Heiresses of Ash and Roses

[ 298 г. от З.Э. Королевская Гавань. Галерея у Тронного зала. Вечер. ] Поллиана не пошла в чертог сразу вслед за королём. Ей душно было среди этой внезапной, неуместной лордской радости, от которой по коридорам уже разносился гул голосов. Она свернула в крытую галерею, надеясь перевести дух, и именно там, у высоких стрельчатых окон, выходящих на Черноводную, увидела братьев Тирелл. Они шли быстро. Гарлан, всё ещё бледный, придерживал левой рукой раненую правую, висевшую на перевязи. Его широкий шаг казался непривычно рваным. Лорас шёл чуть впереди, почти плечом к плечу, и что-то яростно, едва шевеля губами, выговаривал брату. Поллиана замерла посреди коридора, бессознательно выпрямив спину. Внутри неё, вопреки всему ужасу сегодняшнего дня, на секунду робко звякнуло то самое, прежнее, девичье. Она сделала полшага вперёд, готовая окликнуть его, спросить, что происходит. Гарлан прошёл мимо. Он даже головы не повернул. Не то что взгляда — ни единого движения ресниц в её сторону не дрогнуло. Его красивые, обычно мягкие губы были сжаты в прямую, жёсткую линию, а глаза, потемневшие от какого-то глухого, давящего напряжения, были намертво прикованы к серым каменным плитам под ногами. Он слушал Лораса. Только Лораса. Мир вокруг него сузился до размеров Хайгардена и той беды, в которую вляпалась его семья. Шорох их плащей затих за поворотом, оставив Поллиану стоять в полумраке галереи. Обида полоснула по сердцу — резко, до глухой, злой боли в груди. Поллиана стиснула зубы, чувствуя, как к горлу подступает горячая, упрямая таргариеновская ярость, смешанная с горьким разочарованием. Ну конечно. Была только Аксария — его плоть и кровь, его безумная, неприкосновенная сестра, ради которой он сейчас готов был пойти против всего малого совета. Он снова принадлежал ей. Поллиана вошла в чертог, высоко подняв голову, пряча уязвленную гордость за маской королевского высокомерия. Большой зал уже гудел. Лорды, обрадованные ранним началом пиршества, вовсю стучали кубками, требуя дичи и вина, совершенно не замечая натянутой, как тетива, атмосферы за главным столом. Визерис сидел на своем месте, бледный и притихший, едва прикасаясь к кубку с разбавленным вином. Алисента сидела по правую руку от него, прямая, как струна, её пальцы то и дело судорожно перебирали складки зеленого платья. Поллиана прошла к своему месту, но её взгляд против воли скользнул в самый конец зала — туда, куда падал густой полумрак и откуда пахло сыростью от недалеких псарен. Там, на грубой дубовой скамье для младших егерей и оруженосцев, сидели они. Эйгон и Аксария. Кузен выглядел жалко: он то и дело прикладывался к тяжелой глиняной кружке, пытаясь залить охвативший его ужас, но руки его заметно тряслись. Аксария сидела рядом, не шевелясь, словно каменное изваяние. На её испачканное синее платье никто из веселящихся лордов не обращал внимания, но для Поллианы эта пара в углу зала выглядела как живое напоминание о том, что во дворе Красного Замка только что пролилась драконья кровь. Она перевела взгляд на стол Тиреллов. Оленна сидела с невозмутимым видом, о чем-то тихо переговариваясь с Лорасом, а Гарлан, занявший свое место чуть поодаль, так ни разу и не посмотрел в сторону королевского возвышения. Он сидел, хмуро глядя в свою тарелку, отрезанный от всего мира своей глухой тревогой о сестре. Поллиана подошла к королевскому столу и почти упала на тяжелое резное кресло рядом с Эйрионом, даже не заботясь о том, насколько грациозно это выглядело со стороны. Юбки её темного платья с глухим шелестом осели на деревянный настил. Внутри неё все еще горела злая, горькая обида на Гарлана, но страх и любопытство перед тем, что произошло в лесу, перевешивали все остальное. Она наклонилась к кузену, едва не касаясь плечом его камзола, и тихо, но требовательно процедила: — Что они сделали, Эйрион? Эйрион даже не повернул к ней головы. Он