Последняя любовь

Соня мешает пасту в кастрюле, поглядывает на часы. Уже девять. Глеб говорил, что будет к восьми. Она сбрасывает воду, кидает соус на сковородку. Запах чеснока и базилика по всей кухне. Играет какой-то плейлист, но Соня его не слышит — ловит себя на том, что снова смотрит в телефон. Экран чёрный. Ни одного уведомления. Сначала она не парилась — ну задержался на студии, с Вадимп или Ваней записывают, бывает. Но теперь уже час лишнего. И он не взял трубку. Даже не сбросил — просто гудки, потом голосовая. Раньше всегда брал. Мог отвлечься на минуту, сказать «всё норм, скоро буду люблю ». Сейчас — тишина. Соня ставит тарелку на стол, накрывает второй сверху, чтобы не остыло. Садится на подоконник, смотрит во двор. Там темно, фонари горят, пара машин у подъезда. Она не паникует. Скорее, её бесит эта непонятка. И где-то глубоко — холодок: а вдруг что-то случилось? Но Глеб взрослый. Просто мог уйти в запись, забыть телефон в другой комнате. Или сел с продюсерами обсуждать что-то. Минут через двадцать слышит ключи в замке. Дверь открывается, Глеб заходит — в своём длинном пальто, с растрёпанными волосами, пахнет студией и кофе. — Ты чего трубку не брал? Что-то случилось?— ровно спрашивает Соня с подоконника. — Разрядился, — говорит он, стаскивая пальто. — Там завались было. Данил трек принёс, заслушались. Соня смотрит на него пару секунд. Он выглядит нормально: уставший, но спокойный. Не врёт. — Паста на столе, — говорит она, слезая. — Почти час назад готова была. Глеб идёт мыть руки. — Сейчас поем, — бормочет из коридора. — Не переживай все нормально. Соня вздыхает, достаёт тёплые тарелки. Она не ругается. Просто запоминает этот вечер — как сидела одна, смотрела в темноту и ждала звонка, которого не было.Она слышит, как он ставит тарелку в раковину. Потом шаги в коридор — не в спальню, а к студии. Дверь закрылась. Соня стоит у плиты, трет губку в руках. Не то чтобы она ждала «спасибо». Но мог бы сказать «вкусно» или просто побыть рядом. Хотя бы пять минут. Она вытирает руки и идет за ним. Дверь в студию приоткрыта. Глеб сидит в кресле, ноутбук светится, наушники на шее. Он не работает — просто смотрит в экран, завис.Соня заходит. — Ты чего? — тихо. Он медленно поворачивает голову, смотрит на неё. Лицо уставшее, глаза светлые, пустые. Не злые. Просто — он где-то далеко. Соня чувствует, как внутри что-то сжимается. Не обида. Потерянность. Будто она стоит рядом, а он её не видит. — Глеб. — М? — словно просыпается. — Всё нормально? Он моргает, проводит рукой по лицу. — Да. Устал просто. Соня кивает. Хочет спросить: «А я?», «А мы?» — но не спрашивает. Она прислоняется к косяку, скрещивает руки. Он всё ещё смотрит на неё, но уже как-то иначе — будто замечает. Взгляд цепляется за её лицо, сползает на руки, потом обратно в глаза. — Сонь, — говорит тихо. — Иди ко мне. Она не двигается пару секунд. Потом делает шаг. Она подходит ближе. Останавливается у его кресла, кладёт руку на спинку. Глеб уже нацепил наушники — большие, чёрные, отсекают весь мир. Он смотрит в экран, перебирает что-то Соня молчит секунду. Потом легонько касается его плеча. — Глеб. Он не слышит. Застыл, склонив голову набок, слушает какую-то дорожку. Она касается сильнее. Он вздрагивает, сдёргивает наушники, прижимает их к шее. — Что? — голос ровный, но в нём лёгкое раздражение. — Ты услышишь меня на секунду? Он смотрит на неё. Соня чувствует, что сейчас не тот момент. Но она уже здесь. — Я просто хотела… — она мнётся. — Побыть с тобой немного. Без этого всего. Она кивает на экран, на наушники. Глеб молчит. Его лицо не меняется. — Я потом приду, — говорит он. — Доделаю буквально один момент. — Ты так всегда говоришь. — Потому что так и есть. Соня опускает глаза. Потом снова поднимает. — Ты трубку сегодня не взял. Не предупредил. Пришёл — поел и сразу сюда. Даже не сказал ничего. Она старается говорить спокойно, но в конце голос чуть оседает. Глеб откидывается в кресле, смотрит на неё сверху вниз. Взгляд тяжёлый, но не злой. Уставший. — Сонь. Ты сейчас скандал хочешь устроить? — Нет,прости. — Тогда что? Она не знает, что ответить. Просто чувствует, что внутри пустота. И он не заполняет её. — Ничего, — тихо говорит она. — Работай. Разворачивается и идёт к двери. Не быстро, не медленно. Даёт ему шанс остановить.Идет на кухню пьет чай одна.  