Еще один шрам

Леон последний раз провернул ключ в замочной скважине, зашел в квартиру и захлопнул за собой дверь с облегченным выдохом человека, который весь день мечтал об этом моменте. Периодическая необходимость выполнения бумажной работы — отчеты, доклады, внутренняя документация — его убивала, и в такие дни он чувствовал себя как во сне: когда бежишь, бежишь, бежишь — и все равно остаешься на месте, сколько бы ни прикладывал сил. Вот и сегодня он целый день заставлял глаза пялиться в монитор, пальцы — жать на клавиатуру, лишь чтобы к концу рабочего дня обнаружить, что не сделал и половины запланированного. Все дедлайны, приемлемые, неприемлемые и очень горящие, давно минули, а потому ему пришлось задержаться. Он все равно не закончил то, что должен был, но ближе к восьми, осознав, что уже несколько минут пялится на мигающий курсор, плюнул на все, схватил куртку и направился на выход. Сегодня вечером у него были планы поважнее, чем бюрократическая волокита. Из-за этой задержки квартира, когда он вошел, уже утопала в полумраке — шторы во всех комнатах были наполовину закрыты, и свет фонарей, и так почти не достающий до высокого этажа, едва проникал в помещение, так что разглядеть можно было только очертания обстановки. Леон повесил куртку и скинул обувь, не включая свет — в этой квартире он мог ориентироваться с закрытыми глазами, а после дня, проведенного перед синим светом монитора, приятно было побыть в темноте. И все же он обратил на эту деталь внимание — если свет не горит, значит, в квартире еще никого нет. И та, с кем были связаны его сегодняшние планы, еще не пришла. Леон почувствовал легкий укол тревоги и сожаления, но постарался от него отмахнуться: если уж даже он, сегодня игравший — не очень убедительно — роль офисного планктона, задержался, что говорить о ней. Их работа не подразумевала пятидневной рабочей недели с фиксированным графиком, перерывом на обед и стабильными выходными. Что ж, он хотя бы не опоздал. Проведя рукой по волосам, чтобы откинуть назад слишком отросшую челку, Леон двинулся в сторону спальни и через пару шагов ощутил, как наступил во что-то холодное и мокрое. Он замер. Когда он уходил утром, на паркете совершенно точно не было ничего подобного. Первой мыслью было, что его заливают соседи, но Леон моментально осознал абсурдность этой идеи. Во-первых, вероятность потопа в коридоре крайне мала, во-вторых, он не слышал характерного звука капающей воды, в-третьих — то, во что он наступил, было не лужей, а скорее крупной каплей. И еще, насколько он мог судить, ощущая жидкость только пальцами ног, одетых в носки, по консистенции это на воду не походило. Леон замер, хотел вернуться, чтобы включить свет в коридоре, но передумал и вместо этого потянулся к вешалке, достал из внутреннего кармана куртки фонарик, а из кобуры, которую еще не успел снять, — пистолет. Включив фонарик, он посветил туда, где стоял пару секунд назад, и увидел россыпь темных в слабом свете капель, тянущихся вглубь коридора. Леон ощутил холодок, пробежавший между лопаток и вниз по позвоночнику. Это совершенно точно была кровь. Уже немного загустевшая, но определенно свежая. Десятки вариантов произошедшего пролетели в сознании Леона за долю секунды. Кто-то пробрался в его квартиру? Этот кто-то ранен? И главное — он еще здесь? Леон прислушался и теперь за тихими на его этаже звуками ночного города, доносящимися из приоткрытого окна, как будто различил невнятные звуки в глубине квартиры. Он медленно двинулся вдоль стены коридора, чтобы его нельзя было заметить из распахнутых дверей одной из комнат, выключив фонарик и подняв зажатый в двух руках пистолет. В голове вертелась единственная мысль: он ждал сегодня только одного человека и, вот ирония, именно его теперь хотел обнаружить меньше всего. Из-за двери ванной, наполовину прикрытой, пробивался свет. Подходя, Леон услышал стук, как будто что-то уронили в раковину. В два шага преодолевая оставшееся расстояние, Леон в глубине души уже понимал, что — кого — увидит, но все равно не опускал пистолет в глупой надежде, что ошибается. Он распахнул дверь и тут же шагнул в дверной проем. Стоящий в ванной человек вздрогнул от неожиданности и пошатнулся, теряя равновесие. — Ада! — Леон кинулся к ней, на ходу убирая пистолет. — Это я. Она схватилась одной рукой за раковину, и Леон, проследив взглядом за этим движением, с ужасом заметил на фарфоре два кровавых отпечатка. Один — под ее пальцами, оставленный только что, и второй — смазанный по наружной стенке; видимо, Ада схватилась за раковину, когда он ворвался в ванную, но не удержалась из-за того, что покрытая кровью рука соскользнула вниз. С еще большим ужасом Леон ощутил теплую влагу под своими собственными пальцами, лежащими на талии Ады рядом с ее рукой, зажимающей бок. — Господи, Ада, что случилось? — Леон, — сквозь зубы выдавила она, — отпусти. — Прости. — Он с запозданием осознал, что, вероятно, причиняет ей боль, давя на рану, и тут же убрал руки. Лицо Ады, отражающееся в зеркале, выглядело неестественно белым, губы и кожа под глазами — почти синими, а сами глаза были широко распахнуты, будто от шока; на щеке виднелся кровавый развод, скорее всего, оставленный неосторожным движением руки. Ада тяжело и рвано дышала, опираясь о раковину, и казалось, что она едва держится на ногах. Леон окинул быстрым взглядом комнату, оценивая обстановку: шкафчики, где хранились две аптечки — бытовая и более крупная, предназначенная как раз для таких случаев, были распахнуты, одна аптечка лежала раскрытая в ванне, вторая стояла рядом с раковиной, в которой валялась пара флаконов. — Повернись, — попросил Леон, аккуратно кладя руки на бедра Ады, чтобы придержать, не причиняя боли, и поймать в случае чего. Он старался говорить спокойно и ровно, но это было чертовски сложно, так как взгляд постоянно возвращался к крови, каплями вырисовывающей на кафеле пола узор, методично разрастающийся с каждой минутой. Находясь так близко, Леон чувствовал аромат, который давно уже ассоциировался только с Адой, — резкий до горечи, древесно-вишневый, с почти неуловимой сладкой нотой; но сейчас он смешивался с запахом крови, становясь тошнотворно-приторным, и тяжело оседал в дыхательных путях, вызывая металлический привкус на языке. Никогда в жизни Леон не хотел больше ощутить смесь этих запахов. Ада встала к нему лицом, прислонившись спиной к раковине, за которую продолжала держаться одной рукой, вторую по-прежнему прижимая к боку. Леон осторожно потянул за ее ладонь, скользкую, мокрую и ужасающе красную, чтобы увидеть, насколько все плохо. Ада отвела руку, но это не особенно помогло: темная одежда, куртка и облегающая водолазка, скрывала от него рану; по мокрому пятну, расползающемуся по ткани, Леон понял, что ранение длинное и, значит, не огнестрельное. Нож? Он потянул водолазку вверх, обнажая живот, и Ада зашипела, вцепившись в его предплечье, но ни слова не сказала. Что тоже было плохим знаком — к небольшим и несерьезным ранениям она относилась иногда даже слишком попустительски, с трудом принимая помощь. Но сейчас, осознал Леон, все силы Ада тратила на то, чтобы оставаться в сознании. Это напугало его еще больше, и лишь острое осознание, что ей нужна его помощь, помогало удерживать рассудок холодным. — Прости, — повторил Леон. — Одежду нужно снять. Ада кивнула. Леон потянулся за первым попавшимся полотенцем, плотно его смотал, прижал к ране и положил сверху ладонь Ады, заставляя надавить. — Подержи вот так, — попросил он, уже вытягивая вторую ее руку, чтобы потянуть за рукав. Черт бы побрал ее сидящую как вторая кожа одежду. Сейчас Аде приходилось сгибаться, чтобы Леон мог стянуть куртку, и она жмурилась, но не произносила ни слова. Лишь резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы, когда рукав оказался снят. Леон перекинул куртку на другую сторону за ее спиной. Затем перехватил одной рукой прижатое к телу Ады полотенце, на внешней стороне которого, несмотря на толщину, уже начинала проступать кровь, второй держа куртку, и скомандовал: — Давай. Ада дернула рукой, помогая Леону стянуть одежду, и уже через пару секунд он откинул куртку в сторону. После чего завел руку Аде за спину и аккуратно вытащил из-за ее пояса пистолет, холодный металл которого почувствовал раньше. Оружие показалось Леону странным: во-первых, привлек внимание глушитель, во-вторых, Леон был практически уверен, что не видел подобного пистолета у Ады раньше, ну и в-третьих, носить оружие без кобуры обычно было не в ее правилах. Но сейчас было не до того, поэтому Леон отложил пистолет в сторону, сделав мысленную пометку вернуться к нему позже, и сосредоточился на Аде. — Вот так, ты молодец, — пробормотал он, отгоняя лишние мысли, подбадривая одновременно и ее, и себя. — Теперь это. — Леон потянул за края водолазки, но замер, обдумывая, как лучше это сделать. Кто-то должен продолжать зажимать рану, а им обоим понадобятся обе руки, чтобы стянуть водолазку через голову. — Я не могу, — словно прочитав его мысли, выдохнула Ада, и Леон кивнул, уже решив, что делать. — Постой, хорошо? — попросил он, кидаясь к одной из аптечек, где лежали бинты и — он точно помнил — ножницы. Ада не успела даже кивнуть, а он уже заметил стальной блеск, схватил ножницы и вернулся к ней. Следя за тем, чтобы рана оставалась крепко зажатой, Леон приподнял ткань с противоположного бока и разрезал по шву до самой груди, затем аккуратно отклонил голову Ады вбок, чтобы не поранить, и дорезал до самого горла. Коснувшись в процессе кожи Ады, он вздрогнул от того, какая она была холодная и влажная. — Еще немного. Леон повторил те же самые манипуляции с руками и рукавами, как до этого с курткой, и в конце концов отрезанная ткань повисла, теперь прижимаемая к телу только рукой Ады и полотенцем. — Приподними. Леон коснулся ладони Ады и, когда она отвела руку, потянул за остатки водолазки, стараясь минимизировать причиняемые неприятные ощущения. Ткань липла к телу плотно, но, не успев присохнуть, легко отставала. Леон скомкал и бросил ее в ванну, затем опустился на колено перед Адой, рассматривая рану. Увиденное заставило его приложить неимоверные усилия, чтобы сохранить внешнее спокойствие, — и все равно он почувствовал, как до боли в зубах сжались челюсти. Порез тянулся по диагонали от бока Ады почти до середины живота и выглядел очень плохо — рваный, неаккуратный, все еще кровоточащий. Обычные ножи такого не оставляют. — Что случилось? — снова спросил Леон, перехватывая у Ады полотенце и проводя им под нижней границей раны — без толку: только очищенную кожу тут же пачкали новые алые струйки — тонкие, но многочисленные. Это было плохо. — Нож, — коротко ответила Ада, одной рукой держась за его плечо. — Зазубренный. Леон, не сдержавшись, выругался сквозь зубы. Ножи с подобными лезвиями не предназначены для того, чтобы резать мягкие ткани, — в обычных ситуациях. У него тоже был такой — лезвие застревает, и эффективный удар требует значительно больших усилий в сравнении с обычным ножом. Но если задаться конкретно такой целью — что было свидетельством неоправданной жестокости, — можно нанести очень болезненную рану: лезвие не режет ткани, а буквально рвет, оставляя за собой множество повреждений вместо одного ровного разреза и причиняя куда большую боль. Это объясняло обильное кровотечение и то, что рана выглядела как месиво; заживают такие гораздо дольше и сложнее. — Кто? — спросил Леон, борясь с гневом. Было очевидно, что целились изначально в живот. Видимо, Ада увернулась, пусть и не очень удачно, и клинок прошел по касательной. Сила удара наверняка была огромная, раз, даже пришедшийся мимо, он оставил такой порез. Леон не мог представить, какому человеку могло понадобиться целенаправленно сделать это с Адой. Либо он полный псих, либо это что-то личное. — Уже неважно. — Голос Ады прозвучал очень тихо, но слова ее означали только одно — скорее всего, она сама «позаботилась» о том, кто это сделал. Леон испытал, с одной стороны, острый прилив гордости, а с другой — досаду оттого, что у него не будет возможности отомстить и выплеснуть уже кипящий гнев. — Нужно промыть и обработать. Рана очень длинная, но, кажется, не очень глубокая. Ада кивнула, и Леон встал, чтобы взять чистое полотенце и намочить теплой водой. Что бы ему там ни казалось, на самом деле, только остановив кровь и очистив рану, он сможет оценить ее глубину. А также необходимость профессиональной медицинской помощи, о которой он подумал сразу же, но пока молчал, предвосхищая протест Ады. Поворачиваясь с новым мокрым полотенцем и глядя на рану, Леон скорее почувствовал, а только потом увидел, что Ада теряет сознание, — рваное поверхностное дыхание, от которого быстро вздымался ее живот, резко замедлилось, колени чуть подогнулись, а рука, все это время держащаяся за раковину, скользнула вниз. Леон успел подхватить ее под мышки, прижимая к себе, ощущая, как почти сразу намокла его футболка, пропитываясь ее кровью. — Тихо-тихо, все хорошо, — прошептал он, не уверенный, ей или себе, подтягивая Аду наверх, прислоняя к раковине, неспособный усадить или уложить ее иначе в таком положении. — Ада, — позвал Леон, обхватывая ее одной рукой, крепче прижимая к себе, второй аккуратно проводя по лицу. Ее ресницы задрожали, и дыхание постепенно вернулось к прежнему ритму. Она приоткрыла глаза, но не нашла сил, чтобы поднять на Леона взгляд. — Я тут, — прошептала она. — Пожалуйста, потерпи, хорошо? — почти умоляюще попросил он, не сдержав просочившуюся в голос тревогу, граничащую с отчаянием. Леон никогда не видел ее в таком состоянии, и это оказалось для него больнее, чем если бы ранен был он сам. — Оставайся со мной. — Он провел большим пальцем по ее скуле и на секунду коснулся губами холодного бледного лба, но больше не позволил себе тратить время. — Давай опустим тебя на пол? Ада молча, едва заметно кивнула, и Леон отстранился, продолжая ее поддерживать. На полу лежал ворсистый коврик, и Леон, потянувшись, взял куртку Ады и кинул над ковриком, чтобы не опускать ее головой на холодный твердый кафель. — Попробуй немного присесть. Насколько сможешь, не сгибайся. Не отпуская, Леон помог Аде повернуться к нему спиной и придерживал под руки, принимая на себя почти весь ее вес, пока она медленно сгибала колени. Не спеша, контролируя каждое движение, он помог ей опуститься на пол, головой на куртку, спиной на коврик, стараясь сделать это так, чтобы ей не приходилось сгибать корпус. На ворсе тут же появились красные разводы — они оба к этому моменту были перепачканы в крови. Когда голова Ады опустилась на куртку, Леон заметил, как по ее виску скользнула вниз одна-единственная слеза, но сделал вид, что не увидел этого, хотя внутри все сжалось от мысли о том, насколько ей должно быть больно. И как долго она уже вынуждена это терпеть. — Так, сейчас. Леон приподнялся, сдергивая с сушилки два больших банных полотенца, свернул их и подложил Аде под колени, чтобы снизить напряжение мышц живота. Затем снова взял полотенце, которым они уже зажимали рану, и быстрыми движениям принялся стирать кровь с живота, стараясь действовать настолько мягко, насколько были способны его руки. — Сколько крови ты потеряла? — спросил он, когда пришлось встать, чтобы сменить полотенце, — он не тратил время на то, чтобы прополоскать старое. По состоянию Ады и так было понятно, что больше безопасного объема, но Леон хотел, чтобы она говорила с ним, насколько могла. — Много, — пробормотала Ада. — Ты сразу пришла сюда? — Леон снова опустился на колени рядом с ней, провел тканью по животу. Он уже очистил кожу над раной и отметил, что струйки, стекающие вбок и вниз, стали реже и тоньше. Хорошо. Это хорошо. — Да. Я была рядом. Думала, ты дома. Леон подавил непрошеную волну самобичевания — он и должен был быть дома, потому что сегодняшний вечер они, впервые за несколько недель, планировали провести вместе. В целом плана они придерживались, горько подумал Леон, только детали сильно изменились. — Почти все, — сообщил он, стирая последние следы крови, не считая совсем свежих. Теперь рану было хорошо видно, и Леон чувствовал почти физическую боль от этого зрелища. Назвать себя впечатлительным, учитывая весь жизненный опыт, он не мог даже с большой натяжкой, но видеть буквально разодранный бок Ады было сродни тому, как если бы ему в сердце вгоняли раскаленные иглы. — Прижми покрепче, — сказал он, кладя полотенце на рану, чтобы кровь не залила все снова, и прижимая ее ладонью. — Сможешь? — Да, — выдохнула Ада, удерживая полотенце, и хотя сил ее едва хватало, Леону было важно, чтобы она концентрировалась на чем-нибудь. — Хорошо. — Он потянулся за нужной аптечкой, поставил рядом. — Нужно промыть, — сообщил Леон, как будто Ада сама этого не знала. Она ничего не ответила, пока он быстрыми движениями перебирал содержимое аптечки в поисках антисептика и марли. Леон бросил на нее взгляд и заметил, что Ада прикрыла глаза, поверхностно, рвано дыша через рот. Ресницы ее подрагивали, говоря о том, что она в сознании, но его это все равно встревожило. — Эй, — позвал Леон, обхватывая ладонью ее лицо. — Ада, пожалуйста, открой глаза. — Она медленно выполнила его просьбу, и Леон отметил, что ее взгляд становится все менее сфокусированным. — Тебе хуже? — Он уже не скрывал тревоги. — Куда уж, — сухо кашлянула Ада, что, наверно, должно было быть смешком, и Леон не знал, радоваться тому, что она еще пытается шутить, или переживать из-за ее слов. — Ладно, — пробормотал он почти себе под нос, открывая антисептик, и повторил громче: — Ладно. Будет больно. Я постараюсь побыстрее, но мне нужно, чтобы ты не шевелилась, хорошо? — Давай, — прошептала она. Леон резко, не оттягивая, приложил пропитанную марлю к ране, и Ада дернулась, вцепившись в запястье другой его руки — с куда большей силой, чем до этого прижимала полотенце, но все равно ничтожной в сравнении с обычной силой ее хватки, — и резко зашипела, невольно выгибаясь в спине. — Я знаю, знаю, — с болью в голосе шептал Леон, переводя взгляд от ее раны к широко распахнутым глазам и обратно. — Прости. Еще немного. Он обновил антисептик на марле и приложил к краю раны, который не смог захватить с первого раза. Живот Ады часто-часто вздымался, пока она сдерживала стон, и Леону приходилось самому себе напоминать, что нужно подержать марлю хотя бы какое-то время, как бы сильно ни хотелось поскорее с этим покончить. Его взгляд скользнул от лица Ады ниже и зацепился за маленький, уже почти незаметный шрам на ее правом плече. Воспоминания о дне, когда она его получила, преследовали его в кошмарах очень долгое время. Особенно о том конкретном моменте. Он снова и снова изо всех сил пытался удержать ее над пропастью, а она снова и снова повторяла ему: «Это того не стоит. Береги себя», прежде чем выскользнуть из его рук и сорваться вниз — снова и снова. Тогда он думал, что потерял ее, и ощущение тотального бессилия что-либо исправить было убийственным. Он ничего не мог сделать. Не мог ее спасти. И его собственный шрам, зеркальный, служил ужасным тому напоминанием. Леон тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, тянущие за собой совершенно неуместные чувства. Ему нужно сохранять холодный рассудок. Сейчас все иначе. Он может помочь и все сделает правильно. Отняв марлю, окрасившуюся в бледно-красный оттенок, Леон снова критически осмотрел рану, как будто надеялся, что за последние пару минут что-то могло измениться к лучшему. Этого, разумеется, не произошло. Разодранный бок выглядел страшно. — Нужно зашивать, — пробормотала Ада, словно заметив его секундное колебание. Леон тоже думал об этом. С обычным ножевым ранением он бы, скорее всего, так и поступил. Что-что, а зашить рану от обычного ножа, даже глубокую, он умел. Но здесь... Он сомневался. С такими рваными ранами ему иметь дело не приходилось. Практиковаться на Аде он не собирался ни за что на свете. Швов понадобится много, это будет слишком больно. А если начнется заражение? — Не уверен, — честно ответил Леон, и Ада перевела на него усталый взгляд. — Почему? — Вреда может быть больше, чем пользы. По-хорошему, тебя нужно отвезти в больницу. Он еще не успел закрыть рот, произнеся это, когда Ада неожиданно твердым, пусть и тихим голосом отрезала: — Нет. — Ада... — снова попытался Леон. — Что ты им скажешь? — перебила она. — Я правительственный агент, черт возьми, — не выдержал он. — Что-то придумаю. — М-м, — протянула Ада. — И как скоро у кого-нибудь возникнут вопросы, — она сделала паузу, чтобы пару раз вдохнуть, — почему правительственный агент, — еще одна пауза, — притащил кого-то подозрительного похожего на погибшую в Китае шпионку? — Длинная фраза явно далась Аде с большим трудом, и она прикрыла глаза, пытаясь отдышаться. Леон стиснул челюсти, понимая, что она права, но не желая принимать это. В больнице, куда обычно обращались агенты вроде него, они и двух шагов ступить не успеют, это самоубийство. В обычной вопросы тоже неизбежно возникнут, и не приходилось сомневаться, что информация о том, что он притащил посреди ночи раненую женщину, которая выглядит в точности как Ада Вонг, еще пару лет назад находившаяся во всемирном розыске, быстро станет известна кому надо. — Тебе нужен врач, — упрямо повторил Леон. Ада ничего не ответила, и на долю секунды он даже допустил наивную мысль о том, что она обдумывает его слова, но быстро вернулся к реальности, когда Ада, сцепив зубы, попыталась приподняться на локтях. Он не был уверен до конца, что она собиралась сделать — не встать и уйти ведь? — но нисколько не сомневался, что своим упорством может причинить себе только больше вреда. — Господи, Ада, — резко выдохнул Леон, кладя руки ей на плечи и легко надавливая, заставляя опуститься обратно, — хорошо. Компромисс. Наложим несколько швов, чтобы свести края. Но если я замечу хоть один признак