лениво крутил в пальцах серебряный кубок, наблюдая, как на дне плещется густое дорнийское вино, и на его красивых губах играла едва заметная, скользкая ухмылка. Он выдержал паузу, смакуя её нетерпение, и только потом соизволил скользнуть по ней своим ленивым, фиалковым взглядом. — Я тоже скучал по тебе, Поллиана, — бархатным, издевательским тоном протянул он. — С возвращением меня в нашу тихую, благословенную гавань. Поллиана смерила его таким тяжелым, леденящим взглядом, что любой другой на его месте уже прикусил бы язык. Эйрион хмыкнул, оценив её ярость, и снова перевел взгляд на кубок. Когда он заговорил, его голос стал тише, но в нем отчетливо прорезался ядовитый, насмешливый тон человека, который искренне наслаждался чужим крахом. — Наша прелестная просторская роза решила поиграть в охотницу, — коротко и емко выдавил он, кривя рот в улыбке. — Эйгон, этот гений мысли, вложил в её нежные ручки лук. И надо же такому случиться: леди Аксария так целилась в дерево, что пробила бедро нашему дорогому дяде Деймону. Наш Порочный Принц едва не отправился к праотцам из-за девчонки, которая, кажется, впервые в жизни увидела тетиву. Он поднял глаза, бросая короткий, насмешливый взгляд в самый конец зала, где Аксария сидела неподвижно, как статуя. — Отец в слезах и соплях. Мать трясет так, что с неё скоро посыплется позолота. А Хайгарден... ну, ты сама видела. Прекрасный вечер, не находишь? Поллиана замерла, пытаясь уложить в голове услышанное. Слова Эйриона падали на душу тяжелыми каплями расплавленного свинца. Она слишком хорошо знала, как Таргариены карают за королевскую кровь. — Что с ней будет?.. — сорвалось с губ Поллианы прежде, чем она успела вернуть на лицо холодную маску. Голос её едва заметно дрогнул, а взгляд сам собой метнулся в темный угол зала, где синева хайгарденского платья Аксарии казалась грязным пятном. Эйрион коротко, сухо усмехнулся. В его фиалковых глазах промелькнуло разочарование, смешанное с привычной ядовитой скукой. Он повернулся к ней всем корпусом, опершись локтем о стол. — А тебе какое дело? — выплюнул он, прищурившись. — Ей бы голову с плеч за такое, да дядя её слишком богат, а Визерис слишком слаб. Поллиана резко повернула к нему голову, и в её глазах вспыхнул опасный, темный огонь. — Эйрион. Ухмылка сползла с его лица, сменившись угрюмым, недовольным выражением. Он шумно выдохнул, крутанул кубок в ладони и раздраженно бросил: — После пира они оба пойдут к Рейгару. Там всё и решится. Наш праведный старший брат будет изображать из себя верховного судью. С этими словами Эйрион демонстративно отвернулся от нее, прикладываясь к вину и давая понять, что разговор окончен. Его плечо сделалось каменным, закрывая от неё остальной королевский стол. Поллиана осталась сидеть неподвижно. Она смотрела в спину кузену, чувствуя, как праздничный шум чертога — звон посуды, пьяный хохот штормовых лордов, крики слуг — отдаляется, превращаясь в бессмысленный белый шум. Шум в чертоге нарастал, переходя в ту оглушительную, сытую стадию вестеросского пира, когда лорды перестают замечать что-либо, кроме кубков и жирных блюд. Слуги едва успевали разносить огромные блюда с запеченными кабанами, истекающими жиром, и бочонки с крепким бордоским. Смех штормовых рыцарей гремел под сводами, мешаясь со звоном посуды. Никому не было дела до бледного короля и до того, что на самом краю зала, у самых дверей, ведущих к псареным дворам, сидели двое отверженных. Внезапно у тяжелых дверей в конце зала возникло движение. Гарлан Тирелл, обойдя боковые галереи, быстрым шагом направился прямо к скамье, где сидела его сестра. Его левая рука все еще лежала на перевязи, но шел он с такой решимостью, что слуги с подносами испуганно шарахались в стороны. — Назад, сир Гарлан, — твердо произнес один из стражников, не опуская оружия. — Леди Аксарии запрещено общаться с кем-либо до окончания пира. Лицо Гарлана полыхнуло опасным, багровым