Перевод(…)

Глава 39: Изнеможение  Текст главы Первое, что заметил Эрен, — это то, что время перестало идти как обычно. Жизнь продолжалась. Колокола по-прежнему отбивали время. Кухни по-прежнему освещались до рассвета. Тренировки начинались вовремя. Люди по-прежнему разговаривали, ходили, ели, спорили, слишком громко смеялись над тем, что не было смешным. Распорядок дня оставался неизменным. Но внутри этой структуры что-то изменилось. Мгновения растягивались в неправильных местах. Разрушались в других. Ночи тянулись слишком долго и в то же время недостаточно долго. Сон, когда он вообще приходил, казался поверхностным и временным, как нечто заимствованное, а не то, что на самом деле вырабатывало его тело. На третью ночь он перестал этого ожидать. На четвертую он перестал притворяться, что пытается. К пятому отсутствие этого стало скорее условием, чем проблемой. Сначала это проявлялось в мелочах. Тяжесть в конечностях перед полуднем. Сухость и резь в глазах, которые никак не проходили. Звуки, которые доносились до него то слишком резко, то слишком поздно, как будто мир немного рассинхронизировался с ним. Потом это начало влиять и на другие вещи. На его терпение. На его вспыльчивость. На тонкую, натянутую грань самоконтроля, на которую он всегда полагался, особо не задумываясь. А под всем этим, как что-то недосягаемое, но неотвратимое, — Леви. Точнее, его отсутствие. Эрен не ожидал, что это будет иметь значение. Это была самая неприятная деталь. Леви был ранен. У Леви были отчеты. Леви был с Эрвином. Леви делал то, что обычно делали офицеры после провальных миссий — именно так, как обычно проваливались миссии за пределами стен. Эрен все это понимал. Он понимал это логически, структурно, так же, как понимал схемы построения, назначение клинка или необходимость следовать приказам, даже если они шли вразрез с инстинктами. Ничто из этого не изменило его отношения к этому отсутствию. Оно не было нейтральным. Не было случайным. Оно было преднамеренным. К пятому дню оно прочно засело у него в голове, хотел он того или нет. Леви не было на поле. Леви его не поправлял. Леви с ним не разговаривал. Леви на него не смотрел. И чем больше Эрен об этом думал, тем меньше это казалось ему совпадением и тем больше — намеренным выбором. Конечно, его выбрали. А почему бы и нет? Отряд Леви погиб. А Эрен — нет. В этом была своя логика, с которой Эрен не мог поспорить, сколько бы раз он ни пытался взглянуть на ситуацию под другим углом. Поэтому он перестал пытаться. И начал действовать. --- Без Леви тренировочное поле казалось другим. Эрен заметил это сразу же, как только вышел на улицу в то первое утро. Его снаряжение было наполовину застегнуто, а утренний свет делил двор на неровные участки бледно-золотистого цвета и тени. Конструкция была та же. Балки, точки крепления, натянутые между ними тросы. Ветер дул так же, подхватывая верхние тросы и слегка раскачивая их. Но центра — точки, относительно которой обычно выстраивалось все остальное, — не было. Хандж заполнял собой пространство. Это было совсем другое. Они постоянно двигались, волоча ноги по грязи, переходя от одного кадета к другому с неутомимой энергией, их руки не останавливались, даже когда они молчали. Каждое замечание перерастало в объяснение. Каждое объяснение приводило к чему-то совершенно новому, прежде чем они возвращались к инструкции. Сработало. Почти. Только ничего не сузилось. Эрен не стал дожидаться полной сборки. Он прикрепил стропы, по привычке проверил крепления и прыгнул, когда половина остальных еще не закончила подготовку. Под ним взорвался газ. Первый рывок унес его далеко от нижней конструкции. Он закрепился слишком высоко. Слишком рано отцепился. Спустился быстрее, чем нужно, и в середине падения скорректировал траекторию, резко вывернув плечо. Слишком сильно потянул. Он заметил это. Не обратил внимания. Приземлился. Снова взлетел. Внизу знакомые голоса перемещались по полю. Конни жалуется. Жан отвечает. Армин спрашивает что-то настолько конкретное, что