заражения... — Ладно, — прошептала Ада, глядя в потолок. Он видел по ее лицу, чего ей стоил этот спор, и продолжать его — только лишний раз заставлять ее тратить силы. Леон понимал, что она не уступит, потому что знал, насколько Ада ненавидела, когда вопросы, напрямую касающиеся ее самой, решал кто-то другой. — Ты меня убиваешь, — покачал головой он, сдаваясь и поднимаясь, чтобы помыть руки. — А я думала, роль умирающего сейчас моя, — шепнула Ада. Леон обернулся, встречаясь с ней взглядом. — Не шути так, — тихо, но очень серьезно произнес он, и Ада, взглянув на него не менее серьезно, кивнула и прикрыла глаза. — Не засыпай, — тут же попросил Леон, снова опускаясь рядом, доставая анестетик, стрипы, иглу и нитки. — Ада, — позвал он, не дождавшись ответа. — Не сплю, — через несколько секунд ответила она. Леон уже жалел об их споре, отнявшем у нее силы, а у него — время. Он внимательно оглядел рану, убеждаясь, что она чистая, насколько ему было видно, и больше не кровит. — У меня только спрей. — Леон взял в руки анестетик. — Полностью не обезболит. — Все равно, — прошептала Ада. — Не тяни. Леон снова сосредоточился исключительно на последовательности своих действий, отгородившись от всего остального: обильно нанес спрей вокруг раны, особенное внимание уделив области непосредственно у ее краев; прокомментировал: — Нужно подождать несколько минут, — чтобы заполнить тишину, параллельно обрабатывая руки и заодно иглу, которую достал из стерильного пакета, просто на всякий случай, прежде чем вдеть в нее нитку. С некоторым удивлением и гораздо большим облегчением отметил, что руки у него практически не дрожат: чем нестабильнее становилось дыхание Ады, тем сложнее было сохранять контроль. Подождав для верности еще минуту, Леон коснулся кожи Ады вокруг раны, легко надавливая. — Чувствуешь? Ада в ответ только качнула головой. Леон знал, что это неправда: спрей не мог обезболить настолько, чтобы она совсем не ощущала его прикосновения. Его беспокоило то, насколько сильно будет чувствоваться игла с нитью. И пусть он собирался наложить всего несколько швов — по своему опыту знал, насколько мучительным может быть каждый из них, особенно в таком месте. Но варианта лучше у него не было, а лицо Ады — бледное, почти прозрачное, с синяками вокруг глаз, обесцвеченными губами — свидетельствовало о том, что времени на сомнения нет. Видеть ее такой было страшно; думать о том, сколько раз она переживала подобное в одиночестве, не имея рядом того, кто мог был помочь, — больно; однако сейчас он был с ней и хотел, чтобы Ада это знала. Еще раз окинув рану взглядом, Леон прикинул, где лучше наложить швы, чтобы обойтись малым количеством и как можно лучше стянуть порез. Он свел края двумя пальцами, стараясь прикладывать лишь минимально необходимое давление, чтобы не причинять лишнюю боль, взял в другую руку иглу и предупредил: — Начинаю. Первый шов дался тяжело обоим: Леону — скорее морально, Аде — физически. Ее пальцы, сжимающие ворс коврика, напряглись до остро выступающих белых костяшек. Леон заставлял себя смотреть только на ее рану, стараясь действовать одновременно быстро, тщательно и аккуратно. Но его взгляд все равно нет-нет да и возвращался на мгновение к ее лицу. — Два готово, — сказал он, стараясь звучать уверенно. — Думаю, еще пары хватит. Ответом ему был только рваный вдох. Мышцы живота Ады под его пальцами ощущались твердыми как камень. — Ты молодец, потерпи еще немного. Леон не заметил, в какой точно момент она потеряла сознание. Скорее всего, между третьим и четвертым швом — когда он краем глаза увидел, как на ворсе ковра расслабились ее пальцы, а на лице разгладились морщины от сведенных бровей. Паника остро уколола внутри, но Леон погнал ее взашей, сосредоточиваясь на последнем шве. Продеть иглу, протянуть нить, вытащить, убедившись, что края стянуты достаточно плотно, завязать узел, обрезать нить. С облегчением вытереть собравшийся над бровями пот. Закончив со швами, Леон быстро стянул оставшуюся площадь раны стрипами. Этого должно хватить, чтобы хорошо зафиксировать края, а в случае чего пластыри легко будет снять. Несколько минут — и длинный рваный разрез превратился в неровную линию, перетянутую белыми перемычками. Ада дышала хоть и недостаточно глубокого, но в стабильном ритме, и Леон убеждал себя, что это должно быть хорошим знаком. Она просто измотана потерей крови и болью. Может быть, и к лучшему, что хотя бы на время она перестала что-либо чувствовать. Продолжая повторять это про себя, Леон достал обеззараживающее и заживляющее средство и, соорудив из марли достаточно длинную накладку, пропитал ее лекарством и приложил к шву, после чего плотно перемотал бинтом; из-за площади раны повязку пришлось наложить до самых ребер. Закончив с этим, он взял чистое полотенце — последнее из хранившегося под раковиной немаленького запаса — и, смочив его теплой водой, принялся оттирать кровь с груди, живота и рук Ады, попутно отмечая незамеченные ранее ссадины и порезы — поверхностные, далеко не такие страшные, и все равно вызывающие приступ болезненной злости, неспособной найти выход. Борясь с рвущимися наружу демонами, Леон промыл и обработал все, что заметил. Брюки Ады с одной стороны тоже пропитались стекавшей кровью почти до колена, и Леон стянул их, что заняло приличное количество времени: успевшая засохнуть кровь сильно осложняла задачу; кроме того, он старался минимально шевелить Аду. Стянув наконец вторую штанину, он с облегчением выдохнул. Смыв остатки крови и с ноги, Леон поднялся и сбегал — в буквальном смысле — в спальню, но у шкафа с одеждой задержался, размышляя, во что переодеть Аду, чтобы доступ к ране оставался максимально свободным. Ее одежды у него не было в любом случае — Ада до сих пор не оставила в его квартире ни одной своей вещи, даже случайно забытой, — поэтому он выбрал одну из своих старых, самых больших футболок, решив, что она сойдет за ночную рубашку, и так же быстро вернулся обратно в ванную. Ада лежала все в той же позе — впрочем, чего еще было ожидать? — и могло даже показаться, что она просто спит. Снова опустившись рядом с ней, Леон проверил повязку на предмет проступившей крови — та выглядела сухой. Немного успокоенный этим, он осторожно продел руки Ады в рукава футболки и не менее бережно приподнял ее голову, чтобы натянуть ворот, достаточно свободный, чтобы ткань не коснулась лица. Опускать ткань дальше Леон не стал, не желая тревожить раненый бок и живот и решив, что та и так сама опадет, когда он поднимет Аду. Но прежде, чем сделать это, Леон сам скинул с себя испачканную футболку и отер почти засохшую на торсе кровь — сколько же ее было, черт возьми. После он подхватил Аду под колени и ребра — удобнее было бы опустить руку ниже, но он боялся сделать больно, — и отнес в спальню, где опустил на кровать, которую не стал расстилать. Вместо этого он достал второе одеяло и укрыл Аду им. Леон купил его после того, как в одну из нечастых ночей, когда она оставалась у него, заметил, что Ада мерзнет под его старым. Пусть в его квартире до сих пор не найти было следов ее присутствия, некоторые мелочи, подобные этой, постепенно проступали, словно само пространство едва ощутимо изменялось. Закончив с этим, Леон присел на край кровати рядом с Адой и впервые с тех пор, как увидел ее в ванной комнате, позволил проступить чувствам, которые до того усердно удерживал в самом дальнем закутке сознания. Тело пробрала холодная дрожь от запоздалого всплеска адреналина и страха, вызванного постепенным осознанием произошедшего. В голове тут же зароились ужасающие «что, если?»: что, если бы удар пришелся по животу? что, если бы рана оказалась глубже? что, если бы из-за потери крови у Ады не вышло отбиться? что, если бы она решила, как обычно, справляться самостоятельно? Ведь он бы даже не узнал, что с ней. Что, если... Сделав глубокий контролируемый вдох, чувствуя, как погружается в темный омут, выбраться из которого становилось сложнее с каждой секундой, Леон с усилием загнал все мысли и чувства туда, откуда они вылезли. Он провел пальцами по щеке Ады, по-прежнему холодной и бледной, особенно в неярком свете из коридора; убрал волосы с ее лица; приподняв одеяло, проверил, не проступила ли на повязке кровь; и, опустив футболку до бедер и вернув одеяло на место, встал. Затем зажег нижний свет в комнате, чтобы Ада, очнувшись, не оказалась в полной темноте, если его вдруг не окажется рядом. Подумав, он также решил оставить открытой дверь в коридор, лишь немного прикрыв — так, чтобы тень от нее падала на лицо Ады, уберегая от яркого света. Леон не хотел, чтобы она подумала — даже на секунду, — будто осталась одна. Он вообще не хотел отлучаться из комнаты, но нужно было привести в порядок себя, ванную и мысли. А еще подумать над тем, что делать дальше. Уповать на судьбу было не в его правилах, а надеяться, что его медицинской помощи хватит, когда речь шла о здоровье Ады, Леон не желал тем более. Слишком много переменных оставались для него неизвестными, и не думать о возможных осложнениях было бы вершиной глупости. Леон, нахмурившись, размышлял о доступных ему вариантах — неприятно малочисленных, — пока шел по коридору. Дойдя до двери, он остановился, словно его осенило, достал телефон и набрал сообщение. После чего, уже не такой хмурый, зашел в ванную. И замер. Пока они с Адой находились внутри, хаос не бросался в глаза, вытесненный необходимостью концентрироваться на более важных вещах. Но теперь, стоя на пороге, Леон оценил его в полной мере и ощутил, как сводит судорогой от бессильной ярости пальцы. В крови было буквально все, кроме, разве что, стен и потолка: раковина, шкафчик под ней, пол — на нем собралась небольшая лужа, которую Леон развез по кафелю неосторожными движениями, — коврик, ванна снаружи и внутри. Груда скомканных полотенец в ней. Сколько же крови. Ее крови. Леон провел подрагивающей рукой по лицу и волосам, призывая себя успокоиться. Так и не перешагнув порог, развернулся, дошел до кухни, по пути невольно проследив цепочку кровавых капель почти до входной двери, взял рулон пакетов и вернулся в ванную. Первым в мусор полетел коврик, за ним — полотенца, использованная марля, разрезанная водолазка, затвердевшие от крови брюки. Леон раздумывал над тем, чтобы отправить туда же куртку Ады, но решил предоставить ей самой решить, что с ней делать, и отложил в сторону вместе с пистолетом, подозревая, что от него нужно будет избавиться утром. Завязав два больших мешка и вынеся их в коридор, он принялся методично отмывать кафель и сантехнику, заставляя себя сосредоточиться на механических движениях и не думать ни о чем ином. Собрать бумажными полотенцами самое большое скопление крови на полу, не успевшее присохнуть; мокрой тряпкой смыть остатки; выскрести щеткой коричневатые корки из швов; отдраить ванну, несколько раз обработав ее специальным средством; то же самое проделать с раковиной