Play with me

Телефон зазвонил в начале третьего ночи. Илья, оставшийся на ночь у матери, поднял трубку, ещё ничего не соображая спросонья. На том конце сдавленный, жалкий голос Максима: — Приезжай. Пожалуйста. Илья оделся за минуту, сердце колотилось где-то в желудке. Вышел из квартиры чудом не разбудив семью, за полчаса на дорогущем такси добрался до их общей квартиры. Кухня погружена во тьму, только экран ноутбука отсвечивает мертвецки-голубым. Максим сидел за столом, запустив пальцы в волосы, и выглядел не особенно хорошо. Перед ним стояла пустая банка пива (ещё несколько Илья краем глаза приметил в урне) и пепельница, переполненная окруками, хотя Максим бросил полгода назад. Илья понял: он вернулся. Тот, другой Максим. Между собой они называли его «твиттерским»: азартный на грани безумства, хитрющий, с нечеловеческой харизмой. Он мог заговорить зубы кому угодно и всегда улыбался самым обаятельным оскалом, прежде чем ударить под дых. Он появлялся редко, но оставлял за собой глубокую воронку выжженной земли. — Макс, что он натворил? — Илья присел на корточки перед ним, пытаясь заглянуть в глаза. — Не молчи. Кац поднял голову. Зрачки широкие, синяки под глазами много ярче выделяются на побледневшем лице, на щеках нездоровый (и пьяный) румянец. Он был собой, Илья видел это по отчаянно виноватому выражению лица и дрожащим губам. Твиттерский никогда не чувствовал вины. — Квартира, — прошептал Максим. — Он поставил нашу квартиру. Шёпот совсем затравленный. Внутри у Варламова тишина, что бывает после схода снежной лавины, когда спасатели ищут под завалами хоть какие-нибудь обрывки пострадавших. Они копили на первый взнос три года, отказывая себе во всем во благо растущей инфляции. Эта квартира в приличном московском ЖК была их общим будущим, их, чёрт возьми, домом. — Как? Документы же у нотариуса... — Он нашёл какой-то подпольный покерный клуб, я сам о нём даже не слышал. Какие-то серьёзные чеченцы. Он... он убедил их, что у него есть право распоряжаться. Подписал какую-то долговую расписку от моего имени. Выиграл кого-то в рабство и проиграл квартиру. Там дикие проценты... Я даже в микрозаймах таких не видел. Илья, если мы не найдём деньги за неделю, они сказали, что вырежут всю семью. Тебя. Мою маму. Илья поднялся и выпрямился во весь рост. Ярость, холодная, настоящая, отрезвляла лучше любой минералки. Дело было даже не в деньгах или квартире. Неприятно, но пережить можно. Дело было в том, что Максим всегда знал о своей второй личности, знал и скрывал масштаб проблемы, отказывался от интенсивной терапии, уверяя, что контролирует его. Илья даже поверил тогда, когда Максим в семнадцатом году всю ночь шлялся по каким-то азейрбаджанским казино в Подмосковье и наутро следующего дня, без денег и документов, едва дотащившись на попутке до дома, был вынужден всё рассказать. Поклялся, что потерял контроль лишь единожды, он вырвался, но это в (не)первый и последний раз. — Ты говорил, что «заключил с ним договор», — глаза Ильи как метровая корка льда, блики от монитора только усиливали эффект. — Ты обещал мне, что он больше не в игре, что ты не оставил ему шанса. Что он просто наблюдает. — Я думал, у меня есть инструменты сопротивления, — Максим готов разрыдаться. — Он меня просто... наебал. Ему наскучило так жить, он ненавидит тебя, Илья. Мол, из-за тебя я стал сентиментальным и перестал, — Каца аж перекосило от этого слова, — веселиться. Илья рывком вышел из кухни. Ему нужно было хорошенько подумать, не смотря в эти умоляющие чёрные глаза, которым он был готов простить что угодно. Нужно было решить, что делать: бежать в Воркуту или в Израиль, звонить в полицию, пытаться продать машину? Кровать в спальне, куда временно изолировался Илья, была аккуратно застелена, что мгновенно привлекло внимание. Чересчур аккуратно, на пледе и одеяле ни складочки. Илья всегда скомканно откидывал одеяло, торопясь в студию и пытаясь не будить спящего рядом, а Максим вообще никогда не заправлял постель покрывалом, считая это бесполезной тратой времени и дополнительным пылесборником. Абсолютный больничный порядок был ещё одной визитной карточкой твиттерского. Удивительно, как этот ?человек? был педантичен в вопросах чистоты и беспорядочен в адресатах оскорблений в интернете. В тандеме с настоящим Кацем они что-то среднее по больнице. Илья посмотрел на свою подушку. Она лежала на его половине, но поверх пледа. На цветочной наволочке кривым почерком было выведено: «БЕГИ». Это писал не он. Почерк был не идеально печатный (каким твиттерский писал ставки на салфетках), а привычно неэстетичный. При этом такой дрожащий, как будто предплечье пыталось помешать пальцам держать маркер. Это писал сам Максим в тот короткий миг, когда расщепление не свершилось до конца. Илья читал о таком. Предупреждение, оставленное тайком от самого себя. В панике Кац (и тот, и другой) забыл, что Ильи нет дома. Даже не заметил, что подушка пуста. Немного обидно, но всë же трогательно. Илья поднял подушку, чтобы выкинуть испорченную тряпку, но та оказалась слишком тяжела. Запустив руку внутрь, Варламов выудил чёрный, металлический и промасленный... револьвер?! Револьвер. Который, как думал Илья, они вместе выбросили в реку три года назад, когда Максим поклялся, что больше никогда не причинит себе вреда. Предохранитель снят, в барабане — один патрон. К двери спальни шаркающейся кошачьей походкой подкрался Максим. Когда он выглянул из-за дверного проёма, Илья уже понял — смена произошла. Спина выпрямлена, как у модели, голова склонена набок, а влажные волосы на ней растрëпаны, на губах та самая кривая, заведëнная ухмылка. Он, стоя в дверях, выпрямил плечи, заслоняя выход. Скользнул взглядом по револьверу в сжатой руке Варламова, улыбкой обнажая зубы. — А, нашёл, — голос, который Илья так любил, бархатный и насмешливый. — Вечно этот нытик всё портит. Хотел же сюрприз сделать, — строит гипертрофированно расстроенную моську. — Вся его жизнь — да и политика тоже — сплошной спойлер. Илья хмурится, соображает что делать. Электронные часы показывают 3:00. — Ну что, Илюша? — протянул Кац, делая крохотный шаг вперёд и не оставляя шанса на побег. — Сыграем в русскую рулетку? Или ты всё ещё веришь, что в этом теле я не один? Илья сжал рифлëную рукоять, слишком короткую для широкой ладони, чувствуя, как бешено рвётся сердце сквозь рёбра. Он смотрел в знакомые, кофейно-глубокие, но совершенно чужие сейчас глаза. Избавить мир от чудовища? Кто из них большее чудовище? Тот, чьё тело поглотила душевная болезнь, или тот, кто любил не безусловно? В комнате повисла звенящая угрозой в перепонках тишина, и Кац ждал, крутя меж пальцев зажигалку, как крупье, ожидающий ставки. Илья крутит барабан.