66-66

В три часа ночи хороший человек в гараж не приезжал. В три часа ночи приезжали люди с перебитыми номерами, с наличкой в спортивной сумке, с кровью под ногтями, с просьбой "просто посмотреть, почему она странно тянет влево после удара", хотя по форме вмятины было ясно: удар был не о столб, а о чьё-то тело. Сугуру Гето таких людей видел много. Поэтому, когда у ворот его бокса остановилась белая Nissan Fairlady Z33, он сначала даже не удивился. А потом она включила ближний. Гараж на секунду стал похож на операционную: бетонный пол, ряды инструментов, подвешенные колёса, разобранный двигатель на стенде, чёрная Yamaha без пластика в дальнем углу — всё вспыхнуло холодным светом. Белая Z стояла перед воротами низко, зло, слишком чисто для подпольной машины, будто её не привезли по ночной портовой дороге, а только что сняли с глянцевой обложки журнала для богатых ублюдков с суицидальными наклонностями. Сугуру медленно опустил ключ-трещотку. На капоте у машины были нарисованы шесть ярко-голубых глаз. Не аккуратный логотип или наклейка с дешёвого фестиваля, а настоящая ливрея: по белому кузову расходились тонкие синие линии, как трещины света подо льдом, собирались вокруг фар, уходили на расширенные передние крылья, перетекали на двери. Сбоку — ещё один глаз, вытянутый, хищный, с голубым зрачком, будто сама машина смотрела на мир и заранее знала, где он сломается. Номер был такой же наглый, как всё остальное. 品川 330 さ 66-66 Сугуру выдохнул носом. — Ну конечно. Дверь со стороны водителя поднялась вверх. Ламбо-петли. Серьёзно. Сугуру уже почти решил захлопнуть ворота обратно, потому что у него в жизни было достаточно проблем и без человека, который поставил ламбо-петли на Z33 и, видимо, выжил после этого морально. Потом из машины выбрался Сатору Годжо. Белые волосы, чёрные очки ночью, длинная дорогая куртка, под которой виднелась тонкая светлая футболка. Лицо человека, которого никогда в жизни не били достаточно часто, чтобы это пошло на пользу, и слишком часто пытались убить, чтобы это перестало его смешить. Он захлопнул дверь, точнее позволил ей опуститься с таким мягким, дорогим щелчком, будто даже механизмы у него были воспитаны лучше большинства людей. — Гето Сугуру? — спросил он. — Зависит от того, кто спрашивает. — Белый Годжо. Сугуру посмотрел на машину, потом на него. — Это я уже понял. Годжо улыбнулся. В этой улыбке было всё, за что людей сначала хотели поцеловать, потом задушить, потом снова поцеловать, чтобы проверить, изменилось ли мнение. — Мне нужен механик. — Мне нужно меньше проблем, — сказал Сугуру. — Похоже, у нас обоих сегодня неудачная ночь. Годжо не обиделся. Даже не сделал вид. Он просто подошёл ближе, засунув руки в карманы куртки, и в свете фар его волосы казались не белыми, а почти электрическими — слишком яркими для грязного гаража, для масла, для ночи, для любого места, где люди обычно работали руками, а не лицом. — Моего механика убили два дня назад, — сказал он. Сугуру перестал смотреть на его лицо. Это была плохая фраза. Не из тех, после которых разговор продолжался прежним тоном. Годжо произнёс её легко, как будто лениво. Но у рта у него, в одном углу, что-то не улыбалось. Что-то там было натянуто слишком крепко. — Хороший был механик? — спросил Сугуру. — Лучший. Для меня — точно. Он строил эту машину с тех пор, как я впервые решил, что сток — это оскорбление человеческого достоинства. — Твоего достоинства? — Разумеется. У остальных его всё равно меньше. Сугуру помолчал. Где-то под крышей щёлкнула лампа. За гаражом, за бетонной стеной, глухо прошёл ночной грузовик. Порт жил своей отдельной жизнью: контейнеры, серые склады, краны, охрана, люди с наличными, люди без имён. — Если его убили, — сказал Сугуру, — тебе нужен не механик. Тебе нужен человек с оружием. — У меня есть люди с оружием. — И где они? — Скучают в двух кварталах отсюда, потому что я сказал им не портить впечатление при первом знакомстве. Сугуру наконец усмехнулся. — Ты всегда такой идиот? — Нет. Иногда я хуже. Годжо снял очки. У Сугуру раздражающе быстро пропала следующая фраза. Глаза у него были не голубые. Голубой был цвет дешёвых линз, рекламных вывесок и краски на кузове. У Годжо глаза были слишком светлые, почти прозрачные, с