Через час Хлопает дверь студии. Тяжёлые шаги. Глеб выходит в коридор, идёт на кухню. Лицо красное, злое. Он не смотрит на неё — идёт к холодильнику, открывает, достаёт воду. Пьёт прямо из бутылки. Соня молчит. Знает это состояние — что-то не записалось, не свелось, не так звучит. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает она. Он не отвечает. Ставит бутылку на стол, трет лицо руками. — Глеб. — ЧТО?! — он разворачивается и орёт так, что Соня вздрагивает. Бутылка падает со стола, вода разливается по полу. Он даже не замечает. — Что ты ко мне лезешь? Что тебе надо?! Сидела бы тихо, нет — обязательно залезть! Соня сжимает кружку. Не пьёт, просто держит. — Я просто спросила, — тихо говорит она. — А я не хочу, чтобы ты спрашивала! — продолжает он, уже не контролируя громкость. — Весь день на нервах, этот трек не клеится, а ты тут с чаем своим! Думаешь, если пасту сварила, я должен отчитываться?! Она не отвечает. — Я ненавижу, когда ты ходишь за мной как тень! — он ударяет ладонью по столешнице. Звонко так. — Дай мне работать! Хоть раз! Дай мне просто побыть одному! Соня смотрит на него. Глаза спокойные, но губы сжаты. — Я не мешала тебе, — говорит она очень тихо. — Я зашла один раз и спросила про чай. — А могла бы не заходить вообще! Он отворачивается, проводит рукой по волосам, выдыхает тяжело. Потом резко разворачивается и уходит в спальню. Соня остаётся в кухне. Смотрит на лужу воды на полу. Идёт за тряпкой, вытирает молча.Чай она больше не пьёт. Ночь.Глеб ложится в спальне. Соня идёт в гостевую комнату — там есть диван. Она стелет постель.Не хлопает дверью. Не плачет. Просто ложится, смотрит в потолок. В соседней комнате тихо. Он не приходит извиняться.Она выключает свет. Утро. Свет из окна серый, ещё не разогнался.Соня встаёт первой. Варит кофе. Слышит шаги — Глеб вышел из спальни, идёт на кухню. Не здоровается. Садится за стол, смотрит в телефон. Она ставит перед ним кружку. Молчит. Он отодвигает кружку. — Не хочу. — Почему?, — говорит она ровно. — Я сказал, не хочу, — уже громче. Соня садится напротив. Смотрит на него. — Ты вчера на меня орал. — Я был зол, — Глеб не поднимает глаз. — Это не значит, что можно орать. Он поднимает голову. Глаза злые, невыспавшиеся. — Да пошло оно всё, — цедит. — Ты опять начинаешь? Мне твои претензии сейчас не нужны. — Какие претензии? — голос Сони становится тише, но твёрже. — Я просто сказала, что было. — А я говорю — отъебись! — он почти орёт. — Вечно ты из мухи слона! Ну покричал, подумаешь! Ты не сломалась, я вижу! — Подумаешь? — Соня сжимает кружку. — Ты на меня материшься. При мне. — Она делает паузу. — Я тебе этого не заслужила. Глеб усмехается, откидывается на стул. — Ой, не начинай про заслужила. Ты такая вся ранимая, да? А сама как кошка, цапнуть готова. — Я не матерюсь на тебя, — говорит Соня. В её голосе проскальзывает холод. — Никогда. Даже когда ты ведёшь себя как... — она останавливается. — Как кто? — он подаётся вперёд. — Как козёл? Скажи. Ну. — Как ребёнок, — роняет она. И добавляет тихо: — Как эгоистичный ребёнок. Глеб встаёт, опрокидывая стул. — Ах я ребёнок? — его голос срывается на фальцет. — Я тебя содержать должен, да? Квартира эта, студия... Ты вообще охренела, Соня. — Я ничего такого не сказала, — она тоже встаёт. Голос дрожит, но она держит. — Ты сам бесишься на пустом месте. И срываешься на мне. А я просто прошу, чтоб ты... — Что?! — Чтобы ты относился ко мне как к человеку! — она почти кричит. Её глаза блестят, но она не плачет. — Не как к стене, не как к тени. Я твоя жена, Глеб. Он смотрит на неё. В его лице что-то меняется на секунду — но он гасит это. — Заебал меня этот разговор, — бросает он. — Делай что хочешь. И уходит в студию. Хлопает дверью. Соня стоит в кухне одна. Слышно, как за стеной он что-то включает, басы. Она смотрит на остывший кофе. — ...дурак, — шепчет едва слышно. Почти без мата. Соня стоит у раковины. Горячая вода, пар, тарелки. Она трёт губкой кружку — ту, из которой Глеб пить не стал. Сначала просто жёстко трет. Потом замечает, что руки трясутся. Она останавливается на секунду. Выдыхает. Начинает снова — медленнее. И вдруг одна слеза падает прямо в пену. За ней вторая. Соня не вытирает. Просто продолжает мыть посуду, будто ничего не происходит. Но слёзы текут сами, по щекам, на фартук, в раковину. Она заканчивает. Выключает воду. Стоит, держится за край мойки. Потом вытирает руки. Не лицо. Идёт на балкон. Там прохладно. Стеклянные перила, внизу двор с подстриженными кустами, машины ещё спят под чехлами. Соня садится на пуфик — тот, мягкий, серый, который сама выбирала. Поджимает ноги под себя.