румянцем. Обида, страх за сестру и тирелловская гордость, которую сегодня весь день втаптывали в грязь Красного Замка, требовали выхода. Он подался вперед, едва не упираясь грудью в сталь наконечников. — Вы что, издеваетесь? — его голос, хоть он и пытался говорить тише, прозвучал как удар хлыста. — Кто она, по-вашему? Государственная преступница? Пленница в кандалах? С каких пор рыцарю запрещено подойти к собственной сестре?! — Приказ принца Деймона, — бесстрастно отчеканил второй стражник, глядя прямо перед собой. — Никого не пускать. Особенно южан. Гарлан коротко, бешено хмыкнул, и в его глазах мелькнула злая, леденящая усмешка человека, который слишком хорошо знал, с кем имеет дело. — То-то вы не знаете вашего Деймона, — процедил он, понизив голос до опасного шепота. — Думаете, эти приказы защищают короля? Деймон Таргариен просто развлекается, пока вы тут стоите и послушно щелкаете зубами по его указке. Уберите копья. Стражники не шелохнулись, но их пальцы крепче сжали древки. Атмосфера в углу зала накалилась так, что еще секунда — и пролилась бы новая кровь. — Гарлан. Этот тихий, хрупкий голос заставил рыцаря осечься. Аксария медленно встала со своего места. Её синее платье, испачканное лесной грязью, с глухим шорохом расправилось. Она сделала два шага вперед, останавливаясь прямо за спинами золотых плащей, и посмотрела на брата. — Гарлан, не надо, — тихо, но отчетливо произнесла она, качнув головой. — Оставь их. Они выполняют приказ. Иди к бабушке. Скоро всё закончится. Гарлан встретился с ней взглядом, тяжело дыша сквозь сжатые зубы. Сила, с которой Аксария удерживала себя в руках, подействовала на него отрезвляюще. Он медленно опустил левую руку, так и не коснувшуюся эфеса, еще раз смерил яростным взглядом стражников и, круто развернувшись на каблуках, зашагал прочь, растворяясь в шумной толпе лордов. Эйгон хмыкнул сзади — коротко, сухо и так ядовито, что Аксария кожей почувствовала этот звук. Он сидел, низко опустив голову, и крутил в пальцах пустую глиняную кружку, по дну которой размазался липкий осадок дешевого эля. На его губах блуждала пьяная, нехорошая усмешка. — «Скоро всё закончится»… — тихо, передразнивая её тон, пробормотал принц, даже не глядя в её сторону. — Ну надо же, какая святая покорность. — Замолчи, Эйгон, — выдохнула Аксария, даже не повернув к нему головы. Её голос был едва слышен за грохотом лордских кубков, но в этой тихой просьбе сквозила такая беспросветная, мертвая усталость, что принц осекся. — Просто замолчи. Хватит. Они сидели на этой жесткой, позорной скамье плечом к плечу, почти касаясь друг друга рукавами испорченной одежды. Гул зала накатывал на них волнами: где-то в центре Баратеоны затянули пьяную песню, слуги с грохотом швыряли на столы новые подносы с дичью, а здесь, у сырых стен, время словно застыло в ядовитом, густом тумане. Эйгон крутил в пальцах кружку. Его дыхание было тяжелым, пахнущим кислым вином. — Прости, — вдруг тихо, надтреснуто произнес Эйгон. Это слово далось ему с трудом, оно прозвучало непривычно, чуждо для королевского сына. Он даже не посмотрел на неё — так и остался сидеть, сгорбившись, уставившись в доски стола. Принц ведь не был дураком. За своей напускной ухмылкой и вечным пьяным шутовством он прекрасно видел всю расстановку фигур на доске. Он понимал, что Визерис будет рвать и метать, Алисента изойдет на крик, а Рейгар заставит его отработать каждый вдох. Король поорет, назовет его никчемным идиотом, матушка прольет потоки слез, но его кровь останется неприкосновенной. А вот Аксария… Эйгон скользнул по ней коротким, потемневшим взглядом. Она не обладала привилегией королевской семьи. В её жилах не текла кровь Старой Валирии. Для малого совета она была лишь просторской леди, девчонкой из Хайгардена, чья рука дрогнула и едва не убила брата короля. Если Тайвину Ланнистеру или Деймону понадобится козел отпущения, чтобы продавить Простор