Просто Джон

***

Дождь шёл третий день, и к вечеру дом начал пахнуть сыростью так сильно, будто вода просачивалась не только через старую крышу, но и через стены, мебель, одежду, кожу. Он сидел у окна и смотрел, как редкие прохожие перебегают двор, прикрывая головы пакетами и капюшонами. Никто не смотрел вверх. Никто не замечал его силуэт за мутным стеклом. Именно поэтому он всё ещё был здесь. Почти год назад мир решил, что Хоумлендер мёртв, и мир оказался удивительно готов в это поверить. Люди любили большие финалы: взрывы, тела, официальные заявления, скорбные речи. Им было проще принять смерть чудовища, чем представить, что оно могло выжить и теперь покупать молоко в магазине за углом. Он больше не выглядел как человек с обложек. Светлые волосы исчезли первыми. Потом появилась борода — неровная, чужая, раздражающая кожу. Очки он носил без необходимости, зато они хорошо меняли лицо. Чуть опущенные плечи, дешёвая куртка и усталый взгляд человека, который работает ночами и не высыпается, делали остальное. Иногда продавщица в супермаркете задерживала на нём взгляд. Иногда прохожий хмурился, будто пытался вспомнить, где уже видел это лицо. Но потом момент проходил. Похож, думали они. Просто похож. Никому не приходило в голову искать бога среди людей. Особенно если бог официально умер. Когда-то эта мысль приносила облегчение. Теперь — скорее пустоту. Он отошёл от окна и машинально посмотрел на часы. До начала смены оставалось чуть больше часа. Раньше время никогда не имело для него особого значения: мир подстраивался под его график, его настроение, его желания. Теперь он жил от смены до смены, от выходного до выходного, и это казалось странной пародией на жизнь. На кухне закапал кран. Он уже месяц собирался его починить, но каждый раз откладывал. Звук раздражал — кап, кап, кап, — но не настолько, чтобы подняться и что-то с этим сделать. Некоторые вещи он начал понимать только после того, как остался без сил. Например, почему люди так долго откладывают мелкие проблемы. Иногда дело не в лени и не в слабости. Просто после очередного рабочего дня не остаётся желания ни на что, кроме как лечь на диван и смотреть в потолок. Он усмехнулся этой мысли. Если бы кто-нибудь сказал такое Хоумлендеру несколько лет назад, тот решил бы, что перед ним очередной слабак, оправдывающий собственную бесполезность. Теперь его плечо болело уже третий день после разгрузки какого-то особенно тяжёлого грузовика, и оказалось, что человеческое тело ломается удивительно легко. В дверь негромко постучали. Не настойчиво. Скорее для порядка. Он замер. За прошедший год он так и не смог избавиться от этого рефлекса: каждый неожиданный звук заставлял его напрячься, каждый стук в дверь на мгновение возвращал в тот день. Пыль. Дым. Осколки бетона. И собственное дыхание. Только собственное дыхание. Он помнил этот момент слишком хорошо. Помнил, как открыл глаза и сначала не понял, что именно изменилось. Всё болело. Перед глазами плыло. Где-то неподалёку лежал Райан. Чуть дальше Бутчер. Он попытался прислушаться и услышал лишь гул в ушах. Никаких голосов. Никаких сердцебиений. Никаких звуков за сотни метров вокруг. Только себя. Тогда он ещё не осознал этого до конца. Просто почувствовал животный, первобытный страх, которого не испытывал с самого детства. А потом встал и побежал. Он никогда никому не рассказал бы об этом. Даже самому себе. Стук повторился, тем самым выбив из головы тревожные воспоминания. — Джон? Вы дома? Голос быстро вернул его в настоящее. Миссис Келли. Он медленно выдохнул и открыл дверь. Пожилая женщина стояла на площадке с неизменной добродушной улыбкой и пустым пластиковым контейнером в руках. — Решила вернуть вашу посуду раньше, чем вы снова забудете о ней на неделю. Джон молча взял контейнер. — Спасибо. — И ещё... — она на секунду замялась. — На улице обещают ливень. Возьмите зонт. В прошлый раз вы промокли насквозь. Она говорила так, будто знала его много лет. Будто он был обычным соседом, в котором не было ничего странного, опасного или особенного. И именно это каждый раз сбивало его с толку сильнее всего. Люди должны были чего-то