Она смотрит в никуда. Небо мутное, утреннее.Слёзы уже высохли, но внутри пусто. Не больно даже. Просто — выключили свет. Из студии всё ещё слышны глухие басы. Глеб даже не вышел посмотреть, где она. Не услышал, как хлопнула балконная дверь. Соня сидит долго. Пальцы мёрзнут. Она не замечает. Просто смотрит, как внизу дворник метёт листву. Думает о том, что вчера купила пармезан для пасты, а он даже не заметил. И о том, что сегодня ей не хочется возвращаться в квартиру. Но деваться некуда.Глеб в комнате . Наушники на шее, трек стоит на паузе. Он уже минут пятнадцать смотрит в экран, но ничего не делает. Всё бесит. Басы не те. Сведение мутное. И внутри — эта гадкая тяжесть. Он снимает наушники, кидает на стол. Откидывается в кресле. И тут — как током. "Я твоя жена, Глеб." Её голос. Не крик даже. То, как у неё губы сжались. А потом слёзы на балконе? Он не видел, но почему-то уверен — она там сидит и плачет. Или уже нет. Он проводит рукой по лицу. — Бля, — тихо, сам себе. Ссора была утром. Сейчас уже за полдень. Он нагрубил. Сильно первый раз, но сегодня перебор. Матом как тварь. А она даже ответила едва — "дурак" почти беззлобно, потому что не умеет по-настоящему материться. И он психанул из-за трека. Из-за какого-то хуёвого трека. Глеб встаёт, ходит по студии. Останавливается у окна. Вид на двор — там балкон их этажом ниже. Не видно, сидит там Соня или уже ушла. Он вспоминает: она вчера пасту делала. Долго. Соус сама придумывала. Поставила тарелку, накрыла сверху, чтобы не остыло. Он пришёл, поел молча, даже "спасибо" не сказал. Ушёл в студию. А потом ещё накричал. — Козёл, — говорит он себе. Без удовольствия. Просто констатирует. Садится обратно. Смотрит на закрытую дверь студии. За ней — коридор, потом кухня, потом балкон. Он должен выйти. Подойти. Сказать что-то. Но слова не идут. И сил нет — не на ссору, а на то, чтобы признать. Поэтому он просто сидит. Смотрит в одну точку. И ненавидит себя за эту тишину. Глеб ходил по квартире. Заглянул в спальню — пусто. На кухню — пусто. Балкон — пустой пуфик, сброшенный плед. Он остановился у двери в ванную. Свет горит. Воды не слышно. Постучал. Никто не ответил. — Сонь? Тишина. Он толкнул дверь — она не заперта. Заходит. Ванна наполнена, вода уже почти остывшая. Соня сидит, обхватив колени руками, подбородок на коленях. Мокрая, голая. Волосы прилипли к щекам и шее. Глаза красные, но слёз уже нет — просто усталость. Она не прячется. Не прикрывается. Просто смотрит на него из воды. Глеб замирает на пороге. Секунду не знает, куда смотреть — в её лицо или в сторону. Потом закрывает за собой дверь. Присаживается на край ванны. Она не отодвигается. — Долго ты, — говорит тихо. Голос севший. Не злой, не обиженный — пустой. Глеб молчит. Смотрит, как пузырьки на воде лопаются. — Я наорал, — наконец выдавливает. — Не надо было. Соня чуть поворачивает голову. Кладёт щёку на колени. — Ты всегда так говоришь. А потом снова. Он не спорит. Потому что правда. Он проводит рукой по её мокрым волосам — осторожно, как кошку, которая может укусить. Соня закрывает глаза. Не убирает голову. — Я устал, — бормочет Глеб. — Это не оправдание. Просто... я устал. — Я знаю, — шепчет она. В ванной тихо. Слышно только, как капает из крана. Она не вылезает. Он не уходит. Сидят так. Вода холодная. Соня дрожит чуть-чуть. Глеб наклоняется, берёт её за плечи, помогает встать. Она мокрая, скользкая, не сопротивляется. Он накидывает на неё полотенце, не глядя на тело — просто укутывает, как ребёнка. — Иди, — говорит охрипшим голосом. — Я чай сделаю. Соня кивает. Идёт в спальню, держась за край полотенца. Глеб остаётся в ванной. Смотрит на остывшую воду. Потом выключает свет и идёт следом. Соня сидит на диване в спальне, поджав ноги. На ней мягкие белые штаны и такая же белая кофта —свободная не своя а у Глеба, уютная. Волосы влажные, распущены. Лицо чистое, но под глазами тени. Глеб возится на кухне. Гремит кружками, заваривает чай — тот, который она любит, с бергамотом. Находит в холодильнике её любимый мед. Кладёт две ложки. Заходит в спальню. Ставит кружку на тумбочку рядом с ней. Сам садится на пол, у её ног. Не на диван — на пол. Чтобы снизу вверх смотреть. — Сонь. Она берёт кружку, греет ладони. Смотрит на него. Он молчит секунд десять. Трёт переносицу. — Я дурак, — говорит тихо, без пафоса. — Полный. Не просто нагрубил. Я тебя... я перевёл на себя