по золоту или землям, её отдадут не задумываясь. И никакой Мейс Тирелл со своим богатством не выкупит её голову, если драконы решат проявить жесткость. — Я не должен был давать тебе этот лук, — глухо добавил Эйгон, и его пальцы судорожно сжали глиняные края кружки. Аксария просто кивнула. Спокойно, без единой слезы или вздоха, словно эта ледяная обреченность наконец-то укрыла её с головой, избавив от необходимости бояться. Вся паника, которая колотила её в шатре, выгорела дотла. Ей стало кристально, пугающе безразлично, что с ней сделают. — Думаешь, меня сошлют обратно в Хайгарден? — тихо спросила она, и её голос прозвучал ровно, будто она рассуждала о погоде над Черноводной, а не о собственной сломанной жизни. — Запрут в Девичьей башне под присмотром септ... или выдадут замуж за какого-нибудь престарелого лорда на Медвежьем острове, чтобы глаза не мозолила? Эйгон тяжело вздохнул, уставившись в свою кружку. Хмель окончательно выветрился, оставив после себя только серую, липкую жалость к девчонке, которую он сам же и подставил. Он принялся раздумывать, хмуря брови и подбирая слова — нерешительно, непривычно мягко для самого себя. — В Хайгарден — это было бы слишком милосердно для моего дяди, — глухо отозвался принц, кривя губы. — Визерис сейчас в паранойе. Обратно тебя не отпустят. Оленна будет зубами вырывать твою свободу, но... Тебя могут заставить принять обет. Или сослать в Старомест, без права когда-либо увидеть солнце за пределами стен. Аксария медленно кивала, принимая каждое его слово. Глаза её оставались сухими и стеклянными. Она перебирала эти варианты в голове, словно бусины на четках. Молчаливые Сестры. Старомест. Пожизненное заключение в глуши. После вольного, цветущего Простора это была смерть, просто медленная и удушливая. Но она не дрогнула. — Пусть так, — едва слышно прошептала она. И в этот момент тяжелый гул за столами егерей оборвался. Золотые плащи у дверей синхронно выпрямились, и кованые щиты с глухим стуком расступились в стороны, открывая проход. В полумрак галереи шагнул сир Артур Дейн, а за его спиной показался высокий силуэт наследного принца. Рейгар стоял на пороге — без лат, в простом темном камзоле, но его лицо казалось бледной маской из камня. Серебряные волосы были убраны назад, фиалковый взгляд был абсолютно непроницаем. Пир для него закончился, пришло время суда. Рейгар не стал подходить ближе и не произнес ни слова. Он просто посмотрел прямо на Эйгона и Аксарию и коротким, тяжелым кивком указал им на выход из чертога. Время вышло. ——— Покои наследного принца встретили их полумраком, тяжелыми портьерами из черного бархата и густым запахом воска. Здесь не было кричащей роскоши, какую любил Эйгон, или дорнийской пестроты — всё строго, чинно, по-драконьи: темное дерево, высокие книжные полки и огромное стрельчатое окно, за которым чернела бездна Черноводной. На массивном столе горели лишь три свечи в серебряном подсвечнике, бросая длинные, уродливые тени на каменные стены. Рейгар сидел в глубоком кресле, откинув голову на кожаную спинку. Он выглядел смертельно уставшим — под глазами залегли темные круги, ворот черного камзола был расстегнут, словно принцу не хватало воздуха. Но в этой усталости не было слабости; он оставался собранным, как полководец перед решающей битвой. Эйгон и Аксария стояли перед ним. Тяжелый, изнурительный разговор о роли младшего принца в этой лесной катастрофе уже подошел к концу. Все оправдания были высказаны, все глупости признаны. Рейгар медленно поднял руку и с силой потер переносицу, закрыв глаза. В тишине покоев было слышно только, как потрескивает фитиль одной из свечей. Наконец он опустил ладонь и посмотрел на брата — взгляд его фиалковых глаз был тяжелым, как свинец. — Тут я бессилен, — тихо, но отчетливо произнес Рейгар, вынося свой вердикт. Голос его звучал глухо от напряжения. — Я могу сгладить углы перед малым советом, Эйгон, но