гниль

***

      Он пахнет мочой.

      Это первое, что замечает Солдатик, когда подхватывает Джона под руки и волоком тащит к выходу. Вкус поражения — солёный, говорил он раньше. Нет. Вкус поражения — это аммиак и кислый пот человека, который обоссался от страха, но продолжает дёргаться. — Бен, — хрипит Джон, глаза бешеные, зрачки расширены, губы трясутся. — Бен, я не чувствую ног. Я нихуя не чувствую… — Повезло тебе, — рычит Солдатик, перекидывая его через плечо. — Мой нос чувствует твою вонь.       Он бежит по коридору. За спиной — крики Бутчера, грохот, выстрелы. В руках — сто килограммов вялого мяса, которое три минуты назад было самым опасным существом на планете. Солдатик должен чувствовать триумф. Власть. Наконец-то Хоумлендер — никто, тряпка, мешок с костями.       Вместо этого он чувствует только тошноту. Потому что под всей этой дрянью, под запахом страха и мочи, он чует знакомое. То, что невозможно забыть. Генетический код, который Фогельбаум вживил в его собственные клетки, а потом вырезал и вставил в этого выродка.

Джон — его сын.

      Солдатик знал это всегда. И всегда делал вид, что нет. Потому что если признать, что этот истеричный, жестокий, высокомерный придурок — его кровь, тогда нужно что-то с этим делать. А он умеет делать только одно. Бежать.       Машина ждёт. Он кидает Джона на заднее сиденье, словно мешок. Голова стукается о дверцу. — Больно. — Заткни пасть, Джон.       Двигатель рычит. Солдатик жмёт на газ, и они исчезают в ночи под негодование Бутчера.

***

      Дом на острове… херовый. Солдатик выбирал его не за красоту — за отсутствие альтернатив. Сырые стены, скрипучие половицы, клопы в матрасе. Пресная вода из скважины отдаёт железом. Туалет на улице. — Ты поселил меня в этом дерьме? — Джон стоит на пороге, бледный, трясущийся, с красными глазами. — Я жил в пентхаусах, мудак! — Теперь живёшь здесь, — Бен швыряет рюкзак на пол. — Хочешь уйти? Дверь открыта. Только вплавь, до материка тридцать километров. А ты теперь даже не проплывёшь до буйка, яйца от страха сожмутся.       Джон замахивается. Медленно. Жалко. Солдатик даже не уворачивается — просто ловит его кулак, сжимает до острой боли. — Не беси меня. Я и так на грани. — Отпусти. — Еще немного и Джон начнёт пританцовывать от боли, что разливается по руке, уползая куда-то сустав. — А ты перестань быть гребаным ребёнком.       Солдатик все же отпускает. Джон потирает ушибленную руку, смотрит с ненавистью, но молчит. Умный. Хоть чему-то научился за свои годы.

***

      Каждое утро — одно и то же. — Вставай. — Не хочу. — Отвечает ему Джон едва приоткрывая губы. — Я сказал — вставай, мать твою.       Джон лежит лицом в подушку. Волосы спутаны, простыня мокрая от пота. Ночью ему снился Бутчер — он кричал во сне, а Солдатик сидел рядом и сжимал зубы, потому что будить истерика ещё хуже, чем слушать этот вой.       Бен дёргает его за плечо. Сильно. Почти больно. — Ты, блядь, встанешь или мне тебя за ноги вытаскивать, как дохлую кошку? — Вытаскивай. — Ах ты…       Солдатик хватает Джона за щиколотку и стаскивает с кровати. Тот летит на пол, ударяется локтем, взвизгивает. Противно. Истерично. Не по-мужски. Скорее как недовольный подросток. — Ты охренел?! — Это ты охренел — вести себя как сопляк. Ты — мужик. Бывший супергерой. Какого хера ты раскис? — Бена трясет от вида собственного сына. — Я потерял всё! — Ты потерял привилегию срать в золотой унитаз на башне семёрки. Больше ничего.       Джон сидит на полу, обхватив колени. Губы дрожат. Солдатик смотрит на него и чувствует, как внутри поднимается волна рвоты.

Это — его сын.

      Его кровь сидит на грязном полу, трясётся и выглядит так жалко, что хочется или ударить, или прижать к груди, как в детстве, которого у них обоих никогда не было. Он не делает ни то, ни другое. — Завтрак через десять минут. Опоздаешь — буду кормить насильно, как младенца. И тебе это не понравится. — Он выходит, хлопает дверью.       На кухне Бен долго смотрит в стену, сжимая кружку так, что костяшки белеют.