всё. Трек не шёл — я на тебя. Устал — на тебя. Сам не знаю, что со мной. Соня молчит, но не отворачивается. — Мне стыдно, — продолжает Глеб. — По-настоящему. Я смотрел, как ты на балконе сидишь. Потом в ванной два часа. И... — он сглатывает. — Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня. Вообще. Никогда. Он кладёт руку ей на колено. Легко, как будто просит разрешения. — Прости. Пожалуйста. По-человечески прости. Не потому что я чай сделал. А потому что я тебя люблю и как мужик перед бабой — не должен был. Соня долго смотрит на него. Потом ставит кружку. Наклоняется, гладит его по голове — по пепельным волосам, откидывает прядь с лица. — Не делай так больше, — говорит тихо. — Не молчи, если что-то не так. Приходи. Скажи. Я пойму. — Не буду, — он кивает. — Честно. Она тянет его за руку. Он поднимается с пола, садится рядом на диван. Соня прижимается плечом к его плечу. Глеб обнимает, утыкается носом в её влажную макушку. Они сидят на диване, плечо к плечу. Соня всё ещё чувствует, как он пахнет — кофе и студийной пылью. Глеб поворачивает голову. Смотрит на её лицо. На ещё влажные ресницы, на губы — бледные, без помады, свои. — Сонь, — тихо. Она поворачивается к нему. Взгляд спокойный. Ждёт. Он наклоняется. Целует. Нежно сначала — просто касание губами. Как извинение. Потом чуть глубже, будто проверяет, позволят ли ему. Соня не отстраняется. Кладёт ладонь ему на грудь — не отталкивает, просто держит. Глеб обхватывает её лицо обеими руками. Большими пальцами гладит скулы. Целует ещё раз — дольше. Так, будто хочет сказать без слов: "я дурак", "ты моя", "не уходи". Соня отвечает. Ей хочется его отодвинуть и притянуть одновременно. Она целует в ответ, потому что всё равно любит. Даже когда он орал. Даже когда молчал. Они отрываются друг от друга. Лбами касаются. Дышат часто. — Ещё чай? — шепчет Глеб. — Потом, — Соня улыбается уголками губ. Первая улыбка за сегодня. Он снова тянется к ней, но она кладёт палец ему на губы. — Сначала запомни, как ты меня напугал. — Запомнил, — серьёзно кивает. — Больше не повторится. — Обещаешь? — Обещаю. Она убирает палец. Он целует её в уголок губ. Потом в щёку. Потом снова в губы. Чай совсем остыл. Но они оба уже не думают о чае. На следующий день они ехали из магазина. Соня держала на коленях пакет с продуктами — темный хлеб, помидоры, что-то еще. Глеб за рулем, солнечные очки, музыка тихо играет. Обычное утро после вчерашнего. Все произошло за секунду. Грузовик вылетел на встречную. Глеб крутанул руль, но не увернуться. Удар. Звук металла. Тьма. Потом — голоса, сирены, белый свет. Глеб открывает глаза. Под потолком лампа, слепит. Голова тяжелая, тело чужое. Он пытается пошевелиться — правая рука не двигается. Смотрит вниз: гипс от пальцев до локтя. — Соня, — хрипит. Рядом никого. Только пикает монитор и за окном день. Он дергается, хочет сесть, но медсестра входит, кладет руку на плечо. — Лежите, лежите. Всё хорошо. — Где моя жена? — голос ломается. — С ней всё в порядке? Медсестра смотрит внимательно. — Вам нужно отдохнуть. Сейчас позову врача. Она выходит. Глеб смотрит в дверь, ждет. Сердце стучит где-то в горле. Он не знает, сколько прошло времени. Не помнит ничего после удара. Только её лицо — как она улыбалась утром, пока он парковался у магазина. Через пять минут открывается дверь. Заходит врач. Глеб не слушает про переломы, сотрясение, операцию. — Где моя жена? — перебивает. Врач мнется. — С вашей женой всё в порядке. Она в соседней палате. Перелом ушибы, сейчас спит. Глеб закрывает глаза. Выдыхает так, будто не дышал всё это время. — Можно к ней? — Немного позже. Ей нужен покой. И вам тоже. Врач уходит. Глеб лежит, смотрит в потолок. Гипс тяжелый, рука ноет. Но он улыбается — впервые за последние сутки. Она жива. Остальное переживут. Глеб лежит, смотрит в окно. За ним уже вечер, солнце садится. Он попросил медсестру передать Соне, что он в порядке, и спросить, как она. Медсестра кивнула и вышла. Прошло двадцать минут,час, 5 часов. Никто не приходит. Глеб нажимает кнопку вызова. — Я же сказал, — он пытается говорить спокойно, но голос предательски дрожит. Медсестра смотрит на него. Молчит секунду. Потом говорит: — Сейчас подойдёт врач. — К чёрту врача! — он почти кричит. — Я хочу видеть жену! Что с моей женой Медсестра выходит. Быстро так. Глеб остаётся один. Он сжимает кулак левой руки.