ты точно будешь говорить об этом с отцом. Сам. Эйгон, который за всё время пути сюда не проронил ни слова, лишь покорно и обреченно кивнул. — Да, — сипло выдавил он. — Я знаю. — Отец в бешенстве, — продолжил Рейгар, и на его бледном лице проступила горькая складка. — Скорее всего, он лишит тебя денег, запретит покидать Красный Замок до конца года и заставит трижды в день молиться Семерым под присмотром верховного септона. Но ты — принц крови. Голову он тебе не срубит. А теперь уходи к матери. Она с ума сходит в своих покоях. Рейгар поднял взгляд на двоих золотых плащей, застывших у тяжелых дубовых дверей. — Проводите принца к королеве. Один из гвардейцев коротко поклонился и сделал шаг вперед, открывая дверь перед Эйгоном. Младший брат бросил быстрый, полный растерянности и немой жалости взгляд на Аксарию, но та даже не пошевелилась, продолжая смотреть в пол. Опустив плечи, Эйгон вышел, и тяжелая дверь за ним закрылась. В покоях повисла звенящая, мертвая тишина. Рейгар медленно перевел взгляд на Аксарию — она стояла перед ним, бледная, застывшая, в своем испачканном синем платье, похожая на сломанную куклу. Наследный принц внимательно всмотрелся в её профиль, а затем снова повернулся к оставшимся у дверей стражникам. — Остальные тоже, — негромко, но властно произнес он. — Выйдите все. Золотые плащи на секунду переглянулись. Оставлять наследника престола наедине с девчонкой, которая несколько часов назад едва не убила Порочного Принца, шло вразрез со всеми уставами гвардии. Но авторитет Рейгара был непререкаем. Стражники синхронно склонили головы в шлемах и молча вышли, плотно притворив за собой тяжелые створки дверей. Когда тяжелые двери со щелчком захлопнулись, отрезая их от остального замка, Аксария словно лишилась последней опоры. Плечи её судорожно дернулись, она резко, со всхлипом втянула в себя воздух и еще сильнее сжалась, будто пытаясь стать как можно меньше, раствориться в темноте бархатных портьер. Безмолвное присутствие Рейгара — самого правильного, самого справедливого и оттого самого страшного из Таргариенов — давило на неё физически. Наследный принц не шелохнулся. Он продолжал сидеть в своем глубоком кресле, наблюдая за её тихой паникой без ярости, но с той мудрой, проницательной жалостью, от которой Аксарии захотелось выть. — Присядь, леди Аксария, — тихо произнес он, указав на резной стул напротив. Видя, что она не сдвинулась с места, он едва заметно вздохнул. — Какие бы страшные казни ты ни рисовала сейчас в своей голове… знай, что все они точно были в мыслях у Деймона. Это правда. Он пообещал скормить тебя своим псам, а Хайгарден сжечь до основания. И в тот момент это было чистой правдой. Каждое его слово. Рейгар сделал паузу, давая ей возможность вслушаться в его ровный, размеренный голос. — Но тебя не казнят. Плахи не будет, Аксария, успокойся. Ни король, ни малый совет не пойдут на открытую войну с Хайгарденом из-за пролитой крови, пока Деймон жив. Аксария резко, мелко закивала, ловя каждое его слово, словно соломинку. Губы её дрожали. — Всерьез все думают о твоем возвращении, — продолжил Рейгар, и его фиалковый взгляд стал жестче. — Но не в Хайгарден. Твоя бабушка будет настаивать на Староместе. Монастырь под покровительством праведных септ, где ты проведешь ближайшие годы, молясь о здравии принца. Отец, скорее всего, согласится. Тайвин Ланнистер потребует огромную контрибуцию золотом в пользу короны, и твоему отцу придется её выплатить. Возможно… — принц нахмурился, прикидывая в уме другие чаши весов, — тебя лишат права на любое наследство и обручат с кем-то на Далеком Севере, когда всё утихнет. Чтобы ты никогда больше не возвращалась к королевскому двору. Аксария снова быстро-быстро кивнула. Старомест. Монастырь. Север. Ей было плевать, лишь бы этот кошмар прекратился, лишь бы стены не пахли кровью Деймона. Рейгар медленно поднялся с кресла. Он подошел к столу, оперся о темное