и зеркалом над ней. Наклонившись, заметить несколько разводов на дверце шкафчика, и оттереть его, чуть не сдирая краску с дерева. Сложить аптечки, предварительно отмыв и контейнеры, и испачканные упаковки. Снова встать на пороге и оглядеть едва ли не блестящую комнату на предмет упущенных следов. Убедиться, что ничего не осталось. Леон выдохнул, долго и протяжно, полностью опустошая легкие, и опустил взгляд на руки, которые до этого несколько минут отмывал под слишком горячей водой. Они выглядели теперь идеально чистыми, хоть и нездорово красными. Но тут он заметил кое-что еще — бурые полоски под ногтями. Ее кровь. Как бы он ни старался, ее следы все равно остались. И именно вид запекшейся под ногтями крови стал последней каплей. В ушах застучал пульс, перекрывая даже шум бросившейся в голову крови, и Леон почувствовал, как теряет контроль. Виски резко сдавило. Он все смотрел и смотрел на ногти, на ненавистное свидетельство произошедшего, и с каждой секундой пелена застилала ему глаза. Все это это время он не думал, только действовал. Но теперь, когда делать было больше нечего, самоконтроль утекал сквозь его пальцы, как до этого — чертова кровь Ады. Плотину, сдерживающую эмоциональное напряжение, прорвало, и в этот раз окончательно. Размахнувшись, Леон изо всей силы ударил кулаком по стене. Резкая боль отрезвила. На костяшках выступила кровь — теперь его собственная, а потому не вызывающая ужаса, — и горячая пульсация разлилась от пальцев до самого запястья. Хорошо, это хорошо. Боль проясняет сознание, помогает сохранять контроль. Он подошел к раковине, максимально выкрутил кран — теперь в другую сторону — и открыл. Ледяная вода, смывая кровь, тоже обжигала, но очень скоро пальцы онемели. Леон неотрывно смотрел на утекающую в слив воду до тех пор, пока та не перестала окрашиваться в розовый и раковина не стала снова идеально чистой. После чего закрыл кран и безжалостно, почти бездумно оторвал содранную кожу, практически ничего не почувствовав. Упершись в раковину обеими руками, Леон постоял несколько минут, заставляя себя глубоко и размеренно дышать, медленно приходя в себя, после чего поднял голову и взглянул в зеркало. Покрасневшие глаза, бледная кожа, как будто он тоже потерял кучу крови, пот на висках и лбу. Хотелось выпить. Но он больше не хранил в квартире алкоголь, не оставляя себе ни единого соблазна. К тому же ему нужен трезвый ум, чтобы позаботиться об Аде. Стоило принять душ, чтобы окончательно смыть с себя этот ужасный вечер. Леон сходил в комнату за чистой одеждой, заодно лишний раз проверив Аду: ничего не изменилось — хорошо это или плохо? — и вернулся в ванную, но не задержался там надолго, не позволив себе долго стоять под горячими струями воды, наслаждаясь тем, как расслабляются окаменевшие от напряжения мышцы. Уже через несколько минут он, одетый в чистую футболку и спортивные штаны, вытирал волосы, а еще через тридцать секунд направлялся обратно в спальню, проверяя на ходу телефон. Ответ на его сообщение пришел почти сразу, и Леон набрал следующее, прежде чем опуститься на пол у кровати. Пока Ада не проснется, ему оставалось самое тяжелое: слушать ее дыхание и ждать.

***

Ада просыпалась очень медленно, как будто продиралась сквозь жаркое, душное, липкое марево, несколько раз против воли сдавшись и ненадолго снова отключившись. Когда она наконец приоткрыла глаза, сухие, будто она долгое-долгое время провела в пустыне, пришлось потратить несколько секунд на то, чтобы вспомнить, что произошло и почему ей так паршиво, кусочек за кусочком восстанавливая события прошедшего дня. Уладив запланированные дела, она направлялась в квартиру Леона, по привычке придерживаясь наименее оживленных улиц, переулков потемнее и в принципе мест, отличавшихся малолюдностью. Уличных преступников она не боялась — скорее это им стоило бояться ее, — и других причин соблюдать осторожность сверх обычной у нее в этот вечер не было. Во всяком случае, она так думала. И ошиблась. Ада услышала, что кто-то за ней идет, практически сразу после того, как почувствовала, что рядом кто-то есть. Казалось бы, мало ли, кто еще добирается этой дорогой, но настораживало то, как звучали шаги, — осторожно, словно человек контролировал каждое соприкосновение обуви с асфальтом, стараясь двигаться максимально бесшумно. Она не замедлилась и никак не показала, что заметила его, но на ее внутреннем радаре преследователь теперь появился пульсирующей точкой, на которой было сосредоточено все внимание Ады. Именно из-за этого она чуть не упустила второго человека, выскочившего на нее из узкого переулка между двумя домами. В последний момент она выгнулась назад, уклоняясь от ножа — явно нацеленного ей в шею, что говорило о серьезности намерений этих безумцев, а также о том, что они не просто уличные грабители. Мужчина с ножом, не ожидавший, что его рука свободно пролетит в воздухе, ненадолго потерял равновесие, и Аде хватило этого времени, чтобы одним ударом по голени заставить его рухнуть на землю; она успела разглядеть только его лицо — идиоты даже не надели маски: рассчитывали, что справятся с ней вдвоем и будет неважно, узнает ли она их? — но больше ничего, так как второй, преследовавший ее со спины, уже добрался до них и, как заметила краем глаза Ада, доставал пистолет. С глушителем. Интересно. — Двое на одну даму, мальчики. Любите нечестную игру? Или боитесь? — Заткнись, сука. Ада хмыкнула. Очевидные намерения мужчин развязывали ей руки. Она узнала обоих: встречались чуть больше месяца назад, когда она увела прямо из-под их носа один очень важный документ; свободные наемники, совсем как она когда-то, они восприняли поражение крайне непрофессионально. Позор и вырождение профессии. Но сражались они хорошо, этого было отнять. И не гнушались грязных приемов. Как, например, попытка схватить ее за лодыжку и уронить, предпринятая лежащим на земле, пока она уворачивалась с траектории выстрела. Наступив каблуком на тянущуюся к ней ладонь и не отказав себе в удовольствии вложить в удар всю силу, Ада услышала приятный ее слуху болезненный стон, но, подняв взгляд, тут же рванула в сторону. Раздались два мягких хлопка — приглушенные выстрелы, и она, не теряя времени, пока стрелявший заново прицеливался, поднырнула под его руку, перехватывая, выкручивая, заставляя бросить пистолет. На его бедрах она заметила ножны, поэтому, отбрасывая пистолет ногой в сторону, старалась удерживать мужчину так, чтобы у него не было возможности дотянуться до ножа. Они гораздо лучше подходят для близких контактов, как однажды верно заметил Леон. И пусть тогда это прозвучало провокационно, истины от этого в его словах не убавилось. Пока Ада обезоруживала одного, очнулся второй. Из его руки, пальцы которой, судя по всему, теперь почти не сгибались, обильно текла кровь, и его это явно злило. Приятно, но не очень хорошо со стратегической точки зрения. Необходимость контролировать два фронта начинала утомлять, и все это веселье явно пора было сворачивать. Из оружия у нее с собой был только собственный неизменный нож: развлекаться подобным образом Ада сегодня не планировала. Но и просто сбежать, помахав ручкой, раствориться в серых городских переулках, она тоже не могла — в таком случае охота продолжится, а ходить и оглядываться было не в ее стиле. Самым выгодным вариантом казался отброшенный в сторону пистолет. Резко толкнув одного мужчину на другого, она в несколько шагов преодолела расстояние до оружия. Знать бы, сколько осталось патронов, но проверять обойму не было времени. Наемники замерли от нее в паре метров, уставившись в направленное на них дуло. Судя по выражениям лиц, они срочно перестраивали план дальнейших действий. Ада в то же время, держа их на прицеле, раздумывала, как поступить. Убивать людей, даже таких неприятных, без острой на то необходимости противоречило ее принципам. И хотя ситуация явно складывалась из разряда «либо ты, либо тебя», она все-таки позволила себе несколько секунд колебания. И это стало ее второй ошибкой. Ада выстрелила тут же, едва один из мужчин бросился в ее сторону, но пуля прошла в нескольких сантиметрах от его плеча. Вторая попала в цель, но не остановила — это был тот, с пронзенной каблуком рукой, и адреналин в крови наверняка подстегивал его ярость и притуплял боль. Ада прицелилась — теперь он сам виноват, что ее третий выстрел будет стоить ему жизни, — но нажать на спусковой крючок не успела: пришлось увернуться от второго, рванувшего на нее. Отскочив в сторону от зажимающих ее с двух сторон наемников, она резко обернулась и пустила сразу три пули в одного из них. Пистолет был хорош, но его скорострельности не хватило, чтобы Ада успела удачно увернуться в последний раз: не пожалев павшего товарища, раненый наемник кинулся на нее со своим ножом — Ада успела отметить необычную, зубчатую форму лезвия, прежде чем почувствовать обжигающую боль в боку, уже находясь в движении. Удар явно вышел не таким, как было запланировано, но все равно причинил неадекватно сильную для ножевого ранения боль. Кожаная куртка не спасла, взметнувшись в воздух от резкого разворота. У Ады помутнело в глазах из-за выступивших слез, но она не позволила себе потерять контроль, пока еще две пули не нашли оставшегося наемника. Повезло, что обойма была полностью заряжена. Только когда оба наемника угомонились, неподвижно распластавшись на земле, Ада наконец выронила пистолет и с шипением вцепилась рукой в бок, зажимая рану. Пальцы тут же стали скользкими и красными. От бока до живота распространялась горячая, острая, пульсирующая боль. Ада подумала над тем, чтобы чем-то зажать рану, но чтобы снять свою куртку или одну из тех, что были на наемниках, ей понадобилось бы отпустить рану хотя бы на минуту. Стоило ли оно того, она не была уверена. Самым разумным решением казалось добраться до безопасного места, где можно будет обработать все как следует. До квартиры Леона как раз оставалось не больше десяти минут пути. Пять, если идти быстро. Все это пронеслось в голове Ады за несколько секунд, но даже этого времени хватило, чтобы кровь из-под ее пальцев дотекла до штанины. Несколько капель сорвались на землю. Игнорируя боль, Ада медленно присела — не в состоянии наклониться, — чтобы подобрать пистолет. Больше никак замести следы она не могла. Засунув поставленный на предохранитель пистолет за пояс, она зажала рану теперь уже двумя руками, чувствуя, как скапливается под ладонями горячая влага, сосредотачиваясь на том, чтобы переставлять ноги со всей возможной скоростью, и надеясь, что не привлечет внимания какого-нибудь внезапного прохожего. С каждым шагом сердце колотилось все сильнее, а в в ушах нарастал звон. Плохо. Значит, она теряет много крови, и двигаться нужно еще быстрее. Ада шла, и почему-то только странная мысль о том, в какой ужас придет Леон, увидев ее в таком состоянии, помогала ей крепко удерживать желающее ускользнуть сознание.