этим неестественным внутренним холодом, от которого становилось понятно, почему кто-то вообще решил нарисовать на его машине шесть глаз. Один раз увидишь — и уже не отвяжешься. Сугуру заставил себя снова посмотреть на Z. — Почему я? — Потому что ты не задаёшь лишних вопросов. — Ты приехал ко мне в три утра на машине, которая выглядит как способ оскорбить и бога, и налоговую, и здравый смысл одновременно. Я уже задаю лишние вопросы. Мысленно. — Ещё потому что ты работал с байками Куросавы, — продолжил Годжо. — С теми, что уходили с третьей передачи на заднее, не взрывались и не убивали пилота на первом повороте. Ещё потому что ты три года назад собрал мотор для R32, которую все считали мёртвой после пожара. Ещё потому что, когда команда Хаяси попыталась выбить у тебя долг через колени, через неделю двое из них продавали свои байки по частям, а третий внезапно решил уехать к матери в Фукуоку. Сугуру посмотрел на него без улыбки. — Ты много знаешь для человека, который “просто ищет механика”. — Я сказочно богатый ублюдок. У меня есть дорогие привычки. Информация — одна из них. — А благодарность? — Тоже дорогая. Похороны я оплатил. Семье оставил столько, что его дети смогут ненавидеть меня в хороших университетах. Сугуру не любил богатых людей. Богатые люди слишком часто путали оплату с искуплением. Считали, что если положить достаточно денег на стол, кровь перестанет быть кровью, а смерть — смертью. Но Годжо говорил иначе. Не как человек, который хочет купить себе чистую совесть, скорее, как человек, который знает, что чистой она уже не станет, и всё равно делает единственное, что ещё может сделать. Неприятно. Такой нюанс мешал отказать сразу. — Кто его убил? — спросил Сугуру. — Люди, которым я мешаю проигрывать. — Ты мешаешь проигрывать? — Я не проигрываю. Это портит схемы. Сугуру хмыкнул. — Ставки. — Ставки. Долги. Фиктивные поражения. Отмыв через закрытые заезды. Всё как обычно: богатые люди играют в грязные деньги, бедные люди умирают, машины горят красиво. — А ты кто в этой схеме? Годжо снова улыбнулся. — Ошибка. Сугуру отвернулся к воротам и нажал кнопку открытия. Створка поползла вверх с металлическим скрежетом. — Загоняй. — Уже согласен? — Я согласен посмотреть машину. Тебя я пока терплю временно. — Это уже тянет на романтику. — Это тянет на доплату. Годжо рассмеялся и сел за руль. Fairlady въехала в бокс медленно, с низким, плотным рычанием. Не сток. Даже близко не сток. Звук был глубже, чем у обычного VQ, злее, с турбинным посвистом на сбросе, но без дешёвой истерики. Мотор работал ровно, чуть нервно, как животное, которому велели сидеть спокойно, хотя оно прекрасно умеет рвать поводок. Сугуру закрыл ворота. И только теперь, когда машина оказалась под лампами, он увидел её по-настоящему. Z33 была широкой. Очень широкой. Расширители арок сидели без щелей, не фестивальный саморезный позор, а аккуратная подгонка, с выведенной геометрией под большой выворот. Передний бампер был низкий, с широким воздухозаборником и следами недавнего ремонта на нижней губе. На капоте — вентиляционные прорези, сделанные не ради красоты: под ними жарило так, что воздух над белой краской слегка дрожал. Сугуру обошёл машину. — Открой. Годжо дёрнул рычаг, капот поднялся. Сугуру наклонился и замолчал, потому что иногда богатые ублюдки покупали пафос. А иногда они покупали пафос, скорость, безумие, инженерную дисциплину и кого-то достаточно талантливого, чтобы это всё не развалилось на первом же перегазе. — VQ35HR, — сказал Сугуру. — Угу. — Не DE. — Я похож на человека, который пришёл бы к тебе с DE и надеждой? — Ты похож на человека, который пришёл бы ко мне с золотым унитазом вместо интеркулера, если бы это привлекало внимание. — Несправедливо. Золотой интеркулер был бы безвкусицей. Сугуру не ответил. Он смотрел. Кованая поршневая. Усиленные шатуны. Аккуратная разводка. Парные турбины стояли плотно, но доступ к ним не был кошмаром, значит, кто-то думал не только о мощности, но и о том, что машину придётся обслуживать ночью, в спешке, возможно, под угрозой смерти. Большой фронтальный интеркулер, грамотные пайпы, термоэкраны, отдельный маслокулер, доработанный поддон. Топливная система явно не заводская: рейки, форсунки, магистрали — всё под