хотеть. Денег, власти, одобрения, страха — чего угодно. Так работал мир. Но миссис Келли просто протянула ему старый потёртый зонт и ушла к себе, даже не дожидаясь ответа. Джон ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся дверь, потом перевёл взгляд на зонт, затем на пустой контейнер в руке и вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли. За всю свою жизнь он получил тысячи подарков: машины, дома, частные самолёты, ключи от городов. Но почему-то этот старый зонт стоил больше почти любого из них. Наверное, дело было не в самом зонте. Просто за последний год он впервые задержался на одном месте достаточно долго, чтобы кто-то успел заметить: он промокает под дождём, забывает посуду, возвращается домой поздно и почти ни с кем не разговаривает. Первые месяцы после побега прошли иначе. Тогда он не жил, а скрывался. Менял дешёвые мотели, ночевал в автобусах, покупал еду там, где не задавали вопросов, и исчезал каждый раз, когда ему казалось, что на него посмотрели слишком внимательно. Он существовал рывками, от страха до страха, и у обычной жизни просто не было шанса к нему приблизиться. Здесь всё оказалось по-другому. Не сразу. Сначала эта квартира тоже была всего лишь временным укрытием, склад — способом получать наличные, соседи — лишним риском. Но недели складывались в месяцы, никто не приходил за ним, никто не узнавал его на улице, и мир постепенно перестал выглядеть как ловушка. Именно тогда мелочи начали цепляться за него: капающий кран, чужие разговоры за стеной, старый лифт, чай у миссис Келли, зонт, оставленный в прихожей. Вещи, которым раньше не нашлось бы места в его голове, теперь почему-то становились важными. Дождь начался ещё до конца смены. Крупные капли стучали по крыше склада так громко, что временами заглушали голоса работников. Кто-то жаловался на погоду, кто-то обсуждал планы на выходные, кто-то спорил о каком-то спортивном матче. Джон почти не слушал, но всё равно улавливал обрывки разговоров — не потому, что хотел, а потому что за последние месяцы слишком привык к этому фону. Он давно заметил одну странную вещь: обычные люди удивительно много говорят о будущем. Следующие выходные, следующий месяц, следующий отпуск, следующий год — они строили планы так естественно, будто были уверены, что доживут до их исполнения. Когда-то это казалось ему смешным. Теперь вызывало зависть, потому что собственного будущего он не видел. Даже через неделю. Даже через месяц… Каждое утро было одинаковым. Каждый вечер тоже. Он существовал в каком-то бесконечном настоящем, которое никуда не двигалось… — Эй, Джон. Он поднял голову. Томас, один из грузчиков, поставил рядом коробку и уселся на неё. — Ты вообще когда-нибудь улыбаешься? Несколько человек рассмеялись. Джон нахмурился. — А должен? — Желательно. Люди начинают нервничать, когда на них так смотрят. Снова смех. Обычный, без злобы — и именно поэтому он раздражал сильнее. Раньше люди смеялись только тогда, когда он позволял. Теперь они смеялись над ним и даже не подозревали об этом. Томас хлопнул его по плечу и ушёл. Жест был настолько простым и естественным, что Джон ещё долго смотрел ему вслед. Память неожиданно подкинула образ: огромная сцена, сотни камер, толпа, скандирующая его имя. Он стоит под прожекторами и улыбается. И чувствует себя абсолютно одиноким. Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось. Джон опустил взгляд на собственные руки. Шрамы от работы постепенно затягивались: мелкие порезы, мозоли, ссадины. Всю жизнь он считал человеческое тело чем-то жалким — временной оболочкой, слабым механизмом, который постоянно ломается. Теперь у него было именно такое тело. Конечно, он думал о V. Невозможно было не думать. Иногда эта мысль приходила по утрам, когда он с трудом поднимался с кровати после тяжёлой смены. Иногда — на складе, когда плечо начинало ныть от коробок, которые прежний Хоумлендер поднял бы одним пальцем. Иногда — ночью, когда он лежал без сна и почти физически чувствовал пустоту там, где раньше была сила. Нужно было только найти препарат. Только это звучало смешно. Достать V в одиночку было практически невозможно. У него не