дерево ладонями и посмотрел на нее сверху вниз — прямо, пронзительно, так, словно хотел заглянуть в самые потаенные уголки её души. — Я знаю тебя, Аксария, — негромко сказал он, и в его голосе прорезались опасные, истинно драконьи нотки. — Ты благородная леди Простора. Ты росла среди цветов и кодексов чести. И я знаю, что ты никогда не подняла бы лук на принца крови умышленно. Ты бы не сделала этого. Если бы была в своем уме. Он наклонил голову, пытаясь поймать её блуждающий, испуганный взгляд. — Скажи мне правду, Аксария. Здесь нет стражи, нет твоей бабушки и нет Тайвина. Мой дядя Деймон — не самый приятный человек в Семи Королевствах, и у многих есть причины желать ему смерти. Но стрелять в него посреди королевской охоты... Аксария судорожно глотнула воздух, и этот звук окончательно надломил её. Плечи её затряслись, а из глаз, которые до этого казались стеклянными, брызнули горячие, крупные слезы, мгновенно оставляя влажные дорожки на бледных, испачканных золой щеках. Весь этот кристальный холод, который она так отчаянно напускала на себя во дворе и в чертоге, осыпался грязными осколками. Ей было страшно. Так страшно, как не бывает даже перед лицом самой лютой смерти, потому что сейчас решалась не просто участь её тела — решалась судьба всего, что она любила. Рейгар продолжал стоять перед ней, высокий, темный, не шевелясь и не делая попыток перебить её безмолвную истерику. Он ждал. — Деймон… — наконец выдавила она сквозь глухие, рваные рыдания, и её пальцы судорожно вцепились в ткань платья на груди, будто ей физически не хватало кислорода. — Мы… мы нашли общий язык с ним, принц Рейгар. Клянусь вам всеми богами, старыми и новыми, я не хотела убивать его! Я не желала ему смерти! Рейгар медленно и тяжело кивнул. Его фиалковые глаза на секунду подернулись какой-то давней, меланхоличной тенью. Он заложил руки за спину. — Я слышал, — негромко произнес наследный принц, и его голос в полумраке покоев прозвучал почти сочувственно. — И я видел. Тот венок… О нем шептался весь замок, Аксария. Между вами действительно была некая… — Дело не только в венке, — Аксария покачала коленями, её голос сорвался на глухой, испуганный шепот. Она ломалась прямо на его глазах, теряя последние остатки хайгарденской спеси. Рейгар нахмурился, видя, как девчонка едва держится на ногах от изнурения и паники. Он отступил на шаг и указал ладонью на невысокое кресло, обитое темной кожей, стоявшее у камина. — Успокойся, — мягко, но властно приказал он. — Сядь, леди Аксария. В ногах правды нет. Она послушно, словно лишенная собственной воли, сделала два неверных шага и почти упала в кресло, сжавшись в углу и спрятав лицо в ладонях. Плечи её все еще вздрагивали, но плач постепенно переходил в судорожное, частое дыхание. Наконец она отняла руки от лица и подняла на Рейгара свои огромные, полные слез и застывшего ужаса глаза. — Тот вепрь… — выдохнула она, качнув головой. — Деймон… он не помог мне с ним, принц. Он просто стоял и смотрел. Рейгар замер посреди комнаты. Его брови сошлись у переносицы, образуя глубокую, жесткую складку. Это было первое противоречие в той гладкой, мейстерской лжи, которую ему скормили егери во дворе Красного Замка. — Вы сказали, что принц Деймон прибыл на поляну уже после того, как зверь был убит, — Рейгар подался вперед, упираясь ладонями в край своего тяжелого письменного стола. — Что он лишь застал тебя с кинжалом в руках. Аксария быстро, лихорадочно кивнула, утирая слезы рукавом, на котором все еще темнели пятна лесной грязи. — Да, я сказала это… Но это ложь. Деймон был там. Он видел, как эта тварь неслась на меня. И он… он ничего не сделал. Он хотел посмотреть, справлюсь ли я. Рейгар слушал её, и его лицо становилось все более мрачным. Он слишком хорошо знал своего дядю. Порочный Принц обожал подобные жестокие игры — игры на грани жизни и смерти, где чужой страх служил ему лучшим вином. — Вы стреляли в него