***

И вот она лежит на кровати в его спальне. Что происходило после того, как Ада оказалась в квартире, она помнила отрывочно: отчаяние, когда Леона не оказалось дома, резкий испуг, когда он ворвался в ванную, — она не услышала, как он вернулся, потому что едва слышала саму себя за белым шумом в ушах; облегчение оттого, что в кои-то веки она может довериться кому-то, кто точно позаботится о ней; а дальше — только голос Леона, непрестанно шепчущий ей что-то утешительное, его руки, осторожные, как никогда раньше; перепалка насчет больницы, взбодрившая ее ненадолго; все это на фоне непрекращающейся боли, а дальше — долгожданная пустота. Не без облегчения осознав, что по-прежнему находится в квартире Леона, Ада прислушалась к собственным ощущениям. От раны по всему туловищу распространялись жгучие пульсирующие волны, напоминающие раскаленную лаву, заставляющие морщиться при каждом вдохе. Виски сдавливало, мысли разбегались в разные стороны, но, приложив усилие, удавалось собрать их в стройный ряд. Очень хотелось пить и сбросить одеяло. И как же, черт побери, было больно. Обычные ножевые, которых в ее жизни случалось больше, чем хотелось бы, теперь казались Аде сущими царапинами. Вот уж действительно, все познается в сравнении. Привыкнув к неяркому свету и дождавшись, пока расплывающееся зрение сфокусируется, Ада повернула голову и увидела у кровати светлую макушку. Конечно, он был здесь. Сидел на полу в совершенно неудобной на вид позе, прислонив голову к кровати. Кажется, дремал. Ада подняла одну руку — та ощущалась словно свинцовая и дрожала — и, не сдержавшись, потрепала Леона по волосам. Точнее, хотела потрепать, но вышло скорее слабое поглаживание. И все равно ему понадобилось не больше нескольких секунд, чтобы проснуться, вскинуть голову и повернуться к ней: годами тренированная реакция не подводила никогда. — Ада, — выдохнул Леон, аккуратно перехватывая ее руку. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня выпотрошили, — выдавила она и сама поморщилась от того, как хрипло, будто хруст гравия, прозвучал ее голос. А еще от того, что четыре слова потребовали от нее каких-то неадекватных усилий. — Подожди минуту. Леон поднялся на ноги и быстро вышел из комнаты, а Ада внезапно для себя самой почувствовала болезненный укол в груди, и вовсе не из-за раны. Осознание произошедшего, теперь, когда ей не нужно было концентрировать все усилия на том, чтобы зажимать рану и оставаться в сознании, наплывало волнами. Мысли путались, перескакивая от воспоминаний о случившемся к тому, как все могло обернуться, если бы Леон все же не вернулся домой. Неужели она в какой-то момент испугалась, что он не придет? Нет, она бы справилась, без сомнения, она всегда справлялась... Но какой ценой на этот раз? Осознание того, что существовал человек, которому она могла доверить не только свою жизнь — этот рубеж они прошли давным-давно, — но и заботу о себе, что значило гораздо больше, было... странным. Почти противоестественным. И требующим более детального осмысления, на которое она сейчас не была способна. Леон действительно вернулся не больше чем через минуту, и очень хорошо — его появление вырвало Аду из затягивающего водоворота тревожных мыслей. — Сможешь сесть? — спросил он, ставя на прикроватную тумбочку стакан с водой. Ни в чем не уверенная, Ада кивнула. Леон присел рядом с ней, помогая подняться. Первая же острая волна боли, прокатившаяся, казалось, до самых пальцев ног и заставившая Аду упасть обратно на подушку, ясно показала, что сесть ровно она точно не сможет. Следом за ней пришли головокружение и тошнота. — Тише, тише. — Лицо Леона исказилось так, будто боль пронзила его самого. — Попробуй приподняться на локтях. Понемногу. Медленно. Не торопись. Ада, отдышавшись, послушалась, молча ненавидя это беспомощное состояние, в котором она вынуждена была принимать помощь даже в таких элементарных вещах. И пусть Леон был единственным, от кого эта помощь не ощущалась такой уж противной ее характеру, Аде все равно было тяжело. Она привыкла заботиться о себе самостоятельно и держать дистанцию. Которую Леон, впрочем, из раза в раз неизменно сокращал. Когда она приподнялась, насколько смогла, чтобы это не вызывало желания выругаться самыми грязными из известных ей слов, Леон подложил ей под спину подушку, потом еще одну, и таким образом они нашли положение, находиться в котором было терпимо. Ада прикрыла глаза на несколько секунд, а когда открыла снова, Леон уже рылся в ничем не примечательном бумажном пакете, стоявшем на комоде, выуживая оттуда упаковки лекарств. — Что это? — прохрипела она. — Обезболивающее, антибиотики, заживляющее, обеззараживающее. — Откуда? — Ада хорошо помнила, что конкретно этих препаратов в его аптечке не было. — Шерри принесла. По назначению врача. — Что? — Ада дернулась вперед, на секунду забывшись, но вспыхнувший бок быстро напомнил ей о ее положении. — Ты сказал Шерри и какому-то врачу? — Да. — Леон выдавил из блистеров две таблетки, одну крупную, другую стандартного размера, и протянул Аде со стаканом воды. — Не смотри так, все в порядке. Долгая история. Расскажу, когда выпьешь. Это антибиотик и обезболивающее. Ада, только теперь осознав, что прожигает его взглядом, вдохнула насколько могла глубоко. Ладно. Шерри ведь можно доверять, правда? Насчет неизвестного врача она уверена не была. Но это все равно лучше, чем больница. Она приняла из рук Леона стакан, и он еще некоторое время придерживал его, пока не убедился, что она его не уронит. Ада, действительно не чувствуя в себе даже четверти своей обычной силы, крепко обхватила стакан, взяла обе таблетки и по очереди закинула на язык, прежде чем запить. Вода оказалась соленая, но не похожая на обычную минеральную, — наверняка с чем-то вроде электролитов. Леон подумал обо всем. Как бы она ни дорожила своей независимостью, это не могло не трогать. — Итак, — Ада протянула стакан, возвращая его Леону; теперь ее голос хотя бы не звучал так, будто она молчала несколько лет, — я слушаю. — Пару лет назад Шерри вытащила из серьезной передряги одного хирурга. Он, можно сказать, обязан ей жизнью. И еще карьерой. — Леон отставил стакан на тумбочку и сел на кровать у ног Ады. Она заметила, как медленно, аккуратно он опускался, следя за тем, чтобы не задеть ее. В груди снова кольнуло. — Я написал Шерри, а она связалась с ним. Ему ничего не известно ни о тебе, ни обо мне. Это надежный человек, он не станет болтать по многим причинам. — И это вся твоя долгая история? — Ада прищурилась. Даже сейчас, бледная, слабая, со взъерошенными волосами, в его огромной футболке, она умудрялась прожигать Леона сверкающим взглядом, а он не мог на нее не смотреть. — Да. Надо же было заставить тебя выпить таблетки. — Леон слабо улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли раскаяния; однако она вышла такой усталой, что Ада не смогла заставить себя даже сделать вид, что сердится на него. — Ты беспринципный манипулятор, — выдохнула она, откидывая голову на подушки. — Учусь у лучших. — И что сказал ваш врач? — Пока только то, что мы сделали максиму из того, что могли. Но чтобы точно оценить твое состояние, ему нужно фото. — Леон, — тихо, даже вкрадчиво начала Ада, глядя на него из-под полуопущенных век, — какое фото? — Твоей раны. Каждые несколько часов в первые двое суток, потом по ситуации. — Его непоколебимый тон ясно давал понять, что Леон не примет никаких возражений. — Это лучшее из доступных нам решений, и ты не можешь с этим спорить. Я нашел тебя истекающей кровью у меня в ванной. Люди от такого умирают, Ада. Пожалуйста, доверься мне. Ада некоторое время молча разглядывала его лицо. Рациональная ее часть понимала, что Леон поступил разумно; другая требовала отвергнуть чужую помощь и справляться самой. В конце концов она кивнула, но, опустив взгляд, нахмурилась. Леон подумал, что она снова начнет возражать, но Ада коснулась его сжатой в кулак руки, лежащей рядом с ее ногой. — Что это? — спросила она, и Леон проследил за ее взглядом, направленным на его сбитые костяшки и припухшие фаланги. — Ерунда, не обращай внимания. — Леон хотел спрятать руку, не желая, чтобы Ада сейчас думала о чем-то, кроме себя, но она перехватила его пальцы. В ее нынешнем состоянии он мог бы легко отнять ладонь, но вместо это лишь тяжело вздохнул. — Леон. — Теперь она смотрела прямо на него. Он собирался отшутиться, но в лице Ады словно застыли все мускулы, и взгляд ее почти черных сейчас глаз продолжал пробираться ему в душу, поэтому Леон выдохнул, потер уставшие глаза и признался: — Нужно было дать выход напряжению. Я немного… сорвался. Но это правда ерунда. Ада опустила взгляд, проводя холодными пальцами вдоль его костяшек, не касаясь мест, еще даже не успевших покрыться корочкой, и он невольно застыл, наблюдая за этим движением. Потом ее руки замерли, и Леон взглянул на лицо Ады, чтобы заметить, как в ее очень умной голове мечутся донельзя глупые мысли. — Ада, — позвал он, отнимая руку, чтобы, наоборот, обхватить ее пальцы своими, — если ты сейчас думаешь, что лучше тебе было не приходить, или другую подобную ерунду, прекрати. Я бы сошел с ума, если бы ты не пришла, если бы ты… — Он не договорил и резко перевел тему: — Расскажешь, что случилось? Первым инстинктивным желанием Ады было скрыть правду, сказать лишь часть или отмахнуться; она даже не знала точно зачем. Но это была лишь выработанная годами вредная привычка, с которой она даже не безуспешно боролась. На самом же деле Ада хотела рассказать, или, во всяком случае, не видела ни одной объективной причины этого не делать. — Некоторые люди не