Дверь открывается. Входит врач — не тот, который был днём, а другой. Пожилой. С усталым лицом. — Глеб Голубин, — говорит он мягко, садится на стул рядом. — Мне нужно с вами поговорить. — Где Соня? Соня Голубина где моя жена — Глеб смотрит ему в глаза. Врач не отводит взгляд, и это страшнее любых слов. — Ваша супруга... — он делает паузу. — Мы сделали всё возможное. Но травмы были несовместимы с жизнью. Она умерла на операционном столе. Глеб не дышит. Смотрит на врача. На его руки. На белую стену. — Вы врёте, — говорит он спокойно, почти ласково. — Вы просто не туда передали. Она в соседней палате. У неё ушибы. Врач молчит. — Я сейчас встану, — продолжает Глеб, пытаясь приподняться, но гипс тянет, боль в рёбрах простреливает. — Я сам пойду. Она спит, да? Она спит просто. Его голос ломается на последнем слове. — Мне очень жаль, — тихо говорит врач. Глеб перестаёт двигаться. Садится на койке, смотрит в одну точку. Глаза сухие. — Выйдите, — говорит он чужим голосом. Врач встаёт. — Если вам что-то понадобится... — Выйдите, блядь! Дверь закрывается. Глеб сидит один. Его рука в гипсе — он её почти не чувствует. Зато внутри — дыра. Как будто грузовик не протаранил машину, а пробил его насквозь. Он вспоминает утро. Белую кофту. Её улыбку. Как она держала пакет с помидорами в магазине.  Три дня он был в пустоте. Снотворное вырубало его через двадцать минут после укола — и он проваливался в черную яму без снов. Просыпался мокрым, с криком, которого сам не слышал. Медсестры находили его на полу у кровати — он пытался идти к ней в бреду, но ноги не держали. Они укладывали обратно, вкалывали новую дозу. Он не сопротивлялся. Потому что в тишине между сном и реальностью жила мысль, от которой хотелось выть: её нет. Утром третьего дня он сел сам. Позвал медсестру попить воды. Спросил, когда можно уйти. Голос был чужой — плоский, как битое стекло. Ни злости, ни надежды. Только пустота с чёткими краями. Врач вошёл, когда Глеб уже переоделся в принесённые джинсы и чёрную футболку. Одежда висела мешком — он потерял вес за эти дни. Левая рука в гипсе, он придерживал её правой. На стуле у койки сидел пожилой врач — тот, кто сказал ему в первый вечер. В руках — папка с документами. — Глеб Голубин, нужно оформить бумаги. И потом... вас отвезут на опознание. Глеб стоял у окна. Спиной. Плечи ссутулены, голова опущена. Свет падал на его затылок — пепельные волосы спутались, не мытые. — Зачем? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Это она. Я и так знаю... — Формальности, — врач помолчал. — Простите. — Её больше нет.. Соня маленькая моя вы знаете какая она солнышко была.. а вы мне тут простите говорите.., Глеб развернулся. Глаза красные, но сухие. Под ними — фиолетовые круги, как синяки. Лицо осунулось, скулы торчат острее обычного. Он посмотрел на врача. И вдруг спросил — не агрессивно, а так, будто действительно хотел понять механику этого мира: — Почему я жив, а она — нет? Почему сука я жив блять! Врач опустил глаза. Сжал ручку в пальцах. Он видел такое много раз — родственники, выжившие в одном автомобиле. Но каждый раз это резало. — Крупный осколок от лобового стекла, — сказал он ровно, профессионально, но с паузой. — Вошёл прямо в сердце. Смерть наступила мгновенно. Она не мучилась. Глеб смотрел на него. Глаза расширились. Он открыл рот — и закрыл. Ни звука. Потом его лицо начало меняться. Сначала задрожала нижняя губа — неконтролируемо, как у ребёнка. Потом он закусил её, сильно, почти до крови, но дрожь перешла на скулы, на нос — всё лицо пошло рябью. Он медленно сполз по стене. Не упал — сполз, как будто внутри что-то сломалось, перестало держать каркас. Сел на пол, прижавшись спиной к холодной стене, гипсовую руку прижал к груди. И заплакал. Не по-мужски тихо, не сдержанно, а навзрыд — громко, с хрипом, со всхлипами, которые вырывались из горла чужими, звериными звуками. Всё лицо мокрое за секунду. Слёзы текли по щекам, на футболку, на гипс. Он не вытирал. Он сжался в комок, лбом упёрся в колени, и трясся всем телом, как в лихорадке. Врач не уходил. Стоял у двери, смотрел в пол. Ничего не говорил — слова были бесполезны. Глеб поднял голову через минуту, через пять, через десять — он не знал. Лицо красное, опухшее, дыхание рваное. — Мгновенно? — переспросил он охрипшим шёпотом. — Мгновенно, — подтвердил врач. Глеб кивнул. Один раз. Как будто это что-то меняло. Он попытался встать — не получилось с первого раза. Врач подал руку, помог подняться. Глеб стоял шатаясь, вытер лицо здоровой рукой — небрежно, как