из мести, леди Аксария? — тихо, с нарастающим напряжением спросил Рейгар, пытаясь восстановить картину тех секунд. — Из обиды за то, что он оставил тебя без защиты? — Нет! — Аксария резко, яростно замотала нечесаной головой, так что серебряные шпильки посыпались на ковер. — Нет, принц Рейгар, нет! Тогда… когда всё закончилось, я набросилась на него. Мой разум помутился, я не знала, что творю, от ужаса и злости. Я кричала, я била его кулаками в грудь, я была вне себя. Но даже тогда… даже в самом жутком безумии я бы никогда не подняла на него оружие. Я отдаю отчет своим действиям, я не сумасшедшая! Она подалась вперед, едва не падая из кресла, протягивая к нему дрожащие руки, словно умоляя о вере. — Стрела сорвалась случайно. Мои пальцы… они занемели от тетивы. Я споткнулась о корень. Я не целилась в Деймона, клянусь вам! Это был несчастный случай! Рейгар внимательно всматривался в её лицо. В его жилах текла та же бурная, непредсказуемая кровь, что и в жилах Деймона, но он обладал редким даром — он умел отличать ложь, рожденную заговором, от правды, рожденной чистым, человеческим отчаянием. Аксария не лгала. Её ужас был слишком осязаем, слишком искренен. Она действительно не хотела убивать Порочного Принца. Принц тяжело вздохнул и отошел к окну, устремив взгляд на далекие огни кораблей в гавани. — Я верю тебе, Аксария, — негромко произнес он, и от этих слов у неё в груди словно отпустило тяжелый обруч. — Но беда в том, что для малого совета и для моего отца твоя правда не имеет значения. Имеет значение только факт: стрела Хайгардена ранила дракона. Аксария опустила голову. Слезы больше не текли, оставив лишь пекущее чувство в глазах и полную, абсолютную пустоту внутри. Она понимала всё. Пазл придворных интриг сложился перед ней во всей своей уродливой наготе. — Я осознаю, в каком я положении, принц, — тихо, со звенящим смирением произнесла она. — Я всё понимаю. Я совершила глупость, за которую теперь должен платить мой дом. И я… я готова платить. Она подняла на него решительный, хоть и измученный взгляд. — Я разорвала все связи с Поллианой. Я больше никогда не подойду к ней, чтобы не навлекать на принцессу тень измены. Я разорвала связи с принцем Деймоном. Если есть наказание, кроме плахи… если король сохранит мне жизнь, я согласна на всё. Старомест, Молчаливые Сестры, ссылка на край света — мне всё равно. Только защитите Гарлана и Лораса от этого позора. Рейгар повернулся от окна и долго, молча смотрел на неё, взвешивая её слова на весах своей королевской совести. Он глухо, тяжело выдохнул. Весь этот груз чужих тайн, королевской паранойи и девичьих слез, казалось, лег на его плечи осязаемой ношей. Он медленно подошел к креслу, в котором сжалась Аксария, и остановился рядом. В его движении не было угрозы — только спокойная, умиротворяющая сила. Он мягко положил ладонь на её плечо, заставляя её замереть и перестать дрожать. — Тише, леди Аксария, — негромко произнес он, и от его ровного голоса в комнате будто стало немного теплее. — Успокойся. На сегодня с тебя довольно. Тебя сейчас же проводят в покои. Он убрал руку и сделал шаг назад, давая ей возможность подняться. — Не в те, где ты жила раньше, — добавил Наследный принц, и в его голосе проскользнули жесткие, официальные нотки. — К крылу королевы тебя теперь не подпустят и на сотню шагов. Алисента может сколько угодно сокрушаться и желать утешить тебя, но отец выставил у её дверей своих гвардейцев. Поднимать еще и этот бунт мы не станем. Рейгар прошелся по комнате, прикидывая в уме расположение замковых переходов. — Тебя поселят в Башне Морского Дракона. Там сухо и тепло. Но… — он обернулся и посмотрел на нее в упор. — У дверей будут стоять четыре Золотых плаща. Ты сидишь под арестом, Аксария. Без права покидать комнаты до тех пор, пока король не подпишет окончательный указ о твоей участи. Аксария покорно кивнула. Башня Морского Дракона — это далеко