается уже, отчаянно виляя бёдрами и притискиваясь ближе.       Но сказать Дима ничего не успевает. Серёжа грубо вжимает его голову в подушки, стискивая пряди волос пальцами, другой рукой снова бьёт, но уже по второй ягодице, заставляя прогнуться до хруста позвонков, и Дима даже удивлён, что всё это не сопровождается стрёмными грязными фразочками.       Серёжа направляет член, собирая головкой подтёки тягучей смазки с дырки, и наконец-то подаётся вперёд.       Болезненный толчок заставляет Диму подавиться воздухом и забыть вообще все подъёбки, что в перспективе могли вертеться на языке. Он низко и тихо стонет, скребёт отросшими ногтями по предплечью Серёжи и пытается судорожно вдохнуть, но лёгкие горят, и это чувство заполненности просто космически ахуенно.       Серёжа входит до конца резко, грубо, отчаянно, и Дима не то чтобы против, потому что боль вместе с удовольствием простреливают позвоночник, несутся по венам, и от этого хорошо, на Серёжином члене хочется сдохнуть без рассуждений и протестов. Это странно и непривычно — они не трахались сколько? Месяц? Больше? — и всё равно его тело словно помнит какого это — принимать и отдаваться.       И сам Серёжа это чувствует, сжимает пальцами его бок, наваливается, и горячая липкая от пота грудь прижимается к такой же спине, и он срывается в ту самую дикую долбёжку, о которой только и мог думать Дима.       Серёжа трахает его быстро, сильно, до громких шлепков кожи о кожу, до звона в голове, тощая и узкая рука сползает на загривок, где их татуировка отблёскивает в закатном солнце, влажная и потная, и Серёжа ведёт по ней языком, а затем обхватывает пальцами, вжимая Диму в кровать сильнее. Подрагивающий от нетерпения член трётся об чересчур жёсткую ткань, придавленный сильным телом, и Дима натурально скулит, сцепляет ноги позади Серёжи, руками за изголовье кровати пытается схватиться и взрывается изнутри на тысячи искр.       — Узкий пиздец, — хрипло через силу выдыхает Серёжа, и Дима сжимает подразъёбанную дырку ещё сильнее. — Блять!       Дима может думать только приблизительно то же самое. Вернее, это «Блять» прыгало перед зажмуренными глазами вместе с пульсирующими пятнами в такт мощным толчкам, которые умело и точно вбивались в его зад.       Первой волной оргазма простреливает мощно, сильно, а потом ещё и ещё, и, не давая опомниться, накрывает ебаной лавиной. Тело бьёт судорогой, яркой, болезненной, скручивающей все органы, и Дима поддаётся, закатывая глаза, когда Серёжа дёргает его за волосы и заставляет приподнять голову. Рядом с ухом раздаётся несдержанное шипение.       Дима не помнит, когда его переворачивают обратно, он лишь тянется ослабевшими руками, сцепляя их где-то за Серёжиной шеей, и подставляется под жгучие поцелуи. Перед глазами плывёт, его сперма на простыне прилипает к спине, и пара тягучих капель на животе теперь холодит кожу вечерним воздухом, и это ощущается в десять раз острее, потому что Дима готов поклясться, что прямо сейчас натурально сгорает нахуй изнутри.       Серёжа дерёт его беспощадно, со вкусом, задрав длинные ноги, и Дима лишь в беспамятстве мечется по кровати. До тех пор, пока самого Серёжу не прошивает острый оргазм — почти болезненный и отчаянный. Перед этим Дима успевает ещё разок кончить — без рук, потому что Серёжа отлично знает его тело, и это, блять, удивительно, потому что оргазм, бьющий насквозь, ещё более яркий.       Горячие капли брызгают на живот, на грудь, и он сотрясается, пока Серёжа, делая последние толчки, кусает его больно за колено.       Дима думает, что закончился как личность в этот самый момент, но Серёжа слишком реальный и осязаемый, выходит из его тела рывком, услужливо заталкивая обратно потянувшиеся вслед за членом капли, и падает рядом, притягивая к себе всё ещё сотрясаемого сладкой судорогой Диму.       