признают принципов здоровой конкуренции, — в конце концов хмыкнула она. — Это кто-то из твоих… коллег? — Бывших. — Ада передернула плечами. — Помнишь те документы, за которыми я ездила в прошлом месяце? Кому-то еще они были нужны. И им не понравилось, что я обошла их на повороте. — Сколько их было? — Двое. — Ты знаешь их имена? — Нет. — Ада все же соврала. Конечно, она знала, она ни за что не позволила бы себе не разведать информацию о том, с кем столкнулась на задании. Но она не хотела, чтобы Леон в это вмешивался. — Вряд ли в этом есть какой-то тайный смысл. Думаю, я просто задела их профессиональную гордость. — Думаешь или уверена? — Уверена. — Тогда как они тебя нашли? Ада задумчиво посмотрела на Леона. Это еще не приходило ей в голову. Вряд ли они наткнулись на нее, разгуливая по городу. Узнать, кто она, было практически невозможно, об этом она заботилась всегда. Утечка информации, позволившая выследить ее? Маловероятно, но нужно будет проверить. И все же они наверняка следили. Но как она могла не заметить? И как долго это продолжалось? Сколько они успели узнать? Ада откинулась на подушки, зажмурившись. Не стоит развивать эту тему сейчас и давать Леону очередной повод для беспокойства, пока она сама во всем не разберется. — Ада? — Леон сжал ее руку. — Тебе плохо? Ада выдохнула, медленно открывая глаза. Ей действительно было плохо, но не хуже, чем последние несколько часов. Бушевавшее в боку пламя как будто стало на десяток градусов слабее, и обруч, сжимавший виски, чуть ослаб. Кажется, таблетки понемногу начинали действовать. Только было очень жарко, но это на фоне остального казалось мелочью. — Нет. Насчет твоих вопросов: конкретно об этих двоих можно больше не беспокоиться. Об остальном, если ты не против, я подумаю завтра. — Хорошо. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб, и Ада поразилась тому, какими горячими казались его губы. Это ее кожа настолько холодная или на Леона так подействовало пережитое волнение? — Нам нужно отправить фото доктору и сменить повязку. Ада разглядывала Леона в неярком свете напольных светильников. Его заботливая сторона до сих пор ее поражала. Несколько лет назад в какой-то книге она прочитала одну фразу, нечто вроде: нежность мужчины стоит чего-то, только если он сам по-настоящему силен. Тогда она отозвалась в ее душе, но только с Леоном Ада осознавала ее истинный смысл. Она знала его в худшие из дней, когда они оба достигали своего персонального дна, но еще только узнавала таким — внимательным, заботливым, и да — нежным. Обычным — насколько это возможно — человеком, а не агентом на задании. — Хорошо, — просто ответила Ада, поняв, что Леон слишком долго ждет ее ответа, и чувствуя, как силы, которых и без того было немного, покидают ее. Леон тоже выглядел изможденным. Чем быстрее они с этим покончат, тем быстрее смогут отдохнуть. Оба. — Я за аптечкой. Леон вышел, но быстро вернулся, держа больший из чемоданчиков. Поставив его у кровати, он аккуратно взял одеяло за края и откинул, оставив укрытыми только ноги Ады до колен. Воздух, который в комнате должен был быть теплым, внезапно показался Аде ледяным настолько, что кожу будто закололо иголками. Она невольно поежилась. По рукам почти сразу побежали мурашки, и через несколько секунд ее затрясло, будто началась лихорадка. — Тебе холодно? — Леон заметил изменения в ее состоянии, и Ада в ответ лишь кивнула. Он коснулся ее ног, потом потрогал руки. — Ты ледяная. — Леон нахмурился. — А лоб горячий. Так, держи. — Он протянул ей термометр из аптечки и, достав телефон, что-то быстро набрал. — Почему ты не сказала, что тебя знобит? — Потому что меня не знобило, — прошептала Ада, откинувшись на подушки и прикрыв глаза. Лихорадка действительно накатила практически в один момент, до этого она списывала ощущение жара на боль и общее ослабленное состояние. Теперь же Ада отчетливо чувствовала свои ледяные руки и ноги, а также горячее дыхание, вырывающееся изо рта. Она не видела, что делал Леон, потому что в глаза будто насыпали песка и открывать их категорически не хотелось. Так она и лежала несколько минут, слушая тихий шорох и шаги, пока термометр не запищал. — Подержи еще немного, — сказал Леон, когда она потянулась, чтобы его достать. — Этому правительственных агентов учат на курсах первой помощи? — спросила Ада, чтобы не уплывать в сон, который затягивал все сильнее. — Не совсем. Больше про всякое смертельное. — Очень высокая температура может быть еще какой смертельной. — Не самый уместный комментарий. — Леон подошел, чтобы забрать у нее термометр, и Ада открыла глаза, глядя на его хмурое лицо. — Но в любом случае тебе это пока не грозит. Хотя мне это все не нравится. — Скажи что-нибудь, чего я еще не слышала. — Это твое обычное чувство юмора или защитная реакция? — Леон снова что-то печатал в телефоне. Видимо, передавал Шерри последние новости. — И то и другое. — Ада снова прикрыла глаза, но усилившийся озноб уже не давал ей даже немного расслабиться. — Верни одеяло. — Нельзя. — Леон, мне холодно. — Я знаю. — В его голосе зазвучали успокаивающие нотки, как будто он говорил с ребенком или перепуганным зверьком. — Но тебе сейчас не стоит укрываться. В комнате тепло, а у тебя просто сужены сосуды, поэтому... — Господи, Леон. — Ада открыла глаза, почувствовав прилив сил от раздражения, вызванного его словами. — Разумеется, я все это знаю. — Прости. — Леон не знал, чем еще ей помочь, и надеялся, что ответ от врача, которому уже написала Шерри, придет как можно быстрее. Глаза Ады неестественно блестели, а губы, наоборот сухие, дрожали, чего она даже не замечала. Черные глаза на почти белом лице в обрамлении таких же черных волос выглядели жутко. Казалось даже, что черты лица Ады заострились. — Шерри уже связалась с врачом. Учитывая, что мне и так надо дать тебе половину аптечки, я не хочу намешать коктейль, который сделает хуже. Теперь Ада злилась на саму себя. Леон делал все, что мог, и даже больше, а она вела себя как капризный ребенок. С каких пор она стала позволять себе подобное? — Ты прости, — выдохнула она. — Все хорошо. — Леон снова сел рядом с Адой, все же подтянув одеяло ей до бедер, и, взяв в руки ее ладонь, принялся растирать. — Я чувствую себя отвратительно, — призналась она, прилагая усилия, чтобы слова звучали ровно, — от того, как стучали зубы, даже скулы немного сводило. — Ненавижу беспомощность. — Не думаю, что это слово когда-нибудь будет применимо к тебе, — мягко возразил Леон. Он хотел добавить что-то еще, но его телефон завибрировал, и он тут же потянулся к нему. — Врач говорит, что температура в целом нормальна, но твою лучше немного сбить. И что таблетка адвила тебя не убьет. — Рада слышать, — пробормотала Ада. Леон встал, чтобы налить воды и выдавить таблетку, и протянул стакан. Ада с трудом заставила себя поднять руку, но удержать наполовину полный стакан оказалось еще труднее. Он казался неадекватно тяжелым, к тому же рука тряслась настолько, что Ада боялась отбить себе все зубы граненым стеклом. — Я помогу, — тут же предложил Леон. — Возьми таблетку. Они поменялись, и Ада выпила жаропонижающее, позволяя Леону придержать для нее стакан. Мелькнула мысль о том, что это одно из самых унизительных положений, в каких она бывала за всю жизнь; лишь тот факт, что рядом с ней был Леон, а не кто-либо другой, делал ситуацию чуть менее непереносимой. — Так, ладно. — Леон, убирая стакан и глядя на раскрытую аптечку и валяющиеся тут и там лекарства, словно мысленно составлял план и вычеркивал из него пункты. — Подождем, пока тебя перестанет так трясти, потом сменим повязку. Думаю, лишние полчаса никакой роли уже не сыграют. — Как скажете, доктор. — Ада прикрыла глаза, борясь с желанием подтянуть одеяло, и скорее почувствовала, чем услышала, как Леон, убрав лекарства, опустился на пол у кровати. Вздохнув, она снова взглянула на него. — Ты собираешься там сидеть? Леон повернулся к ней, вскинув бровь. — Ложись рядом. — Ада протянула к руку к его лицу, провела пальцем по темным кругам под глазами, и Леон обратил внимание, насколько слабым и холодным было это прикосновение, но все равно не удержался от того, чтобы прислониться щекой к ее ладони. — Ты устал. Леон всмотрелся в ее лицо, словно что-то взвешивая, потом все-таки вздохнул: — Не думаю, что это хорошая… — Леон, пожалуйста, — перебила его Ада, настойчиво заглядывая в глаза, хорошо зная, что он не может отказать, когда она просит так. Он еще некоторое время смотрел на нее, и Ада увидела момент, когда Леон сдался. — Даже сейчас только и думаешь, как бы заманить меня в постель, — поддел он, поднимаясь и обходя кровать. — Ты себе переоцениваешь. — Правда? — Леон устроился рядом с ней, и Ада изо всех сил старалась не выдать, как каждое его движение на кровати, даже самое осторожное, отзывалось в ее животе и боку, и вовсе не щекочущими бабочками. Наконец он замер, практически вплотную к ней, откинувшись на мягкую спинку кровати. Ада чувствовала тепло его тела, и оно манило сильнее, чем мотылька — пламя. Она подвинулась, насколько могла, так, чтобы положить голову Леону на плечо, затылком опираясь на подушки. — Просто ты теплый. — И это я еще беспринципный манипулятор. — Нужно заботиться о своих интересах, — тихо ответила Ада, уже закрыв глаза. Ощущение его размеренного дыхания усыпляло сильнее лихорадки. — Отдохни немного, — прошептал Леон ей в волосы. — Только постарайся не засыпать слишком крепко. Ада хотела ответить, но слова ускользнули. Последним, что она почувствовала, перед тем как провалиться в сон, было то, как Леон переплел их пальцы, поглаживая тыльную сторону ее ладони.