от центральных чертогов, далеко от Поллианы, далеко от Алисенты. В изоляции, но хотя бы в человеческих условиях. — Оленна Тирелл уже затребовала свидания с тобой, — Рейгар недовольно качнул головой, и на его губах появилась бледная, усталая усмешка. — Но я советую тебе отказаться. Бабушка, Лорас, Маргери… Им сейчас лучше держаться от восточного крыла подальше, чтобы не злить отца еще сильнее. Я предлагаю тебе это ради безопасности твоего же дома, Аксария. Меньше глаз — меньше сплетен. Принц сделал короткую паузу, и его взгляд немного смягчился. — Единственный, кого я не смогу остановить, это Гарлан. Твой брат упрям как сто чертей. Он уже едва не пустил кровь страже в чертоге, и если я запрещу ему приходить к тебе, он просто разнесет эту башню по камешку. Ему я выпишу пропуск. Он будет навещать тебя. При упоминании брата в груди Аксарии впервые за вечер болезненно, но сладко кольнуло. Гарлан придет. Он не оставит её одну в этой каменной клетке. — Спасибо, принц Рейгар, — едва слышно выдохнула она, поднимаясь с кресла. Её ноги все еще слегка подкашивались, но спину она держала прямо. — Я сделаю всё, как вы сказали. — Доброй ночи, леди Аксария, — тихо произнес Рейгар, отворачиваясь обратно к своему столу, где его ждали свитки и отчеты мейстеров. — Пусть боги пошлют тебе спокойный сон. Он дважды стукнул набалдашником по тяжелой двери. Створки мгновенно распахнулись, и в покои зашли Золотые плащи. На этот раз они действовали бережно, без грубости: окружили Аксарию плотным полукольцом и повели по темным, длинным коридорам Красного Замка, уводя в её новую, изолированную жизнь в Башне Морского Дракона. Золотые плащи вели её молча, и этот путь через погруженный в полумрак Красный Замок казался бесконечным. Шаги стражников тяжелым эхом отскакивали от каменных стен, а Аксария шла, словно в бреду, переставляя чужие, налитые свинцом ноги. Они миновали длинные переходы, винтовые лестницы и крытые галереи, пока наконец не вышли к Башне Морского Дракона. Здесь, у высоких дубовых дверей её нового пристанища, уже застыл караул. Тяжелый засов с глухим металлическим щелчком сдвинулся, впуская её внутрь, и тут же с грохотом закрылся за её спиной, отрезая от остального мира. Покои встретили её тишиной и прохладным ночным воздухом, струящимся из открытого стрельчатого окна. Просторная зала, застеленная добротными коврами, резная мебель из темного дуба, массивный камин, в котором слуги уже успели разжечь дрова, и огромная постель под тяжелым шелковым балдахином цвета морской волны. Сквозь окно было видно, как внизу, в глубокой черной бездне, лениво шумит Черноводный залив, разбивая волны о подножие скалы. Аксария сделала несколько шагов вглубь комнаты, чувствуя, как силы окончательно покидают её. Одеяние, испачканное лесной грязью, казалось неподъемным панцирем. На мгновение замерев посреди чужой, холодной роскоши, она просто шагнула к кровати и без сил откинулась на мягкие, пахнущие лавандой простыни прямо в одежде. Она прикрыла глаза, и в этот момент её накрыло удушливой, тяжелой волной осознания. Всё кончено. Сказка, турниры, блеск Королевской Гавани — всё сгорело на той лесной поляне. Теперь она была заперта здесь, под охраной четырех клинков, и эта комната стала её красивой, просторной клеткой. Она понятия не имела, сколько дней или недель проведет в этих стенах. Не знала, куда её выведут отсюда в следующий раз — на палубу корабля, плывущего в унылый Старомест, к безмолвным сестрам в черные склепы или на позорный суд перед малым советом. Будущее казалось глухой, непроницаемой тьмой. В тишине покоев было слышно только мирное потрескивание полен в камине. Аксария лежала неподвижно, не шевелясь и едва дыша, и из-под её плотно сомкнутых ресниц медленно покатилась одна-единственная, горячая слеза. Она скользнула по бледной, испачканной золой щеке и бесшумно растворилась в шелке подушки, унося с собой последние остатки надежды.