Он не сопротивляется, но никаких ответных нежностей не проявляет, лишь сводит ноги, жмурится, пытаясь выровнять дыхание. Аккуратные Серёжины пальцы заботливо убирают волосы со лба, чтобы в глаза не лезли, заправляют за уши отросшие пряди, а сам он шумно дышит ему куда-то в макушку. Так, будто бы пару минут назад вовсе не он вытрахал всю душу из его бедного бренного тела.       Дима ворочается, пытаясь устроиться поудобнее.       — Внутрь-то нахуя? — ворчит недовольно, укладывая голову на чужой руке.       — Ситуация как-то располагала, — хмыкает в ответ Серёжа, сцеловывая быстро бьющийся пульс с Диминого виска.       Сил обзываться нет, хоть и прочищать себя потом будет пиздец заёбно. Дима это знает, поэтому морщит нос и пялит на татуировки на Серёжиной груди, усилием воли держа рот закрытым.       Серёжа зарывается носом в его волосы, вдыхает запах, притирается ближе, изголодавшийся по простым прикосновениям.       — Потрахаемся потом в твоей новой тачке? — воркует Серёжа, и Дима скептически вздёргивает брови, кривя губы.       — Только если я тебя в рот отъебу там, не более, — фыркает в ответ, сбрасывая на пол сбившееся в ногах одеяло. — Ток ты всё проглотить должен будешь, салон пачкать не хочу.       — Забились, — резво отзывается Серёжа, пальцами трогая чужие выступающие ключицы, ведёт ниже, по подрагивающему животу.       Дима не уверен, что не пожалеет о своём решении впустить Серёжу обратно, но уверен в том, что сейчас ему слишком ахуенно, чтобы думать о таком говне.       Они лежат так ещё несколько минут, целуются лениво, прижимаясь одними губами, слишком разнеженные, прежде чем Серёжа поднимается с постели. Он подходит к большому шкафу, распахивает дверцы и замирает.       — Дим?.. А шмотки мои где? — он поднимает отросшие брови в недоумении, даже в каком-то страхе. Внутри половина полок и вешалок пустые.       — Сжёг, — деланно незаинтересованно отвечает Дима, медленно перекатывается на бок и подпирает голову рукой. Серёжино лицо очень смешно вытягивается в ответ. — Да шучу я, расслабься. В дальней комнате. Так ты меня взбесил, блять, аж тошно было видеть твои вонючие тряпки.       — Какие нахуй вонючие, я не понял? Там ЕРДшка новая была, — заводится Серёжа, и Дима хохочет, кидая ему в лицо подушку.       Они вместе принимают ванну, хотя Дима и упорно отказывался и даже чуть-чуть сопротивлялся.       Ощущать скользкие от геля для душа Серёжины пальцы на измученном сексом теле приятно, и сейчас Дима может лишь подставляться, упершись лбом в колени.       Ужинают заказанной хуйнёй с доставки, кто бы мог подумать, и Серёжа бесконечно трогает Диму за вымученную задницу, пока он в ответ шипит рассержено, шлёпая по загребущим ладоням.       Курят вместе, прижавшись друг к другу плечом к плечу.       Дима показывает ему кадры, которые успел смонтировать, и Серёжа почти недовольно пялится в экран ноута, хмурясь.       — Чё с ебалом? — роняет Дима, закидывая в рот чипсину. Тыкает чистым пальцем на клавишу, сворачивая кадр, где он на отельную кровать падает.       — Ты слишком блядушный, мне не нравится, что на это будет кто-то смотреть, — вдруг признаётся Серёжа после минуты молчания.       — Что? Ты меня ток сёдня трахал. Сперма из башки ещё не ушла? — невозмутимо отвечает Дима, продолжая хрустеть.       — Не ушла, — отвечает Серёжа резко, почти рявкает. Выхватывает из его руки пачку чипсов и откидывает её на журнальный столик. — И как может, ты себя видел ваще?       Ночной, почти даже утренний секс выходит совсем неспешным, но Диме правда нравится.

      ***

      — Бля-я-я, — тянет Дима, глядя в небо. — Ты ряльно сделал это? Что это? Кукурузник?       Он достаёт телефон, переключается на камеру быстро и начинает снимать видео. Солнце слепит даже сквозь солнцезащитные очки, но восторга это не убавляет.       Серёжа рядом хмыкает довольно, ногу на ногу закидывает и втягивает через трубочку клубничный молочный коктейль.