большую подачу. — Сколько? — спросил Сугуру. — На боевой карте? Семьсот двадцать восемь на стенде. Сугуру медленно поднял глаза. — Ты идиот. — Ты уже спрашивал. — Для дрифта? — На прямых тоже надо унижать людей. — Для дрифта, — повторил Сугуру, — тебе не нужны семьсот двадцать восемь сил. Тебе нужен отклик, контроль и чтобы зад не пытался обогнать перед каждый раз, когда ты дышишь на педаль. — Именно поэтому у меня есть карты на шестьсот десять и пятьсот восемьдесят. — Кто настраивал? Годжо на секунду перестал улыбаться. — Он. Сугуру кивнул. Больше не спросил. Он наклонился глубже, провёл пальцем по креплению, проверил хомут, посмотрел на проводку, затем обошёл машину к салону. Каркас. Ковши. Шеститочечные ремни. Гидроручник. Короткоходная кулиса. Монитор телеметрии. Контроллер, отдельный блок управления, следы быстро снятой панели. — CD009? — спросил он. — Усиленная. Сцепление двухдисковое. Дифф — 2-way. Подвеска регулируемая, углы можешь трогать, если руки не жалко. Выворот большой, но после последнего заезда она начала странно перекладываться вправо. — После какого заезда? — После того, где я не умер. Сугуру поднял голову. Годжо стоял с другой стороны капота и смотрел на него поверх белого металла. Без очков его лицо стало опаснее, потому что глаза больше не скрывали, насколько он всё замечает. — Тормоза? — спросил Сугуру. — Нет. Тормоза были уже после. — Уже после чего? — После того, как мне оставили под дворником палец. Сугуру выпрямился. — Палец механика? — Мизинец. Да. — И ты всё равно приехал один? — Я же сказал, люди с оружием скучают в двух кварталах. — А если бы я решил тебя убить? Годжо облокотился на крыло своей белой машины. Сугуру сразу посмотрел на его локоть. Годжо заметил, улыбнулся шире и локоть убрал. — Тогда я бы решил, что закрытые каналы очень сильно переоценили твою практичность. — Практичность? — Убивать меня до того, как ты увидел, сколько я готов платить, — непрактично. Сугуру вдруг понял, что хочет стереть с него эту улыбку. Не ударом. Пока нет. Большим пальцем по нижней губе, может быть. Или зубами. Или фразой, после которой Годжо перестанет выглядеть так, будто весь мир — его личная трасса с заранее купленным финишем. Очень плохая мысль. Сугуру такие мысли обычно убирал сразу. В отдельный ящик. Под замок. Подальше от клиентов, особенно от клиентов с мёртвыми механиками, семисотсильными Fairlady и слишком красивыми глазами. Он закрыл капот не до конца, оставив его на защёлке. — Я посмотрю машину. Полная диагностика. Подвеска, тормоза, ЭБУ, топливные карты, логи. Потом скажу, берусь ли. — Сколько времени? — Столько, сколько нужно. — Гонка через четыре дня. — Значит, ты приехал поздно. — Я хоронил человека. Сугуру встретился с ним взглядом. И снова это было неприятно: под всей наглостью, под белыми волосами, под деньгами, под голосом, в котором каждая вторая фраза напрашивалась на пощёчину, у Годжо было что-то настоящее. Не скорбь напоказ, и даже не его эффектная поза. Пустое место рядом с машиной, где раньше стоял человек, знавший каждый звук её мотора. — Тогда ты приехал вовремя, — сказал Сугуру. Годжо на секунду замолчал. Совсем на мгновение, но Сугуру заметил. Потом тот снова улыбнулся: — Мне сказали, ты красивый, когда работаешь. Не сказали, что ещё и бываешь вежливым. — Кто тебе это сказал? — Один человек, которому ты однажды собрал байк и разбил нос. — Нос он заслужил. — Байк, судя по отзыву, тоже. Сугуру подошёл к столу, взял планшет, подключил диагностический кабель. Годжо не отошёл. Стоял слишком близко. Пах дорогим парфюмом, холодным воздухом и чем-то металлическим — возможно, самой машиной, возможно, ночью, возможно, неприятностями. — Отойди, — сказал Сугуру. — Мешаю? — Дышишь над ухом. — Обычно людям нравится. — Обычно люди глупые. — А ты? Сугуру подключил кабель к разъёму и только потом посмотрел на него. — А мне нужно решить, сколько брать сверху за твоё присутствие. Годжо склонил голову. — За опасность? — За раздражение. — Оно дорогое? — Для тебя — будет. Годжо тихо рассмеялся. Сугуру запустил считывание логов. На экране побежали строки: давление наддува, смесь, температура масла, коррекции зажигания, последние пики оборотов, сбросы, ошибки. Первые минуты всё выглядело нормально. Потом