Просто Джон

***

В воскресенье он возвращался из магазина, когда услышал голос: — Мистер Джон! Он машинально обернулся. На другой стороне улицы стоял мальчишка лет одиннадцати — худой, лохматый, с велосипедом, который явно пережил не одно поколение владельцев. Кажется, они уже несколько раз сталкивались возле дома. — Вы опять купили один и тот же хлеб. Джон посмотрел на пакет в своей руке, потом на мальчика. — И что? — Ничего, — тот пожал плечами. — Просто странно. — Почему? — Потому что вы всегда покупаете одно и то же. Они помолчали. — А ты следишь за тем, что я покупаю? — Нет. — Тогда откуда знаешь? — Я всё замечаю. После этого заявления мальчишка выглядел настолько довольным собой, что Джон неожиданно усмехнулся. Мальчик сразу это заметил. — Вот. Так лучше. — Что лучше? — Когда вы не выглядите так, будто хотите кого-нибудь убить. Улыбка исчезла. Мальчик нахмурился. — Ой. — Что? — Ничего. — Говори. — Да нет, просто... — он замялся, но всё-таки договорил: — Вы иногда правда так выглядите. Джон посмотрел на него внимательнее. Не то чтобы он был не прав. Джон действительно был бы не против вернуть себе способность плавить людей одним только взглядом. — Как тебя зовут? — внезапно, вопрос сам пришёл на ум Джону. — Этан. — И ты всегда говоришь людям всё, что думаешь? — Обычно да. — Плохая привычка. — Мама говорит то же самое. Этан снова улыбнулся, легко и без всякого страха. Потом поставил одну ногу на педаль, но не уехал. — А вы откуда приехали? Вопрос прозвучал внезапно, хотя в нём не было ничего опасного. — Издалека. — Это не ответ. — Другого у меня нет. Этан недовольно скривился, но спорить не стал. Несколько секунд он смотрел на Джона так, будто выбирал следующий вопрос из целого списка. — А кем вы хотели стать в детстве? Джон замер. Мимо проехала машина, шины прошуршали по мокрому асфальту. Где-то хлопнула дверь подъезда. Этан ждал, держась за руль велосипеда, и, кажется, не понимал, что спросил что-то странное. Перед глазами вспыхнули белые стены. Стол. Камеры. Голоса за стеклом. Комната с игрушками, которые никто не выбирал для него по-настоящему. — Не знаю, — сказал Джон. Этан моргнул. — Как это? — Просто не знаю. — Совсем? — Совсем. — устало выдохнул он. Но почему то не спешил уйти. Мальчик задумался. Будто пытался решить задачку, в которой не хватало условия. — Это грустно, — наконец сказал он. Джон ничего не ответил. К счастью, сам Этан уже потерял интерес к теме. Через несколько секунд он рассказывал что-то про велосипед, который собирался починить самостоятельно, потом перескочил на школьного учителя, которого ненавидел весь класс, а затем начал объяснять, почему старые фильмы намного лучше новых. Джон почти не слушал. Он отвечал односложно, кивал в нужных местах, иногда задавал вопросы, но внутри всё ещё звучало одно и то же: «А кем вы хотели стать в детстве?» Вопрос был до смешного простым. Настолько обычным, что от него почему-то становилось тесно в груди. Другой человек, наверное, ответил бы сразу, даже не задумываясь. Назвал бы какую-нибудь глупость, улыбнулся, вспомнил старую мечту, над которой теперь можно посмеяться. У Джона не было даже этого. Ни смешной мечты, ни глупой, ни стыдной. Пустое место там, где у людей обычно что-то лежит. Когда Этан наконец уехал на своём скрипящем велосипеде, Джон ещё несколько минут стоял возле подъезда. Вечерний ветер шевелил ветви деревьев, где-то лаяла собака, за окнами начинали загораться лампы. Всё вокруг было спокойно и почти безразлично к нему. От этого спокойствия почему-то хотелось отступить на шаг, хотя отступать было некуда. Дома он не включил телевизор и не взял телефон. Просто сел у окна в темноте и долго смотрел на улицу, пока стекло не начало отражать его собственное лицо. Воспоминания пришли не сразу. Сначала — обрывками: белый свет ламп, гладкий пол, голоса за стеклом. Потом чётче. Маленькая комната. Стол. Несколько игрушек, слишком аккуратно разложенных, чтобы ими действительно играли. Книги, которые давали не потому, что ребёнку могло быть интересно, а потому, что за ним наблюдали. Через окно он однажды видел детей на улице. Самых обычных. Они бегали по траве, падали, толкались, смеялись, спорили о правилах какой-то бессмысленной игры. В этом не было ни цели, ни пользы, ни тренировки. Никто не оценивал их движения, не записывал реакцию, не стоял за стеклом с холодным вниманием. Они просто шумели и были там, снаружи. Тогда он очень захотел оказаться среди них. Всего на несколько минут… Желание показалось таким слабым и постыдным, что он тут же задавил его, как давят насекомое на белой плитке. Но теперь оно вернулось — неожиданно живое, почти нетронутое временем. И вместе с ним вернулся мальчик по другую