осталось доступа, не осталось людей, не осталось прежнего имени, которое открывало любые двери. Искать союзников означало раскрыться. А раскрыться означало рискнуть всем: тем, что его найдёт Бутчер; тем, что его найдут люди, потерявшие из-за него близких; тем, что о нём узнают суперы, которым вполне могло хватить одной только злости, чтобы захотеть его смерти. Мир считал Хоумлендера мёртвым, и впервые это было не преимуществом, а единственной тонкой стеной между ним и всеми, кто имел право его ненавидеть. Поэтому он не искал V. Не всерьёз. Он только думал об этом, снова и снова, пока мысль не становилась почти такой же привычной, как боль в плече или звук капающего крана. А потом вставал, шёл на работу, покупал дешёвый хлеб, возвращался в свою пустую квартиру и продолжал жить так, будто сам выбрал эту трусость. За это он ненавидел себя почти сильнее, чем за слабость. Хоумлендер мог быть чудовищем, лжецом, убийцей, кем угодно, но он никогда не считал себя трусом. Теперь же у него не оставалось даже этой уверенности. И, что хуже всего, он не столько узнавал людей заново, сколько впервые переставал смотреть сквозь них. Первые месяцы после побега он был слишком занят страхом, чтобы замечать что-то, кроме угроз. Теперь, когда опасность не исчезла, но притупилась, до него начали доходить вещи, которые раньше казались незначительными: усталость после смены, боль в мышцах, страх заболеть, необходимость считать деньги до зарплаты, привычка людей говорить о будущем так, будто оно им действительно принадлежит. Он ненавидел это понимание. Оно стирало последнюю границу между ним и всеми остальными. Ведь если люди были не настолько жалкими, как он думал раньше, то возникал другой, куда более неприятный вопрос: а был ли он сам настолько особенным, как считал всю жизнь? Эта мысль появилась не внезапно. Скорее всё это время она собиралась по частям — из чужих разговоров, из боли в плече, из старого зонта, из смеха Томаса и тёплых булочек, оставленных у двери. Теперь ей просто нашлось имя. Она не кричала, не требовала внимания — только сидела где-то в глубине сознания, как заноза, и с каждым днём становилась глубже. На следующее утро он проснулся раньше будильника. За окном только начинало светать. Серое небо медленно проступало сквозь ночную темноту, а по подоконнику всё ещё барабанили редкие капли дождя. Несколько секунд Джон лежал неподвижно, глядя в потолок, и пытался понять, что именно его разбудило. Сон уже ускользал, оставляя после себя только неприятное ощущение тревоги. Последнее время это происходило всё чаще. Иногда ему снилась лаборатория. Иногда длинные белые коридоры. Иногда лица людей, которых он давно не видел. Но чаще всего он просыпался без воспоминаний, с одним только чувством, будто забыл что-то важное. Что-то настолько важное, что вся его жизнь когда-то строилась вокруг этого. Он сел на кровати и потёр лицо ладонями. На прикроватной тумбочке лежал телефон — самый обычный, купленный за наличные в магазине, где продавцу было всё равно, кто перед ним стоит. Никаких специальных линий связи. Никаких экстренных вызовов из Белого дома. Никаких сообщений от директоров корпораций, которые ещё вчера были готовы выполнить любой его приказ. Экран был пуст. Ни одного уведомления, ни одного сообщения. Он сам не заметил, как взял телефон в руки и несколько секунд просто смотрел на него. Когда-то его невозможно было оставить одного даже на час. Кто-нибудь обязательно звонил, писал, требовал решения, совета, интервью, выступления, фотографии, разрешения, подписи. Иногда это раздражало до бешенства. Теперь он неожиданно понял, что уже несколько месяцев не разговаривал ни с одним человеком по собственной инициативе. Эта мысль оказалась настолько неприятной, что он сразу отложил телефон. По дороге на работу он зашёл в небольшую кофейню возле автобусной остановки. Делал он это редко — лишние расходы давно перестали казаться незначительными, — но сегодня ему почему-то не хотелось сразу ехать на склад. Внутри было почти пусто. Молодая девушка за кассой улыбнулась и спросила, что он будет заказывать. Джон на секунду замешкался. До сих пор такие