***

Просыпаться во второй раз оказалось едва ли не тяжелее. Аде казалось, что она только-только задремала, но вот уже Леон шепотом звал ее по имени, и его дыхание шевелило ей волосы. Чтобы открыть глаза, пришлось собраться с силами и приложить усилия. Озноб прошел, но в голове угнездилась тупая боль, и мышцы во всем теле тянуло, как после сильного спазма. Шея немного затекла, но шевелиться все равно не хотелось. Сознание словно дрейфовало, и Ада воспринимала все немного отстраненно, но все равно заметила, что за прошедшие — сколько? — ни она, ни Леон не изменили позы. — Как ты себя чувствуешь? — шепотом спросил он, заметив, что она открыла глаза. — Терпимо. — Возьми. — Леон протянул ей термометр, и Ада через силу подняла руку и взяла его, запрещая себе поддаваться слабости. — Потерпи. Убедимся, что температура спала, сменим повязку, и тогда отдохнешь, обещаю. Нужно уже отпустить Шерри с врачом спать. На самом деле Леон заметил, что Аду больше не знобит, почти час назад — лекарство сработало довольно быстро, — но не смог заставить себя разбудить ее сразу. Постоянно поглядывая на время в телефоне, давно перевалившее за полночь, он убеждал себя, что даст ей поспать еще десять минут, потом еще, и еще, и еще... до тех пор, пока совесть не заставила его все же взять себя в руки. Аде напоминание о том, что два человека, один из которых был ей совсем незнаком, бодрствуют посреди ночи ради нее, придало сил. Она оторвала голову от плеча Леона и выпрямилась, прислушиваясь к ощущениям в теле. Обезболивающее действовало, и острая боль превратилась в пульсирующее тепло вдоль бока и живота. Новые показания термометра удовлетворили Леона, и он встал, вытаскивая из аптечки все нужное для перевязки, но Ада, поддавшись внезапно пришедшей в голову мысли, откинула одеяло — на этот раз воздух в комнате не ощущался таким безжалостно холодным — и, внимательно прислушиваясь к каждому сигналу собственного организма, медленно подвинула к кровати сначала одну затекшую ногу, следом вторую. Бок отозвался усилившейся пульсацией, но вполне терпимой. Тогда Ада спустила обе ноги с кровати, медленно, руками помогая себе подвинуться к краю. Леон тут же обернулся на звук. — Что ты делаешь? — Встаю. — Тебе знакома концепция спокойного ожидания? — Знакома, но не близка. — Ада... — Здесь неудобно. Испачкаешь кровать. — На самом деле кровать волновала ее в последнюю очередь. Просто она вдруг осознала, что так и не видела свой бок, сначала скрытый за слоем одежды и залитый кровью, потом — перемотанный бинтами. Эта мысль прочно угнездилась в голове, и хотя не было никакой рациональной причины, Ада чувствовала, что должна увидеть, и понимала, что не сможет избавиться от этого почти болезненно навязчивого желания. Поэтому она игнорировала очевидное недовольство Леона и слабость, от которой дрожали руки, когда она упиралась ими в кровать, чтобы встать. Сейчас, когда она сидела, боль в ране ощущалась значительно сильнее, но Ада уже не собиралась отступать. Леон тяжело вздохнул, едва слышно пробормотав что-то, наверняка нелестное и в ее адрес, но подошел, протянул ей руки ладонями вверх и, когда Ада обхватила их, крепко сжал ее пальцы и легко потянул на себя, помогая подняться так, чтобы ей не пришлось напрягать корпус. Он не отпускал ее, пока Ада оценивала, насколько надежно держат ее ноги. На удивление, стоять оказалось проще, чем сидеть, если не брать во внимание слабость. Ада отпустила руки Леона и сделала пару пробных шагов. — Стоишь? — спросил он, не отходя от нее. — Да. — Она не стала уточнять, что на это уходят почти все ее силы. Делать вид, что справляешься, пока действительно не начнешь справляться, давно вошло у нее в привычку. — Придется пока обойтись без каблуков. — Какая потеря. — Леон подхватил аптечку и уточнил: — Хочешь дойти до ванной? Ада кивнула. Желание увидеть рану только крепло, хотя при мысли об этом и пробегала дрожь. Ада про себя поблагодарила Леона за терпение, когда он медленно двинулся за ней, не оставив между ними расстояния даже в шаг. — Я бы мог тебя отнести, — заметил он, впрочем, прекрасно зная ее ответ. — Это твоя навязчивая идея? — Одна из. Ада тихо хмыкнула. Глупый обмен колкостями помогал отвлечься от ощущения, будто она вся вот-вот развалится на части. — Мечтай. — Ничего, я терпеливый, — парировал Леон, и она услышала в его голосе улыбку. На подходе к ванной он обогнал ее, чтобы открыть дверь, и Ада, зайдя внутрь, замерла за порогом, оглядывая помещение. Не то чтобы она запомнила все до деталей, но была уверена, что устроила здесь настоящий хаос. Значит, Леон все убрал. От мысли о том, что ему пришлось отмывать комнату от ее крови, Аду передернуло. Леон положил руку ей на поясницу, мягко подталкивая вперед. Она молча сделала еще пару шагов, хотя на языке вертелось многое; так же молча смотрела, как Леон в который раз выкладывает содержимое аптечки. Все лекарства новые, невскрытые. — Сможешь подержать футболку? — спросил Леон. — Срезать бинты будет быстрее, чем разматывать. Ада приподняла края футболки до груди, удерживая обеими руками. Леон просунул край ножниц под бинты со стороны здорового бока, и Ада невольно вздрогнула от прикосновения холодного металла к нездорово чувствительной коже. Леон замер на секунду, но она ничего не сказала, поэтому он продолжил и несколькими уверенными движениями разрезал бинты, придерживая рукой, затем перехватил их с двух сторон у края раны. Мазь должна была не дать повязке присохнуть, но он все равно не хотел рисковать и лишний раз тревожить рану. — Скажи, если будет больно, — попросил он, начиная медленно отлеплять повязку, и Ада кивнула. Любое движение в области раны причиняло ей в лучшем случае дискомфорт, но пока что она не чувствовала ничего такого, чего не могла бы перетерпеть. Леон действовал аккуратно, но быстро, и скоро весь бинт уже был отброшен в сторону, однако Ада все равно успела заметить, что внутренняя его поверхность местами окрашена алыми пятнами. Во всяком случае, кровь не просочилась через повязку; значит, ничего критичного. Пока она размышляла об этом, Леон внимательно осматривал то, что сама Ада пока что видеть не могла. Она хотела повернуться к зеркалу, но Леон придержал ее за бедра. — Подожди секунду. — Он потянулся за ватным тампоном и осторожно, почти нежно провел, как предполагала Ада, вдоль краев раны. Она снова против воли вздрогнула и переступила с ноги на ногу. Каждое прикосновение к боку вызывало мерзкое чувство, которое она не могла даже идентифицировать, но от которого выкручивало мышцы до самых пальцев ног. — Больно? — Леон тут же вскинул голову. — Нет. — Ада приложила все силы, чтобы голос звучал убедительно. — Ноги замерзли. — Отговорка, но на самом деле недалекая от истины. Стоять на кафеле с каждой минутой становилось все неприятнее, и она уже чувствовала обволакивающий стопы холодок. — Коврик пришлось выбросить. — Леон обернулся и сдернул с сушилки полотенце, которое принес, когда принимал душ. Сложив его несколько раз, подложил Аде сначала под одну ногу, затем под другую, и от этого проявления заботы в груди у нее снова кольнуло. Прежде чем подняться, Леон пощупал ее стопы, проверяя, насколько они холодные, и едва заметно нахмурился. — Принести тебе носки? — Не нужно. — Ада надеялась, что голос не выдавал ее чувств, теснивших грудь. — Спасибо. Леон всмотрелся в ее лицо, словно пытался разглядеть что-то — или в чем-то убедиться. Увидел ли он то, что хотел, Ада не знала; Леон уже как ни в чем не бывало доставал телефон. — Сейчас сфотографирую, и будем обрабатывать. — Самая странная фотосессия в моей жизни. — Не только в твоей, — хмыкнул Леон. — И много у тебя было фотосессий? — Парочка точно. Если пообещаешь не шевелиться — покажу. Ада тихо фыркнула и положила одну руку Леону на плечо для опоры, пока он, присев, фотографировал ее бок и живот. Убедившись, что в кадр попала вся площадь раны, он отправил фото Шерри и немного выдохнул. На его взгляд, все выглядело неплохо, но поверить в это он сможет, только когда услышит подтверждение от профессионала. В ожидании ответа Леон взял флакон с острым носиком. — Это антисептик. Может быть немного больно. Ада кивнула. Теперь, стоя на полотенце, она осознавала, что причина ее замерзающих ног крылась не в холодном полу. Лихорадка, ненадолго отступившая, постепенно возвращалась, она чувствовала это по ставшему горячим и сухим дыханию, по по-прежнему леденеющим ногам и присоединившимся к ним рукам; одновременно с этим ей казалось, что ее кожа понемногу нагревается. Леон тоже наверняка это заметил, но пока молчал. Он опустился на одно колено, открутил колпачок, и прозрачная жидкость потекла по коже. Аде казалось, что она ощущает движение каждой капли вдоль раны, но она была готова к этому и терпела — до тех пор, пока антисептик не проник внутрь неплотно стянутой раны, вызвав тупое жжение и странное тянущее ощущение. Она непроизвольно втянула носом воздух и крепче сжала плечо Леона. — Прости. — Леон, мгновенно заметивший, как напряглись мышцы ее живота, тут же отставил флакон и взял чистую марлю, промокая шов, чтобы