ребёнок в песочнице. — Ведите на опознание, — сказал он. Ни голоса. Ни себя. И пошёл к выходу, чуть волоча левую ногу — там тоже был ушиб. Но он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этой дыры. Которая теперь всегда будет с ним. Внутри было холодно и пахло формалином. Серый свет, белые стены, металлический стол. Глеб шёл по коридору, и каждый шаг давался так, будто ноги налили свинцом. Сопровождающий открыл дверь, кивнул: «Вы готовы?» Глеб не ответил. Он не был готов. Он никогда не будет готов. Он вошёл один. Она лежала под белой простынёй, накрытая до плеч. Рядом — никого. Только холодный блеск металла и тишина, которая давила на уши. Глеб подошёл. Руки тряслись. Он медленно, очень медленно, потянул простыню вниз. И замер. Лицо Сони было нетронуто. Ни царапины. Ни одного осколка. Высокие скулы, тёмные ресницы, губы — чуть бледнее, чем при жизни, но те же. Она выглядела так, будто спала. Будто сейчас откроет глаза, посмотрит своими глубокими, почти чёрными глазами и скажет: «Ты чего? Всё же нормально». Но глаза не откроются. Глеб уставился на её лицо и не мог отвести взгляд. Он искал на нём следы боли, страха, того ужаса, который случился в последнюю секунду. Но не нашёл. Лицо было спокойным. Будто она ушла раньше, чем стекло вошло в сердце. Или будто она давно знала, что так будет. Он рухнул на колени прямо на холодный кафельный пол. Гипс стукнулся о край стола, но не почувствовал. Левая рука повисла плетью, а здоровой он протянул вперёд, к её лицу. Не дотронулся. Замер в сантиметре. Боялся, что если прикоснётся — поймёт окончательно, что она холодная. Что её нет. — Соня, — сказал он шёпотом. Губы дрожали, голос ломался, как у подростка. — Сонь, это я. Это Глеб. Тишина. Он сглотнул. Горло сжало спазмом. — Ты слышишь меня, маленькая? — Он никогда не называл её так при людях. Только дома, когда обнимал со спины и утыкался носом в макушку. — Я здесь. Я пришёл  Его голос стал громче, но не от злости — от отчаяния. Он говорил так, будто она просто в другой комнате и плохо слышит из-за закрытой двери. — Ты не представляешь, что я сделал бы, чтобы поменяться с тобой местами. Ты слышишь? Я бы без руки остался. Без ног. Без голоса. Просто чтобы ты сидела сейчас на том пуфике на балконе и пила свой чёртов чай. Слёзы потекли снова. Он не вытирал. Они капали на её простыню, оставляли мокрые пятна. Он осторожно взял её руку. Она была холодной. Не просто холодной — ледяной. Неживой. Но он держал её, грел своим теплом, как будто мог вернуть к жизни. —Соня я не могу без тебя.. Он не договорил. Опустил голову, лбом упёрся в её холодную ладонь. И замер так, плечи тряслись, спину выгибало от беззвучных рыданий. Потом поднял лицо. Оно было мокрое, красное, опухшее. Он смотрел на неё, как на икону. — Сонь, я не знаю, как без тебя. Ты слышишь? Я вообще не знаю, как теперь дышать. Мне говорят — время лечит. А я не хочу, чтобы лечило. Я хочу, чтобы ты вернулась. Сделай что-нибудь. Ты же ведьма. Ты умеешь.Соня я не хочу без тебя  Он замолчал, вслушиваясь в тишину. В морге было тихо, только где-то гудела вентиляция. — Нет, — прошептал он, поняв, что она не ответит. — Соня.. пожалуйста  Он отпустил её руку — разжал пальцы медленно, по одному. Потом погладил её по волосам. Тёмно-русые, густые. Такие же, как вчера — нет, три дня назад. Когда она сидела на пуфике на балконе в белой кофте, и ветер шевелил кончики. — Я не попрощаюсь, — сказал он вдруг твёрже. — Я не умею прощаться. Ты просто... ушла в другую комнату. Насовсем. Но я буду с тобой разговаривать. Всю жизнь. Я люблю тебя..  Он наклонился и поцеловал её в лоб. Губы на секунду прилипли к холодной коже. Потом встал, шатаясь. Развернулся и пошёл к выходу. Не оглядываясь. Потому что знал — если оглянется, не уйдёт. Ляжет рядом с ней на этот холодный стол и закроет глаза. Дверь закрылась за ним. В коридоре стоял врач и двое санитаров. Глеб прошёл мимо, не глядя на них. Стёкла его глаз были пустыми. Как у человека, который только что похоронил себя заживо. В машине, везущей его домой, он сжался на заднем сиденье, обхватил себя здоровой рукой и прошептал в пустоту: — Я люблю тебя, Сонь. Очень сильно. Это были последние слова, которые он произнёс вслух в тот день. Утро. Серое, московское, с низким небом. Глеб не спал — сидел на кухне, в той самой белой футболке, в которой вчера приехал из морга. Чайник остыл ещё ночью, он не включал. Просто смотрел в окно на пустой пуфик на балконе. В