Какого хуя я вообще в это ввязался?

      Джон так и не пришёл к завтраку. Солдатик ждёт пятнадцать минут — из принципа. Потом накладывает кашу в миску, наливает чай, идёт в комнату, даже не пытаясь изображать из себя заботливую мамочку. — Открой рот.       Джон лежит на боку, отвернувшись к стене. Не отвечает. Игнорирует. — Я сказал — открой рот, мать твою. — Отъебись.       Бен ставит миску на тумбочку. Садится на кровать. Берёт Джона за подбородок — резко, грубо, так, что голова дёргается. — Смотри на меня.       Джон смотрит. В глазах — ненависть, страх, что-то ещё. Стыд? Может быть. — Ты думаешь, мне в кайф возиться с тобой? — Солдатик говорит тихо, но в голосе — неприкрытая злость. — Думаешь, я мечтал провести остаток жизни в этой дыре, вытирая сопли великому Хоумлендеру? Ты мне осточертел, понял? Твои истерики, твои кошмары, твое вечное нытьё — я ненавижу это всё. — Так в чем проблема? Я не просил тебя этого делать. Зачем ты полез. Дал бы Бутчеру размозжить мои мозги. — Голос Джона не дрожит, он старательно прячет ещё одну истерику, которая подкатывает к горлу. — Не могу. — Бен сжимает челюсть Джона сильнее. — Ты мой. Понимаешь? Кровь. ДНК. Говённая, сраная генетическая ошибка, которую я не могу исправить… Но попытаюсь. — Больно. — Джон цепляется за его запястье, силясь оторвать чужую руку от своего еще не до конца зажившего лица. — А мне, думаешь, приятно?       Солдатик отпускает. Берёт ложку. Зачерпывает кашу. Медленно. Методично. — Открывай рот. — Не хочу. — Я сказал — ешь. Пока я добрый, Джон.       Джон сжимает губы. Бен вздыхает — тяжело, с присвистом — и зажимает ему нос двумя пальцами. Джон дёргается, пытается оттолкнуть, но Солдатик тяжелее, сильнее, старше и злее.       Через пять секунд Джон открывает рот, чтобы вдохнуть. Ложка входит внутрь. Каша тёплая, склизкая, едва сладкая — на грани мерзости. Солдатик засовывает ложку глубже, почти до рвотного рефлекса. Пропихивает практически в глотку, не оставляя выбора. — Глотай.       Джон глотает, давится, кашляет. Глаза мокрые, взгляд обиженный. — Ты доешь все.       Вторая ложка. Третья. Четвёртая. Джон больше не сопротивляется — просто сидит, смотрит в одну точку и глотает механически, как кукла. Каша течёт по подбородку, падает на футболку.       Солдатик вытирает его рот тыльной стороной ладони. Грубо. Не нежно. — Хороший мальчик, — говорит он с такой интонацией, что это звучит как оскорбление. — Будешь слушаться — не придётся насиловать ложкой.       Джон обиженно молчит, но когда Бен встаёт, чтобы уйти, он хватает его за рукав. — Посиди со мной. — У меня дела. — Какие дела на этом говёном острове? — Мне нужно починить генератор. — Врет Бен первое что пришло в голову. — Потом починишь.       Солдатик смотрит на его пальцы — тонкие, длинные, вцепившиеся в рукав. Смотрит в глаза — красные, опухшие, потерянные. Чувствует запах — каши, пота и тех самых кошмаров, которые въелись в простыню. Внутри поднимается отвращение.

Слабак. Жалкий, никчёмный слабак. Какого хуя я вообще трачу на него время?

      И одновременно — что-то другое. Что-то тёплое, липкое, мерзкое. Желание укутать. Защитить. Вдавить в себя так, чтобы никто не нашёл.       Он садится обратно. — Десять минут. И ни секундой больше.       Джон прижимается к его плечу. Бен не обнимает в ответ, но и не отталкивает. Сидит, глядя в стену, и чувствует, как медленно, ненавидит себя за то, что не может встать и уйти.

***

      Кожа Джона пахнет по-разному. Утром — кислым, как прокисшее молоко. После сна с кошмарами. Днём — солью и потом, когда Бен выгоняет его на улицу «проветрить башку». Вечером, после душа — дешёвым мылом и пресной водой.       Солдатик знает эти запахи. Он знает, как пахнет его сын, когда тот плачет — слёзы, слюни, железо на фоне страха. Когда злится — озон — последний привет от бывшей силы, жжёная проводка, горький миндаль. Когда возбуждается — но об этом Бен запрещает себе думать.