Сугуру нахмурился. — Что? — сразу спросил Годжо. — Молчать. — Ненавижу, когда красивые мужчины говорят мне молчать. — Привыкай. Годжо открыл рот. Сугуру поднял палец, не глядя. — Сатору. Тот замолчал. Интересно. Сугуру сам не понял, почему назвал его по имени. Наверное, потому что "Годжо" звучало как фамилия на банковской карте, а "Белый Годжо" — как вывеска для идиотов у стартовой линии. А вот "Сатору" слишком хорошо подходило человеку, который стоял рядом, делал вид, что ему всё смешно, и всё равно чуть заметно напрягался каждый раз, когда на экране появлялась новая строка. — Ты быстро наглеешь, — сказал Годжо. — Я ещё не начинал. Сугуру пролистал дальше. Вот оно — не ошибка и не случайный сбой. Крошечное вмешательство в одну из карт. Очень аккуратное. Почти невидимое, если не знать, что искать. На высоких оборотах, при определённой температуре и резком перекладывании под нагрузкой смесь уходила беднее, чем должна была. Недостаточно, чтобы мотор сразу умер на стенде. Достаточно, чтобы в нужный момент получить провал, детонацию, потерю тяги или, если повезёт меньше, красивый бело-голубой фейерверк в бетонный отбойник. — Тебя не просто пугали, — сказал Сугуру. Годжо перестал улыбаться окончательно. — Объясни. Сугуру повернул к нему планшет. — Кто-то лез в настройки. Очень аккуратно. Не чтобы машина сдохла сразу. Чтобы она подвела тебя в конкретных условиях. Под нагрузкой, в перекладке, на высокой температуре. Если бы ты вошёл в длинную дугу на полном газу… — Меня бы развернуло. — Или мотор бы сказал “пошёл ты” и отправил куски блока знакомиться с асфальтом. Годжо посмотрел на экран, его лицо стало неподвижным. И вот теперь Сугуру увидел в нём не богатого ублюдка, не короля подпольных ставок, не красивого психа на белой Fairlady. Он увидел человека, который два дня назад хоронил своего механика и сейчас понял, что тот, возможно, умер не потому, что не успел защитить машину, а потому что слишком рано понял, как именно её собирались убить. — Он бы нашёл, — сказал Годжо. — Что? — Это. Он бы нашёл. Если бы успел. Сугуру не стал говорить “да”. Это было бы слишком дёшево. Он просто отключил кабель, отложил планшет и сказал: — Я беру работу. Годжо медленно поднял на него глаза. — Цена? — Высокая. — Я богатый. — Я заметил. Поэтому будет неприлично высокая. — Люблю неприличное. — Не сомневаюсь. Между ними повисла пауза. Слишком близкая. Сугуру стоял у открытой двери Z, Годжо — напротив, рядом с крылом. Между ними было меньше шага, белый кузов, запах горячего металла и внезапно очень отчётливое понимание, что это решение уже не только про машину. Годжо посмотрел на его руки. На пальцы, испачканные маслом. На вену на запястье. Вспомнил, как Сугуру держал минутой ранее планшет, будто мог тем же движением держать нож. — Ты всегда так смотришь на механиков? — спросил Сугуру. Годжо поднял взгляд. — Только если начинаю думать, что они могут оказаться моей следующей ошибкой. — Я дорогая ошибка. — Я люблю дорогие вещи. Сугуру усмехнулся. Медленно, почти ласково. — Тогда слушай внимательно, Белый Годжо. С этого момента ты не трогаешь карты без меня, не садишься за руль без проверки, не подпускаешь к машине никого из своих скучающих людей с оружием и не изображаешь бессмертного, пока я не скажу, что твоя белая истеричка снова готова убивать красиво, а не самоубиваться эффектно. Годжо смотрел на него так, будто каждое слово складывалось не в инструкцию, а во что-то гораздо менее приличное. — А если я плохо слушаюсь? Сугуру шагнул ближе. Достаточно близко, чтобы Годжо перестал опираться на крыло. — Тогда я найду способ сделать так, чтобы ты слушал лучше. Улыбка Годжо вернулась — медленная, ослепительная, такая невозможная. — Гето, — протянул он, уже не скрывая удовольствия. — Кажется, я всё-таки приехал по адресу. Снаружи, за воротами, где-то далеко хлопнуло. Не было похоже на выстрел. Может быть, контейнер. Они оба всё равно повернули головы одновременно. Годжо потянулся к очкам. Сугуру — к тяжёлому гаечному ключу на столе. Потом они посмотрели друг на друга и впервые за всю ночь улыбнулись одинаково, совсем не весело — грязно, опасно. Так улыбаются люди, которые только что поняли: неприятности пришли не вовремя, но, возможно, очень кстати.