дверь позвонили. Два коротких — врач из больницы, тот пожилой. С папкой. Глеб открыл, пропустил молча. Не предложил чай, не спросил, как дела. Сел напротив, сложил руки на столе. Ждал. Врач достал бумаги, положил на стол. Но Глеб не смотрел на них. — Расскажите всё, — сказал он. Голос севший, как после долгого крика. — Подробно. То, что не сказали вчера. Врач снял очки, протёр стёкла. Посмотрел на Глеба — на его пустые глаза, на гипс, на дрожащие пальцы. Вздохнул. — Ваша супруга не умерла мгновенно, — начал он осторожно. — Мы... мы провели повторное исследование. Осколок вошёл в сердце, но не сразу его остановил. Было около трёх минут. Глеб не дёрнулся. Только побелел ещё сильнее, если такое возможно. Взгляд стал острым — вцепился в лицо врача. — Три минуты? — переспросил он. Голос ровный, страшный своей ровностью. — Она была в сознании? Врач помолчал. — Да. Скорее всего. Судя по характеру травм... она могла дышать. И говорить. Но не кричать — лёгкие были сдавлены. Глеб медленно выдохнул, как будто его ударили под дых. — Она звала меня? — спросил он. — Слышала меня? — Мы не знаем, — тихо ответил врач. — Скорая приехала через семь минут. К тому моменту она уже была без сознания. Но те три минуты... — он запнулся. — Она была одна. — Одна, — повторил Глеб. Губы его задрожали. — Я был рядом. Сидел рядом. В той же машине. И она была одна? Он сжал здоровую руку в кулак так, что побелели костяшки. — Ей было больно? — спросил он, и в голосе вдруг прорезалась злая, горькая нотка. — Скажите мне правду. Я выдержу. Ей было больно? Врач опустил глаза. Долго молчал. — Проникающее ранение сердца — это... очень больно, — сказал он наконец. — Но адреналин, шок... возможно, она не чувствовала всего. — Возможно, — Глеб усмехнулся криво, горько. — Вы не знаете. Никто не знает. Может, она там, в машине, умирала три минуты, задыхалась, а я даже не слышал. Потому что меня вырубило сразу. Он встал, отошёл к окну. Стул упал — он не поднял. — Сука, — сказал он тихо, в стекло. — Сука, сука, сука. Не про женщину. Про жизнь. Врач сидел молча. Глеб развернулся к нему резко. — Три минуты. Она знала, что умирает. Понимала. Думала что-то. Может, звала меня. А я — в отключке. Красиво, да? Глеб Голубин, рэпер, деньги, слава — лежит в отключке, пока его жена умирает на соседнем сиденье. Он ударил здоровой рукой по подоконнику. Раз, другой. Боль не чувствовалась. — Я не прощу себе этого, — сказал он уже шёпотом. — Никогда. Вы понимаете? Никогда. Врач поднялся, положил папку на стол. — Вы не виноваты, — сказал он тихо. — Травма была несовместима с жизнью. Даже если бы вы были в сознании, даже если бы скорая приехала на минуту раньше — ничем бы не помогли. — Может, я бы подержал её за руку, — Глеб не обернулся. — Может, я бы сказал ей что-то. Чтобы она не боялась. Чтобы знала, что я рядом. В последнюю минуту. Врач не нашёл слов. Просто вышел, тихо закрыв за собой дверь. Глеб остался один. Стоял у окна, смотрел на пуфик. Теперь он знал: ей было больно. Она была одна. Она боялась.А Соня у него пугливая маленькая хорошая такая  Он сполз на пол, сел, прижавшись спиной к батарее. И просидел так до обеда, не двигаясь, только глядя в одну точку. В голове крутились цифры: три минуты. Сто восемьдесят секунд.  Закончилось похороны как и  всё в его жизни . Люди ушли, чёрные ленты сняты, поминальные речи отзвучали. Глеб захлопнул входную дверь и прислонился к ней лбом. Тишина в квартире оглушала — раньше здесь всегда было слышно, как Соня двигается: чайник поставит, книгу перелистнёт, из студии донесётся её смех, когда он шутил между дублями. Сейчас — ничего. Он прошёл в спальню. Ноги не слушались, он спотыкался о собственные шаги. На кровати лежала её ночная рубашка — шёлковая, цвета топлёного молока, небрежно брошенная утром того последнего дня. Он помнил: она торопилась в душ, сказала — «потом уберу». Не убрала. И никогда уже не уберёт. Глеб упал на колени перед кроватью, уткнулся лицом в рубашку. Глубоко вдохнул — и у него перехватило горло. Запах. Её запах. Тот самый — тёплый, чуть сладковатый, с ноткой её шампуня с бергамотом и чего-то неуловимо родного. Единственного на свете запаха, который значил «дом». Он вцепился в ткань мёртвой хваткой, прижал к лицу, как ребёнок прижимает плюшевого мишку. Плечи затряслись. Сначала всхлипы вырывались беззвучные, горло сдавило спазмом, а потом его прорвало — он зарыдал громко, навзрыд, не стесняясь никого. В пустой квартире