Но всё равно думает.

      По ночам, когда Джон спит, свернувшись калачиком на продавленном матрасе, Бен сидит на стуле и смотрит. На шею — тонкую, беззащитную, с бьющимся пульсом. На ключицы, которые выпирают всё сильнее — Джон теряет вес, сколько ни корми. На губы — приоткрытые, влажные, во сне он облизывает их кончиком языка, как младенец ищущий грудь. Мой сын, — думает Солдатик. — Моя кровь. Я должен хотеть только защищать тебя.

Почему же я хочу ещё и другое?

      Однажды ночью он не выдерживает. Подходит к кровати, садится на край. Медленно проводит пальцами по щеке Джона. Кожа тёплая. Мягкая. С вечерней щетиной. Джон не просыпается. Только вздыхает во сне и поворачивается на бок, подставляя шею. Жест беззащитности и доверия.       Бен отдёргивает руку, как от огня. Идёт в душ. Стоит под холодной водой, дрожит, сжимает кулаки. — Ты больной, — шепчет он стенам. — Больной старый пёс. Сдохнуть тебе пора, а не пялиться на собственного ребёнка.       Но он не сдохнет. И не перестанет. Потому что это единственное, что у него осталось.

***

      На восемнадцатый день затворничества — Джон видит Бутчера. — Он на берегу! — Джон выбегает из дома с дикими глазами, босиком, в одной футболке. — Он там, я видел! — Никого там нет, — Солдатик стоит у генератора, руки в масле. Генератор предсмертно чихает и замолкает на тревожной ноте — Возвращайся в дом. — Ты что, не видишь?! Он с ломом! Он хочет убить меня! — Джон. — Он идёт сюда! Он…       Солдатик выпрямляется, бросая недовольный взгляд на генератор. Медленно вытирает руки тряпкой. Джон мечется на месте, озираясь, дышит ртом, словно рыба выброшенная на берег. — Бен, пожалуйста, сделай что-нибудь! Он меня убьёт… Папа… Сделай что-нибудь. — Крупные слёзы катятся градом по щетинистым впалым щекам.       Солдатик делает. Он подходит вплотную, хватает Джона за шиворот и прижимает к стене дома. Со всей силы, так, что голова стукается о доски, и Джон на какое-то время теряется в пространстве. — Смотри на меня, — рычит он. — Только на меня. Его нет. Ты понял? Твой больной мозг нарисовал его, потому что ты скучаешь по драме. По дерьму. По тому, чтобы быть жертвой. — Отпусти, мне больно! — А мне плевать, — Бен прижимает предплечье к его горлу. Не душит — но давит, так, чтобы дышать стало трудно. — Слушай сюда, Хоумлендер. Здесь командую я. И если ты сейчас не возьмёшь себя в руки, я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родился. Понял?       Джон кивает. Глаза полны слёз. Он дрожит всем телом — мелко, противно. — Не было ни дня, когда бы я не жалел.       Солдатик отпускает. Джон сползает по стене на землю, обхватывает колени, начинает тихо скулить. — Ты злой, Бен, — голос срывается до едва разлечимого шепота. — Ты такой же злой, как он. — Я злее, — усмехается Солдатик. — Но я хотя бы не пытаюсь тебя убить. Пока.       Он садится рядом на корточки. Смотрит, как Джон трясётся. Как слёзы смешиваются с пылью на щеках. Как футболка задралась, открывая полоску бледного живота с редкими волосками.

Отвращение. Жалость. И это третье, горячее, что поднимается из паха.

— Иди в дом, — говорит он охрипшим голосом. — Умойся. Ложись спать. — Не хочу один. — Я приду. Через час.       Джон поднимает голову. В глазах — странная щенячья преданность, перетекающая в… любовь? Бен отворачивается первым. — Обещаешь? — Обещаю.       Солдатик ждёт, пока Джон скрывается в доме. Потом идёт к воде, раздевается догола, заходит в море по пояс. Вода прохладная. Хорошо. Почти отрезвляющая. Почти.

Он трогает себя. Быстро, грубо, почти с ненавистью.