жидкость не просачивалась дальше, одновременно придерживая Аду за бедро с здоровой стороны. — Прости. — Перестань. — Ада заставила себя выровнять дыхание и опустила взгляд на Леона. — Все нормально. Просто неожиданно. Леон покачал головой, не глядя на нее. Чуть наклонив голову, он едва ощутимо коснулся губами кожи Ады над выступающей бедренной косточкой, затем немного выше, на достаточном расстоянии от раны, чтобы не причинить боли. В этих прикосновениях не было ничего, кроме нежности и желания позаботиться. Сердце защемило, и Ада провела рукой по волосам Леона, затем, когда он наконец взглянул на нее, кивнула на отставленный флакон. — Давай. Обещаю не шевелиться. Он снова взял флакон, и антисептик вновь потек по коже, но в этот раз Леон следил за тем, чтобы жидкость промывала швы и края, не затекая внутрь. Ада приказала себе замереть до тех пор, пока Леон, наконец решив, что достаточно, не прошелся тампоном вдоль раны, стирая излишки жидкости, и не поднялся на ноги. Казалось, что это принесло ему не меньше облегчения, чем ей. — Теперь мазь и повязка. — Подожди. Хочу посмотреть. Ада медленно повернулась к зеркалу. Сперва она изучила свое лицо — бледное, губы сухие и потрескались, глаза кажутся темнее, чем обычно, и нездорово блестят, вокруг темные круги, волосы свалялись с одной стороны. Уже пожалев о своем решении, Ада поймала в зеркале взгляд Леона, вставшего позади нее и напряженно следящего за ней в отражении, затем медленно перевела его ниже. Высоты зеркала — или ее роста — не хватало, чтобы увидеть всю рану, но и того, что Ада могла рассмотреть, было достаточно. Порез тянулся от середины талии по диагонали вниз к животу; кожа вокруг выглядела опухшей и неестественно красной, особенно на фоне остальной, бело-серой, и вид самой раны, стянутой стрипами и несколькими швами, вызывал странное болезненное ощущение в области желудка. Ада провела вдоль нее пальцами, не касаясь швов. — Не надо. — Леон аккуратно перехватил ее руку и отвел в сторону; легко сжал пальцы, почувствовав, насколько они ледяные. — У тебя опять температура. Ада, кажется, не услышала его слов, потому что ответила невпопад: — Ужасный будет шрам. Леон перевел взгляд с ее лица на живот. В сравнении с тем, какое месиво рана представляла собой поначалу, сейчас она выглядела многократно лучше, и все же любое возражение на слова Ады было бы ложью. Шрам действительно останется, и заметный, а насколько ужасный — покажет лишь время. Леон раздумывал, что на это ответить, когда Ада вскинула голову и как-то странно посмотрела на него. — Прости, что тебе пришлось иметь дело с этим. Спасибо. — Не говори так. — Леон хотел обнять ее и притянуть к себе, но вовремя спохватился, поэтому просто положил руку на здоровый бок, но Ада все равно прикрыла глаза и прислонилась спиной к его груди. Теперь, когда желание увидеть рану ушло, на его место заступила усталость; голова казалась набитой ватой, бок ноюще пульсировал. Но большие руки Леона на ее боку и бедре действовали не хуже таблеток. И успокаивали. — Ты до смерти меня напугала, это правда. Но если бы ты не пришла, я бы сошел с ума. Слышишь? — Ада кивнула. — Я хочу, чтобы ты знала, что всегда можешь прийти ко мне. Когда угодно. Что бы ни случилось. Что бы тебе ни требовалось. Я буду на твоей стороне. Хорошо? Ада открыла глаза, и Леон не был уверен, чем вызван их блеск — лихорадкой, его словами или всем вместе; она несколько секунд всматривалась в его лицо, затем, не отводя взгляда, прошептала: — Хорошо. Леону показалось, что она стала еще бледнее, если это было возможно. Очевидно, разговоры и вообще нахождение в вертикальном положении отнимали у нее много сил. — Давай заканчивать, — прошептал он ей в волосы и развернул, придерживая за бедра, не дожидаясь ответа. Когда Леон, убедившись, что она насколько возможно крепко стоит на ногах, потянулся за упаковкой бинтов и мазью, раздался звук входящего сообщения. — Врач говорит, что пока все в порядке. Просит прислать следующее фото с описанием твоего состояния через шесть часов, если ничего не изменится, и сразу, если ты почувствуешь давление в ране, или она начнет болеть сильнее, или зудеть, или если вообще что-то покажется странным. — Леон взглянул на Аду. — Пообещай, что сразу скажешь мне, если почувствуешь, что что-то не так. Ада закатила глаза, но кивнула. — Вслух. — Какой ты деспот, Леон. Обещаю. Я не самоубийца. — Кто тебя знает, — пробормотал он, скрывая облегчение, и отложил телефон. Леон повторил те же действия, что и несколько часов назад, накладывая свежую повязку. Ада почти перестала осознавать, что конкретно он делает: небольшой запас энергии, восстановившийся после короткого сна и лекарств, закончился, оставив ее еще более истощенной, чем прежде, и она чувствовала, как накатывают волнами усталость и слабость, с каждым разом одолевая сильнее. Поэтому те крохи сил, что еще оставались, она тратила исключительно на то, чтобы стоять ровно и не мешать Леону. Он что-то говорил ей, наверное, комментировал свои действия, но сосредоточиться на его словах уже не получалось, так что Ада просто прикрыла глаза, приказав себе держаться на ногах, и сконцентрировалась на ощущении рук Леона, аккуратно касающихся ее тела. Поэтому она не сразу заметила, что его голос из ровного и размеренного превратился во встревоженный. Открыв глаза, Ада обнаружила, что он внимательно смотрел на нее и звал по имени, судя по всему, не первый раз. — Тебе хуже? — в конце концов услышала она. — Устала. — Леон обратил внимание, что взгляд Ады постоянно куда-то уплывал, несмотря на то что она явно старалась смотреть на него. — Кажется, тебе все же придется меня отнести. — Настал мой звездный час. — Несмотря на легкомысленность фразы, тон Леона оставался серьезным. — Скажи, если будет больно. Он подхватил Аду под спину и колени, поднимая на руки, но не прижимая к себе, чтобы не давить на рану. Ада закусила щеку, но промолчала: бок болел при любом движении, и Леон ничего не смог бы с этим сделать. Дойдя до кровати, он медленно опустил Аду, убрав одну из подушек и вернув в исходное положение вторую. Когда он накрывал ее одеялом, она уже закрыла глаза.

***

Что выдернуло ее из сна в третий раз, Ада не поняла. Возможно, сделала какое-то резкое движение во сне, потревожив бок. Приоткрыв глаза, она поморгала, борясь с желанием закрыть их снова, затем повернула голову, услышав рядом тихое дыхание. Леон лежал всего в нескольких сантиметрах от нее, напряженный даже во сне. Он не стал переодеваться, не взял себе одеяло, лег как был на вторую подушку, лицом повернувшись к ней. Одна его рука выглядывала из-под подушки вместе с телефоном, вторая лежала почти вплотную у бедра Ады. Ей всегда нравилось, как он выглядел во сне, потому что в это время следы прошлого почти полностью стирались с его лица, расслаблялись вечно нахмуренные брови и опущенные уголки губ, пропадали морщинки над переносицей; он выглядел моложе, спокойнее и... свободнее? Не физически, но внутренне. В такие моменты она почти видела, каким мужчиной он мог бы стать, обернись тот роковой день в Раккун-Сити году иначе. Но не сегодня. Сегодня ей казалось, что во сне Леон хмурился даже сильнее, напряженный, как пружина, готовый в любой момент вскочить по тревоге. Неприятное чувство от осознания того, что именно она и была его тревогой, мешалось с горячей благодарностью за то, что он для нее делал, образуя клубок, который Ада не чувствовала в себе сил распутывать прямо сейчас. Она только понимала: то, что для Леона было будто в порядке вещей, для нее значило очень много. Снова заметив едва покрывшиеся тонкой корочкой ссадины, припухшие костяшки, Ада едва сдержала порыв потянуться к его руке, не желая разбудить. Наверняка какая-то из ссадин оставит после себя маленький след, потому что Леон ни в коем случае не даст им зажить нормально. А это значит, что на их телах снова появятся шрамы, напоминающие об одной конкретной ночи. Но исход в этот раз был радикально иной, и Ада вдруг подумала, что, может быть, эти шрамы будут напоминать ей не о боли, через которую они прошли и выжили, не о том, что они потеряли, а о том, что им за долгие годы удалось приобрести и сохранить. Все эти мысли скользили в сознании Ады, не до конца осознаваемые, когда она уже уплывала обратно в сон; ресницы практически замерли, веки опустились, но вдруг приподнялись вновь. Ада снова взглянула на Леона, тихо вздохнула и немного подвигалась, насколько позволял кокон, в который Леон превратил вокруг нее свое огромное одеяло. Стараясь не делать резких движений, чтобы не тревожить ни его, ни свой бок, и не издавать лишних звуков, она наконец высвободила один край одеяла, подтянула посильнее, расправила и набросила на Леона. Он дернулся во сне, и Ада замерла, но Леон лишь придвинулся немного ближе, так что теперь его пальцы касались ее ноги. Тихо выдохнув, Ада опустилась на подушку, пытаясь снова найти то положение, в котором ей было достаточно комфортно; ее рука сама скользнула вниз, находя ладонь Леона. Впитывая его тепло, Ада наконец закрыла глаза, впервые за эту ночь спокойно засыпая.