некому было стесняться. — Соня... — выдохнул он в рубашку. Имя прозвучало как молитва. — Сонечка... Он обнимал её одежду так, как обнимал её саму — крепко, до боли в пальцах, прижимая к груди и раскачиваясь вперёд-назад. На коленях, перед пустой кроватью, он выглядел как сломанная кукла — гипс на руке, синяки на лице, серая кожа, красные веки. Через некоторое время он поднялся, шатаясь, и пошёл в гардеробную. Открыл её полку. Там висели платья, кофты, те самые мягкие белые штаны. Он сгрёб всё в охапку — платья, свитера, джинсы — и вернулся в спальню. Вывалил на кровать, лёг сверху, зарылся лицом в ворох вещей. Он носил их с собой? Нет. Он просто лежал в них, вдыхая её запах, пока тот не начал смешиваться с его собственным потом и слезами. В какой-то момент он нащупал её халат — махровый, бежевый, который она надевала после душа. Глеб натянул его на себя, закутался, как в кокон. Стало тесно, жарко, но он не снимал. Ему казалось, что если он снимет, то потеряет её последний след. Рукава были длинные — она была ниже ростом, — он намотал их на пальцы и прижал к лицу. — Не уходи, — шептал он в ворс. — Пожалуйста. Я не справлюсь. Ты слышишь? Я не справлюсь без тебя. Кровать была разворошена, одежда разбросана — он метался по ней, не находя себе места, как раненый зверь. То сжимался в комок, обхватив колени, то вытягивался и смотрел в потолок невидящими глазами, продолжая гладить рукав халата большим пальцем. Потом утро следующего дня застало его в той же позе — на боку, лицом к вороху её вещей, со следами слёз на щеках и засохшей дорожкой от носа до подбородка. Халат сполз с плеча, но он всё ещё сжимал в кулаке её кружевную майку. Второй рукой — гипсовой — обнимал стопку её джинсов. Он проснулся и сразу понял: запах уже слабее. Но ещё есть. Он прижался носом к ткани, закрыл глаза и представил, что она рядом. Что просто ушла на кухню заварить чай. Сейчас вернётся. Год. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых Глеб прожил на автомате. Он не выпустил ни одного трека. Не дал ни одного интервью. Не появился ни на одной тусовке. Инстаграм молчал, телеграм-канал, который вёл админ, выкладывал только старые фото и чёрные квадраты. Фанаты гадали. Кто-то писал, что он ушёл из музыки. Кто-то — что лечится в клинике. Кто-то шептал про смерть. Но близкие знали: он жив. Просто живёт в той квартире. На балконе стоит пуфик, в спальне лежит её одежда. Он не выбросил ничего. Даже зубную щётку в ванной. Друзья — Вадим, Ваня, Данил — приезжали, сидели с ним, пытались затащить в студию. Он кивал, говорил «да, скоро», но не шёл. Студия дома пылилась. Он даже не включал мониторы. Потом, через десять месяцев, Ваня сказал: «Глеб, ты если не выплюнешь это, умрёшь». Он тогда промолчал. Но через две недели пришёл в домашнюю студию. Просто сел. Включил микрофон. Через год — день в день — на всех площадках появился трек. «To my beloved Sonya». Обложка: закат. Оранжевое небо, лиловые облака. На переднем плане — Соня. Фото было любительское, сделанное на телефон, Глеб нашёл его в их общем облаке. Она не позировала — просто смотрела в кадр, чуть наклонив голову, и в волосах запутался ветер. Никаких рамок. Никаких надписей. Только название. Только она. Трек был не похож ни на что из того, что он делал раньше. Никаких битов, никакой агрессии. Тихий голос, фортепиано  Никто не остался сухим. Фанаты плакали в комментариях. А Глеб — Глеб просто закрыл ноутбук и ушёл на балкон. Сидел на её пуфике, смотрел на закат. Зажигалку крутил в пальцах, но не курил. Она не любила, когда он курит на балконе. Через неделю трек всё ещё был в топах. Но Глеб молчал. Не дал ни одного интервью. Не выпустил клип. Не написал в соцсетях «спасибо». Кладбище было охраняемым дорогим у её могилы всегда было светло. Белые лилии — сотни, тысячи за год. Глеб привозил их каждые два дня. Он приезжал всегда под вечер, когда солнце садилось за соснами и могила оказывалась в золотом свете. — Страшно там было? Секунда. Ветер шевельнул лепестки лилий. Он кивнул, будто услышал ответ. — Знаю, что да. — Голос охрип. — Ты же не любила темноту.Теперь я тоже не люблю . Он провёл пальцем по её имени на камне. — Мне тоже страшно, Сонь. Каждый день. Без тебя — как в тёмной комнате. Ночник прикинь купил горит, а светло не становится. — Послезавтра приеду. Новые привезу. — Он помолчал. — Сонь... если ты там, где-то... дай знак, что у тебя всё нормально. Только не пугай сильно. Я и так боюсь.