      Закрывает глаза — и перед внутренним взором лицо Джона. Испуганное. Дрожащие губы. Шея, сжатая его рукой. И этот взгляд… Он кончает с рычанием, глуша звук ладонью. Ты кончаешь на собственного сына, — шепчет внутренний голос. — Ты гниль, Бен. Ты кусок гнилого мяса.       Он уходит к летнему душу — кривой постройке за домом. Смывает с себя соль и ощущение собственной никчёмности. Одевается. Идёт в дом, ложится рядом с Джоном на продавленный матрас.       Джон тут же прижимается к нему — доверчиво, по-детски, суёт холодные ноги ему между икр в надежде согреться. Он стал часто мёрзнуть после того как лишился сил. После того как его внутренний огонь погас. А Бен никак не смог помешать этому. — Ты теплый, — бормочет Джон сквозь сон. — Это способности. — Устало отвечает Солдатик. — Нет, это ты — пап.       Бен лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, и чувствует, как сын дышит ему в шею. Тепло. Влажно. Мерзко. И по-другому — никак.

***

      Всё становится рутиной. Каждое утро — бой с Джоном за то, чтобы он встал. Каждое кормление — либо добровольное — редко, либо насильственное — часто. Каждый вечер — купание, потому что Джон забывает или не хочет мыться сам.       Солдатик трёт его спину мочалкой с мылом, и под пальцами — позвонки. Торчат, как чётки. Ребра. Лопатки острые — как крылья, только без перьев. — Ты слишком худой, — говорит он. — Жри больше. — Не хочется. — А мне не интересно, что тебе хочется. Будешь жрать, или я вставлю трубку в горло и буду лить туда протеиновые коктейли. Я серьёзно.       Джон морщится, представив этот процесс. Осознаёт, что ложки у самого горла ему хватает с лихвой. Тяжело вздыхает, будто соглашаясь со словами отца. После переводит взгляд на свои руки — тонкие, с синими венами. — Раньше я мог поднять грузовик. А теперь даже ложку еле держу. — У тебя атрофия. Мышцы забыли, что такое сила. Пройдёт. — А если не пройдёт? — Значит, будешь слабаком до конца жизни. — Солдатик выключает воду. — Вылезай.       Он заворачивает Джона в полотенце — грубо, не церемонясь. Трёт голову, как ребёнку, пока волосы не встают дыбом. — Мне больно. — Когда ты стал таким нежным, Хоумлендер? — Но руки Бена при этом начинают двигаться осторожнее. Джон замечает, но не говорит.       После — процесс одевания. Здесь Джон не позволяет отцу участвовать в этом. Почему-то в такие моменты собственная нагота ощущает слишком резко, будто капли воды до этого могли её скрыть. Не хочется представать перед Беном в таком виде. Не хочется замечать его взгляд. Ощущение собственной беззащитности вырастает в разы.       После того как Джон справляется с одеждой, он опускается на кровать, сидит послушно и тихо, пока Солдатик расчёсывает его волосы. Нудно, долго, распутывая колтуны. — Ты похож на бомжа, — бормочет мужчина. — Какого хера ты не расчёсываешься? — А есть смысл? Может быть у меня руки не держат? Я уже говорил. — Опять врешь, привлекая к себе внимание? — Проверь.       Бен берёт его запястье, сжимает. Пальцы Джона безвольно обвисают, словно плети. — Это нервное, — говорит Солдатик так уверенно, будто не пытается лгать самому себе, — От стресса. Пройдёт. — А если нет? — Без если.       Он заканчивает с волосами, гладит Джона по макушке — машинально, почти не замечая. Джон прикрывает глаза. — Ты единственный, кто меня так… трогал, — шепчет он с придыханием. — Вообще. За всю жизнь. — Ну конечно. — У меня были женщины… мужчины. Фанаты, которые отдавали свои тела, потому что я бог. Но никто никогда не гладил меня по голове.       Солдатик замирает, чувствуя неясную тяжесть под рёбрами. Будто кто-то загнал туда горящий тяжелый прут и решил пошевелить им, нахлестав по голой кости. — Кто-то… кто-то должен был, — говорит он хрипло, на языке вертится упоминание родителей и до него наконец доходит окончательно.       Бен отводит взгляд, медленно убирает руку, словно больше не желая участвовать в этом действе. — Ты мой единственный близкий человек. — Джон усмехается — горько, с надрывом. — ДНК не врет, сам ведь говорил… Ты мой отец, Бен. Папочка, который похитил меня, привёз на хуйзнаеткакой остров и теперь моет мне яйца в душе. Разве не так должны выглядеть семейные ценности? — Заткнись. — Не хочу. — Джон тянется, трогает щеку Солдатика, пальцы холодные, чуть дрожат. — Ты злишься, потому что это правда. Потому что ты смотришь на меня и видишь себя. Сломанного. Жалкого. Зависимого. И тебя тошнит от этого.       Бен перехватывает его запястье, отводит руку, практически отшвыривает. Встаёт, почти бегом выходит на крыльцо. Последняя сигарета из мятой пачки сразу же оказывается сжата между сухих обветренных губ. Мужчина глубоко затягивается, надеясь заглушить собственные мысли.       Пальцы пахнут сыном. И ему кажется, что этот запах никогда не отмоется.

