Ставок больше нет

— Кровавую Мэри сделаешь? — Мириам кажется очень уставшей, смотрит исподлобья, откидывает с лица челку. Шон молча кивает, отворачивается к бутылкам всего на миг, а когда возвращает внимание стойке, за ней уже сидит молодой человек немного за двадцать. Он кажется еще более уставшим, чем ждущая коктейль официантка. А у нее за спиной десять часов смены и еще два впереди. — Что готовим? — буднично бросает бармен, наслаивая водку на томатный сок. У него нет привычки улыбаться клиентам, а начальство и не требует — если у бармена глаз-алмаз, золотые шустрые руки и совершенно никакой личной жизни, ему можно простить нелюдимость. — Виски, пожалуйста, — тянет усталый юноша, и Шон не глядя достает из-за спины бутылку неплохого, ставит на стойку кровавую Мэри, одной рукой наливает виски на хрустящие кубики льда, другой достает бутылку воды для спешно приближающегося мальчишки-крупье. Тот прикладывается к горлышку, будто вливает в себя по меньшей мере манну небесную. Юноша у стойки делает несколько мелких глотков янтаря, морщится, но упорно пьет дальше. Шон проверяет его в списках участников клуба, находит — Алан Браун, в последний раз появлялся в прошлом году, потому и в памяти бармена не сохранился. Пальцы автоматически добавляют его в список тех, кому сегодня понадобится такси. — Да хранит тебя фортуна, — бормочет крупье, возвращая пустую бутылку, которая тут же отправляется в коробку со стеклотарой. — Захвати. Мужчина в красном, — вместо ответа Шон ставит на стойку зеленую фею, и мальчишка удаляется дальше работать. В зеле немноголюдно — в вечер среды ожидать шуму глупо, потому и работников абсолютный минимум. Пара человек сидит за разными столиками у бара, один неумело пьет виски за стойкой, в зале пятеро играют в блэкджек, двое — в рулетку и четверо пытаются делать вид, что умеют играть в покер. Мужчина в красном среди последних. Он допил свой коктейль еще в начале круга и теперь, получив новый, оборачивается на бармена в немом удивлении, но не отказывается. Шон не смотрит прямо, только мельком раз за разом оглядывает зал, убеждаясь, что все в порядке. В вечер среды ничего не может случиться. Крупье за покерным столом объявляет конец перерыва и раздает карты. — Как думаете, я правда недостоин любви? — тоскливо тянет Алан Браун, и Шон думает, что как-то быстро он дошел до состояния сентиментальных вопросов. — С чего бы? — ничего не значаще бросает он в ответ и включает в себе режим иллюзии бурной деятельности. — Меня опять бросили. — Юноша наконец вливает в себя остатки виски, и перед ним опускается новый стакан. — Она не смогла выдержать меня даже полгода. Говорит, я слишком хаотичный, со мной невозможно ничего планировать и будущего со мной она не видит… Дальше наводящих вопросов не требуется — Алан говорит много, еще больше жалеет себя, рассказывает обо всех бывших. За третий столик подходит молодая пара — едва не раздевают друг друг друга взглядами, бесконечно о чем-то тараторят и кажутся слишком счастливыми для этого места. Заказывают коньяк и самый дорогой коктейль. Алан вещает о том, что сделал слишком много ошибок в жизни и теперь не заслуживает ни любви, ни прощения, ни даже чужого взгляда в свою сторону; а Шон смотрит только на пару — что-то с ними не так. Слишком сладкие, слишком влюбленные, слишком много их кажется друг для друга. Из вежливости — откуда только взялась — бармен задает еще один наводящий вопрос, забирает четвертый пустой стакан. Алан Браун роняет на стойку слезы, его рвет словами, и эмоции лезут из глотки, царапая ее острыми углами. У алкоголя и пустых мыслей одно общее — чтобы отпустило, надо проблеваться и поспать; первым — слава фортуна, только метафорически — Алан занимается с особым чувством, самозабвенно, почти мастерски. Шон смотрит. Не на блюющего, на третий столик, из-за которого поднимается девушка. Она все что-то рассказывает, активно жестикулирует, никак не может сделать шаг в сторону уборной. Рассказы о том, какие все женщины суки неблагодарные и хладнокровные манипуляторши — плохой аккомпанемент этой картине. Шон ждет. Слушает и смотрит. Все внутри кричит — ничего хорошего не произойдет. Происходит паршивое. Девушка наконец справляется с уходом в уборную, а ее спутник тянется в карман висящей рядом куртки. Таблетка весело шипит, растворяясь в бокале с коктейлем. Шон косится на дверь туалета, хватает с кассы пульт от аудиосистемы, чтобы подглушить музыку — только на пару секунд, привлечь внимание сотрудников, предупредить, что что-то идет не так. Мириам реагирует молниеносно, подскакивает к стойке. — Третий стол. Забери бокал, — шепчет на ухо девушке бармен, и та кивает, удаляется, что-то говорит юноше. Крупье за столом для блэкджека отрывается от карт всего на миг, бросает встревоженный взгляд на бармена и видит короткий жест — Шон поворачивает ладонь к полу и потирает большой палец о указательный. Сэм молча кивает, возвращает свое внимание игре. И бармен не сомневается, с этого момента все крупье в курсе ситуации, — у них гарнитуры, связь мгновенная. Мириам ныряет в женскую уборную и через несколько минут возвращается одна, показывает о’кей — значит, вывела бедную девушку через пожарный выход. Алан Браун роняет голову на стойку, тихо всхлипывая. Шон забирает шестой стакан и убирает его в посудомойку. Пускай рыдает — чище будет. — Слушай, приятель, мне сказали, что коктейль моей дамы нужно переделать… Сколько