моменты иногда ставили его в тупик. — Большой американо. Она кивнула и начала готовить заказ. Джон сел у окна и стал наблюдать за прохожими. Молодая пара спорила о чём-то возле светофора. Мужчина с собакой торопливо переходил дорогу. Кто-то смеялся, кто-то разговаривал по телефону, кто-то просто шёл по своим делам. Никто из них не выглядел по-настоящему счастливым, но и несчастным никто не выглядел тоже. Они просто жили. Раньше ему казалось, что люди постоянно чего-то ждут: спасения, лидера, героя. Теперь он всё чаще замечал, что большинство из них прекрасно обходятся без всего этого. Они просыпаются утром, идут на работу, возвращаются домой, строят планы, ругаются, мирятся, влюбляются, стареют. Мир не развалился без Хоумлендера, не остановился, не изменил своей орбиты. Эта мысль должна была приносить облегчение. Вместо этого она причиняла боль, потому что где-то глубоко внутри всё ещё жила детская уверенность: его существование имело особое значение. Он был нужен миру. Он занимал место, которое никто другой не сможет занять. Но с каждым новым днём становилось всё труднее находить этому подтверждение. В тот вечер он не сразу пошёл домой. После работы ноги сами привели его в центр города, где как раз заканчивался какой-то местный праздник. На площади ещё стояли палатки с едой, дети бегали между украшенными фонарями деревьями, а со сцены доносились обрывки музыки. Джон остановился на другой стороне улицы и какое-то время просто наблюдал. Праздник был маленький, местный, почти нелепый. Слишком яркие гирлянды, дешёвая музыка, запах жареного теста и мокрого асфальта. Люди толпились у палаток, смеялись, спорили, звали детей по именам, махали кому-то через площадь. Никто не смотрел в его сторону. Никто не ждал, что он что-нибудь скажет. Никто не расступался. Он простоял так несколько минут, пока в груди не появилось знакомое глухое раздражение… Он уже отвернулся, когда услышал разговор позади себя. Двое подростков стояли возле палатки с напитками, переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, а как звали того супергероя? Ну... самого главного? — Какого? — Ну этого психа. — Не знаю. — Блондин такой. В плаще. — А-а. Хрен его знает. Что-то на «Х». Они рассмеялись. Джон обернулся раньше, чем успел себя остановить. — Может, заткнётесь? Подростки замерли. Один из них всё ещё держал стакан с газировкой у рта, второй уставился на него с открытым, глупым недоумением. Смех оборвался слишком резко, и от этого вокруг будто стало тише. Не на всей площади — только здесь, рядом с палаткой, в маленьком круге света под мокрым тентом. — Чего? — спросил один из мальчишек, уже не так уверенно. Джон сделал шаг ближе. — Я сказал: заткнитесь. На этот раз на него посмотрели не только они. Женщина за прилавком подняла голову. Мужчина с ребёнком обернулся. Кто-то сбоку перестал жевать. Несколько случайных взглядов скользнули по его лицу — недовольных, настороженных, слишком внимательных. Этого хватило. Джон резко отвернулся и пошёл прочь. Шаг сразу стал быстрее. За спиной кто-то пробормотал что-то вроде "псих какой-то ", потом снова заиграла музыка, зашуршали пакеты, заговорили люди. Праздник быстро сомкнулся за ним, будто ничего и не произошло. Дом встретил его тишиной. Джон не стал включать свет, прошёл в комнату и сел на диван прямо в темноте. В окне отражалось бледное пятно его лица, но рассмотреть его толком было невозможно. Где-то на кухне снова капал кран. Он закрыл глаза. В памяти вспыхнули прожекторы. Сцена. Сотни камер. Толпа, которая скандировала имя так слаженно, будто заранее репетировала. Лица сливались в одно большое пятно, голоса — в один гул. Он стоял в центре этого гула и улыбался так, как от него ждали. Странно, но сами люди почти не вспоминались. Ни отдельные лица, ни руки, тянущиеся к ограждениям, ни глаза в первых рядах. Только свет, шум и ощущение, что всё это принадлежит ему. Джон открыл глаза. Комната осталась прежней. Тусклый свет с улицы лежал на стене, кран на кухне продолжал капать, куртка валялась на спинке стула. Он сидел неподвижно, пока темнота вокруг не стала совсем плотной. Уснуть в ту ночь не получилось.