***

      Через несколько дней Солдатик почти убивает его. Джон в очередной раз отказывается от еды. Кричит, кидается тарелками, царапается, словно дворовый кот, которого зачем-то захотели приручить. — Я не буду жрать эту дрянь! Я хочу нормальную еду! Стейк! Спагетти! Хотя бы яйца-пашот! — У нас есть консервы, рис и рыба, которую я сам ловлю, — рычит Бен. — Жри, что дают. — Нет!       Солдатик замахивается. Пощёчина — сильная, сочная. Джон отлетает к стене, как тряпичная кукла. — Ты поднял на меня руку, — шепчет он, трогая щеку. — Ты ударил меня. — Ты меня довел. — Бен тяжело дышит, будто только что совершил марш-бросок на десятки километров. Сердце стучит где-то в районе висков. — Папочка бьёт сына… Классический сюжет, не так ли? — Не смей называть меня так. — А кем мне тебя называть? — Джон улыбается разбитой губой, кровь течёт по подбородку. — Ты моешь меня. Кормишь. Спишь со мной в одной кровати. Не трахаешь, но хочешь. Я же вижу, Бен. Я чувствую, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я сплю.       Солдатик бледнеет, во рту становится кисло от желудочного сока, что выплеснулся в горло, предвещая рвоту. — Закрой свой рот, Джон. Я прошу тебя… Заткнись, мать твою. — Твою мать, Бен. Твою. Потому что она родила тебя, а ты… породил меня. И теперь мы оба здесь. В этом раю. И ты хочешь меня трахнуть. — Джон облизывает кровь с губы, сплевывает прямо на досчатый пол, — Так трахни. Всё равно хуже не будет.       Солдатик бросается на него. Не трахать. Душить. Пальцы смыкаются на горле — тонком, беззащитном, с бьющимся пульсом.       Джон не сопротивляется. Смотрит в глаза Бена расширенными зрачками, и в них — не страх. Облегчение. И мольба.

Убей меня. Пожалуйста. Сделай это. Я так устал, папа…

      Солдатик сжимает сильнее. Сильнее. Ещё. Хрип. Джон начинает синеть. Глаза закатываются. Тело обмякает. Из приоткрытого рта сочится вязкая прозрачная слюна.       В последний момент Бен разжимает пальцы. Джон падает на пол, кашляет, хватает воздух ртом. На шее — багровые отпечатки десяти пальцев. — Ты… почти… — шепчет он. — Знаю. — Почему остановился? — Потому что если я тебя убью, — Солдатик садится на пол рядом, дрожащими руками трёт лицо, — у меня ничего не останется. Только я и моё дерьмо. А я не хочу…       Джон подползает ближе, трется щекой о чужое колено, как пес, которого приютили из жалости. И он вдруг осознает, что жалость кончится, если он не будет достаточно хорош. — Ты слабый, — сипит он. — Слабый, как я. — Да. — Солдатик гладит его по волосам — не грубо, не нежно. Просто. — Мы оба слабые. И оба сломанные. И выберемся отсюда только вперёд ногами. — Это будет долго? — Надеюсь, что да.       Джон закрывает глаза. Дышит. Бен смотрит на его шею — на свои отпечатки. Внутри что-то ноет. Противно. Как рана под пластырем. Как порезанный палец. Ты мог убить его, — говорит внутренний голос. — Ты хотел убить сына. И всё ещё хочешь. И всё ещё любишь. И всё ещё желаешь трахнуть его. Ты — чудовище, Бен.       Он не спорит. Он просто сидит, чувствуя вес чужой головы на своих коленях, и думает о том, что завтра снова будет тоже самое. И послезавтра. И всегда. Пока один из них не сдохнет.