времени это займет? — юноша из-за третьего столика опирается на стойку наигранно-непринужденно, подпирает голову рукой. — Боюсь, ваша дома ушла. Мне все равно сделать коктейль? — Шон не поднимает взгляд, самозабвенно протирает столешницу. — Как ушла? Когда? — юноша ошарашенно вскидывает брови, оглядывается, будто в поисках следов своей спутницы. — Минут пять назад, — ведет плечом бармен. Ему не нужно смотреть, чтобы почувствовать, насколько резко вспыхнула ярость в собеседнике, по загривку бегут мурашки. Плохо, очень плохо. — Это все ты, огрызок человека, — вдруг сквозь зубы цедит юноша, сжимая кулаки. — Что ты сделал? — Ничего, кроме своей работы. — Шон все не поднимает взгляд, будто ничего интереснее протирания бокалов и не существует. Где-то в груди теплится надежда, что все обойдется. Кир подходит невовремя. Он всегда невовремя. Берет предложенную бутылку воды, вторую за последние сорок минут, и ныряет за стойку — умный мальчик, чувствует, что что-то намечается, и прячется в самом безопасном месте. Это совершенно не помогает. — Это ты, сука, виноват, — рычит неудавшийся отравитель. Алан Браун удаляется в уборную. У Шона ощущение, будто время останавливается — все очень медленное, будто под водой, только дышать на миг становится легче. На тот самый, что нужен, чтобы потянуться к пистолету под стойкой. Грохочет выстрел. Шон рефлекторно шагает в сторону, давит на плечо Кириана, роняя того на пол. Пуля свистит у правого уха и бьет бутылку хорошего ликера. Осколки по всему полу — плевать. Шон на секунду присаживается на корточки рядом с перепуганным Киром. — Звони полицию, — резко бросает, стреляет навскидку, едва ли глядя в сторону нарушителя спокойствия. — Стрельба, двое раненых. Кир судорожно шарит по карманам, не обращая внимания на грохот и звон в ушах, на него сыплются осколки стекла, на пол капает кровь, но это ничего, бывало и хуже. В полиции их адрес уже наизусть знают, и номер телефона его заучили, в трубке звучит только резковатое: — Выехали. Что на этот раз? Кириан передает слова бармена, сдавленно шипит, когда очередной осколок впивается в предплечье. Ничего, бывало и хуже. Стрелок воет что-то неразборчивое, и грохот тут же прекращается. Шон молча тянет руку, помогает подняться, и в его взгляде нет совершенно ничего, когда он осматривает порез на чужом предплечье. У него не дрожат ладони, доставая аптечку, движения выверенные, четкие, голос ровный, будто ничего вовсе не произошло. — Приедут медики, покажешься им, — не просит, не приказывает, просто сообщает. — Ерунда, само заживет, — бормочет Кир, но точно знает, что да, подойдет, позволит сделать все, что понадобится. Бармен молча заливает порез антисептиком, перематывает бинтом. Стрелок на полу, неподвижный, прижимает к груди раненую правую руку, его пистолет надежно зафиксирован подошвой ботинка Сэма. *** — Это проблема… Это точно проблема… — Кир ходит по камере от стены к стене, то и дело сжимая пальцами волосы, шарит взглядом в поисках чего-то неизвестного, весь трясется, как чихуа-хуа. Шон смотрит сверху, вытянувшись на третьем ярусе койки. Смотрит на всех разом — в последний раз перепроверяет, что все в норме. Мириам сидит на полу, прижав колени к груди, только глазами двигает — тоже следит за паникующим. Сэм устроился на нижней койке напротив, и отсюда хорошо видно, как он старательно натягивает маску безразличия, которая все никак не прекращает сползать с встревоженного лица. Тай замер у входа, обнимает себя за плечи, будто мерзнет. — Угомонись уже, ничего вам не будет, — рычит Шон скорее потому, что за раздражением проще скрыть панику, приподнимается на локтях. — Юрики уже работают. Стрелял я. Вас отпустят, как только посмотрят камеры. Дай поспать. На несколько секунд воцаряется тишина. Сэм наконец справляется со своей мимикой, Кир застывает. — А что будет с тобой? — несмело подает голос Мира, и Кириан снова хватается за голову, оседает, хрипит, задыхаясь. К нему мгновенно подрывается Тай. — Как суд решит, — так безразлично, как только получается, бросает Шон и отворачивается, закрывает глаза в надежде действительно уснуть. Остальным ничего не грозит, значит, можно и не включаться в их шумные и яркие эмоции. Он устал. Он хочет спать — к этому все привыкли, и инфляция сочувствия к вечно вымотанному бармену играет ему на руку. Если ты всегда выглядишь паршиво, никто и не заметит никогда, что усталость во взгляде сменилась отчаянием, а руки дрожат не от недосыпа а от искренней первобытной паники. В камеру приходят уже за полночь. Выпускают крупье и официантку, оставляют бармена, и, когда щелкает замок, он наконец остается в тишине. Больше не надо держать лицо, но он упорно не двигается, играет уже для самого себя, ждет, когда тело поверит сознанию и успокоит сердце, избавится от кома в горле, позволит уснуть хотя бы на полчаса. Где-то глубоко в недрах черепа зарождается тихая надежда, что приговор будет суров и жесток. Пускай расстреляют, лишь бы никогда больше этого не чувствовать. Шон гонит дурные мысли — уныние самый заманчивый грех, сожрет и не заметишь. Ничего страшного не происходит. Он не застрелил парня, попал в кисть, от такого не умирают. То, что дурак оступился и расшиб башку — сам дурак. Такое не предсказывается. Он мог бы, но не справился. Ничего. Фортуна на его стороне. По крайней мере, раньше она не подводила. Наспех перемотанное плечо ноет сильнее, но, кажется, кровь остановилась.