сторону стекла. Не проект. Не будущий символ. Просто ребёнок, который смотрел на чужую игру и не понимал, почему весь мир происходит без него. За окном окончательно стемнело. Огни в соседних домах постепенно гасли, люди ложились спать, а Джон всё сидел неподвижно, чувствуя, как внутри медленно поднимается что-то тяжёлое и незнакомое. Всю жизнь он умел находить виноватых. Vought. Люди. Бутчер. Весь мир сразу. Это было привычно, почти удобно. Но сейчас мысль пришла иначе. Что, если никто не украл у него жизнь? Что, если её ему просто никогда не дали? Следующие недели прошли почти незаметно. Работа, дом, чай у миссис Келли, случайные встречи с Этаном возле подъезда. Дни не запоминались по отдельности, но складывались во что-то странно устойчивое. Он всё ещё вздрагивал от резких звуков, всё ещё замечал незнакомые лица, всё ещё иногда просыпался среди ночи с сухим горлом и готовностью бежать. Но всё реже проверял новости по несколько раз в день. Всё реже смотрел на полицейские машины так, будто они приехали за ним. Всё реже просчитывал, как быстро сможет исчезнуть из города, если понадобится. И однажды вечером, сидя на лавочке возле дома, Джон понял, что давно не думал о побеге всерьёз. Мысль была неприятной не из-за страха. Страх как раз был понятен. Неприятным было другое: какая-то часть его, осторожная и трусливая, уже начала верить, что здесь можно остаться. Он не успел решить, злиться на это или нет, потому что во двор въехал Этан на своём велосипеде. Тормоза жалобно скрипнули, мальчик спрыгнул на асфальт и сразу заявил: — У меня вопрос. — Это никогда не звучит обнадёживающе. — Ты счастлив? Джон медленно повернул голову. — Что? — Счастлив, — терпеливо повторил Этан. — Ну, вообще. — Откуда такие вопросы? — Нам в школе задали сочинение. — И при чём тут я? — Я всех спрашиваю. Джон посмотрел на него, потом на улицу. В окнах напротив горел тёплый свет, кто-то закрывал шторы, где-то гремела посуда. Обычный вечер. Ничего, что требовало бы таких вопросов. — Нет, — сказал он. Этан нахмурился. — Почему? — Потому что жизнь так не работает. — Работает. — Нет. — Работает. — Нет. — Работает. Они несколько секунд смотрели друг на друга, пока Этан не рассмеялся. — Ты очень странный. — Мне уже говорили. Мальчик покачал велосипед из стороны в сторону, будто собирался уехать, но вместо этого спросил: — А ты когда-нибудь был счастлив? На этот раз Джон не ответил сразу. Вопрос не был опасным. Не должен был быть. Но он всё равно попал куда-то глубже, чем следовало. Перед глазами мелькнули сцены, которые раньше легко можно было принять за ответ: толпы, аплодисменты, камеры, полёты над городом, вспышки света, лица, поднятые вверх. Победы. Власть. Восхищение. Ни одно воспоминание не удержалось. Счастье, если оно вообще было, должно было ощущаться иначе. Тише, наверное. Не как ревущая толпа, не как чужой страх, не как доказательство, что он сильнее всех. Но другого примера у него не находилось. — Не знаю, — сказал Джон. Этан удивился искренне. — Как можно не знать? Джон усмехнулся, но без веселья. — Оказывается, можно. — А если подумать? Он подумал. Не потому, что хотел отвечать мальчишке, а потому, что вопрос уже зацепился. Всю жизнь он к чему-то тянулся: к любви, к признанию, к семье, к власти, к тому, чтобы его видели и не смели отворачиваться. Всё это было похоже на бег, который нельзя остановить. Только теперь, сидя на обычной лавочке у обычного дома, он вдруг не мог понять, куда именно бежал. — Наверное, я никогда об этом не думал, — сказал он наконец. Этан кивнул так, будто ответ был вполне нормальным, вскочил на велосипед и поправил рюкзак. — Ладно. Мне домой. — И это всё? — Ага. — Ты задаёшь странные вопросы. — Зато интересные. — посмеялся мальчик на последок, — И завтра я мы продолжим! Он оттолкнулся от земли и покатил по улице. Через несколько секунд велосипед скрылся за углом, оставив после себя только короткий скрип цепи. Джон остался на лавочке. Сумерки сгущались, в окнах загорался свет, где-то неподалёку кто-то готовил ужин, кто-то смотрел телевизор, кто-то ругался, кто-то смеялся. Всё это сливалось в тихий вечерний шум, от которого раньше хотелось бы закрыться. Теперь он просто сидел и слушал. Мысль о счастье не исчезла. Она не стала яснее, не превратилась в ответ, не принесла облегчения. Просто осталась рядом — непривычная, неловкая, почти чужая. Может быть, дело было не в славе. Не в силе. Не в том, чтобы стоять над всеми и ждать, когда они поднимут головы. Может быть, дело было в таких вечерах? В разговоре на лавочке. В тёплом свете чужих окон. В нескольких минутах, когда никто ничего от него не требовал и ему самому не нужно было ничего доказывать. Он почти сразу отогнал эту мысль.