Укрощение строптивой.

Молилась ли ты на ночь, Одри?

Пятничным вечером в церкви собирались «приближённые» к Отцу. Те, кто отдал общине всего себя, семью, недвижимость... да и движимость, в принципе, тоже. Мама заперлась в комнате перед страшным полотном, и велела идти в церковь одной. Я знаю: иконы не выглядят так. Видела их у новых адептов, когда у тех отбирали нажитое во благо церкви. Помимо обязательной двойной десятины, уходило и имущество. Взамен дарили священную Библию, а их собственную — забирали. Иконы у них были «неправильные». Совсем другие: светлые, в тёплых тонах. Скорбящие, сострадающие лица. Но что тогда это? С шести утра мама сидит перед ним и перебирает чётки. Молится. За нас. За благополучие общины, за нашу семью. За здравие Отца, за моё благоразумие, моё будущее. Молится, дабы дочь встала на путь праведный и светлый, ведь только вчера меня наказали за брань, которой я осыпала сына Франклинов. Мама велела спуститься к ней в комнату после заката. Ослушаться я не могла. Деревянные половицы проводили меня затяжными, скрипучими аккордами к моей сегодняшней исповедальне. Со стуком я вошла внутрь и с позволения села на стул напротив её тонкой фигуры. Окно открыто, ветер дует прямо на меня. Кожу покрывает озноб, а мама сидит поодаль, кутаясь в вязаный кардиган. Едва различаю её очертания в редких отсветах угасающего дня, которые пробиваются сквозь зашторенные окна длинными копьями. Монотонность подобных моментов с первой секунды вытягивает из человека все силы. Матерь встаёт с кресла, плотнее запахивает одежду и медленно направляется к полкам над дубовым столом в углу комнаты. Возвращается уже с раскрытой Библией. Я — неусидчивый ребёнок, дёргаюсь и поправляю юбочку, тереблю пуговки на манжете. И как она только разбирает буквы Писания в такой полутьме? Хотя, наверное, уже давно не читает — помнит наизусть. «Все в общине — братья друг другу и сёстры, Одри. Ты же знаешь.» Её елейный голос ласкал уши, но холодил сердце. Шелест бумаги стихает, изящные пальцы скользят по изгибам книги. Я не отвечаю и отвечать мне не велено — буравлю взглядом извилистый узор древесины на полу. Я знала каждое её следующее слово ещё до того, как оно слетало с губ. Знала наизусть, какая страница открыта. Чьё послание сейчас прозвучит. «За зло не воздавайте злом, за оскорбление — оскорблением; напротив, благословляйте обидчиков своих...» Холодно. Я вспомнила каждую запятую в этом послании. Успела пожалеть о словах, брошенных «брату моему», ещё в тот миг, когда увидела взгляд матери после своей брани. Но слышит и Господь. А значит, наказание нужно принять. Сейчас же мне холодно и голодно. С утра мы были на сборе, потом встречали адептов, прибывших с окраины города. Время трапезы уже закончилось, значит, терпеть придётся до завтрака. «К этому призваны вы и только так обретёте благословение», — звучит то ли голос матери, то ли моя собственная память. «Сказано ведь: «Кто хочет радоваться жизни и видеть добрые дни, пусть язык свой удерживает от зла и уста — от речей лживых, от зла пусть отвернется он и творит добро, пусть мира ищет и к миру стремится!» Иногда её голос становится жёстким, почти злым. Отдельные слова звучат с нажимом, отрезвляют. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с блеском её глаз. Мать читает не книгу. Сейчас она читает меня. Каждый мой страх, каждую радость, каждое сомнение. Я и есть для неё открытая книга, её собственное дитё, а не та «священная», что покоится на её коленях. «Ибо на праведных — взор Господа, их моленьям внимает Он. Но против творящих зло — лицо Его. Одри. Я не стану говорить Отцу о твоей провинности.» После этого, обычно, следовали более неприятные слова, что с раннего детства уже приелись. Они больше не вызывали ни страха, ни волнения... «Как ты думаешь, сколько ударов ты заслужила?» Я не отвечаю, отвожу взгляд. Книга закрывается с тихим хлопком, твердая обложка ударяется о журнальный столик между нами. Я мну пальцы, разгоняю кровь. Мурашки не исчезают, и взгляд сам собой снова тянется к распахнутому окну. Ноябрь. Холодно. «Как ты думаешь, сколько ударов ты заслужила?» Теперь эти слова приносили странное облегчение. Сейчас я искуплюсь перед Господом. Получу наказание и снова стану чистой. Не должны дети думать о таком. Треклятая скакалка, служившая самой острой плетью в доме, тоскливо выглядывала из угла у дверного проёма. Будто знала своё предназначение и стыдливо пряталась за открытой дверцей шкафа. Эта вещь для ребяческих игр приносила только слёзы и мольбы. Каждый раз всё было одинаково. Не должны дети такое переживать.