Ханджи останавливается, чтобы как следует обдумать ответ. Микаса уже прокладывает нижние маршруты, и ее движения настолько точны и выверены, что по сравнению с ней остальные выглядят неуклюжими. Нормально. Все нормально. Эрен сразу же возненавидел это. Он приложил больше усилий на следующем повороте. Трос натянулся. Отдача отдалась в руке. На этот раз он слишком поздно срезал линию и замахнулся слишком близко к центральной балке. Ботинок ударился о дерево с такой силой, что у него подкосились колени, прежде чем он снова оттолкнулся. «Эрен, следи за углом!» Ханджи. Он слегка скорректировал траекторию, чтобы избежать столкновения. Больше ничего. Снова. Снова. Снова. Последовательность действий была соблюдена. Ведущий. Тянуть. Отпусти. Поверни. Приземлись. Толкать. Если он будет двигаться достаточно быстро и напряженно, то места для чего-то еще не останется. В этом и был смысл. Он пролез между двумя балками под более узким углом, чем требовалось для маршрута. Леска зацепилась за дерево. Рванулась. Он не успел среагировать и ударился о платформу сильнее, чем рассчитывал. Газ зашипел коротким, бесполезным выхлопом. Он перезарядил ружье, не останавливаясь. Снова выстрелил. — Эрен! На этот раз громче. Он не смотрел вниз. Он не сбавил скорость. Пока нет. - - - Первой это заметила Конни. Дело было не в опасном выборе маршрута — эта часть перестала быть чем-то новым еще несколько дней назад, — а в том, как изменилось поле вокруг него, в легком оцепенении, которое охватило кадетов, прежде чем кто-то успел что-то сказать. Он неудачно приземлился на нижнюю платформу, одной рукой схватился за опорный столб, чтобы не упасть, и посмотрел в сторону внешнего края двора. — О, — сказал он. Жан, ослаблявший натяжение троса рядом с ним, проследил за его взглядом. Его плечи тут же напряглись. Армин, все еще лежавший на земле с блокнотом, который Ханджи сунул ему в руки, чтобы он сделал пометки для угловых измерений, через мгновение поднял голову. Микаса увидела это и замерла. Леви стоял на дальнем краю тренировочной площадки. Не рядом с центральной башней. Не настолько близко, чтобы заподозрить вмешательство. Просто там, чуть в стороне от главной дорожки, одна рука слегка опирается на нижнюю перекладину забора, как будто он на мгновение остановился и еще не решил, идти дальше или нет. Из-за травмы лодыжки его поза почти не изменилась, но разница была бы заметна, если бы кто-то знал его достаточно хорошо. Он по-прежнему слегка опирался на здоровую ногу. Эта мелочь влияла на его осанку. С такого расстояния по его лицу ничего нельзя было понять. Хандж заметила его секундой позже и, что было необычно, не окликнула сразу. Именно это и выдало ее. Обычно они тут же бросались в бой — громко, решительно, так, чтобы невозможно было не услышать. Но на этот раз они лишь один раз взглянули на него через поле, осознали его присутствие, а затем снова сосредоточились на происходящем. Они знали, — подумал Армин. Не все. Никто не знал всего. Но достаточно. Эрен все еще не смотрел. Он сделал еще один резкий поворот и так сильно ударил ботинком по верхней перекладине, что от дерева полетели щепки. Жан пробормотал: «Идиот». Конни перевела взгляд с Леви на Эрена и поморщилась. «Все будет плохо». Микаса не сводила глаз с Эрена. «Уже так и есть». --- Эрен почувствовал это раньше, чем увидел. Это тоже стало одной из тех вещей, которые, как ему хотелось бы, он не умел делать. Поле менялось, и эти изменения не имели ничего общего со звуком. Внимание имело свою собственную структуру. Иногда оно было широким, как будто на тебя давил груз того, что слишком много людей одновременно обращают на тебя внимание. Иногда оно было настолько узким, что казалось почти осязаемым. Это был второй тип. Из-за него его следующая посадка прошла не совсем удачно. Не настолько, чтобы потерпеть неудачу. Но достаточно, чтобы это заметили. Он скорректировал траекторию сильнее, чем нужно, снова взлетел и совершил ошибку, посмотрев вниз. Леви стоял на краю двора и наблюдал за ним. Когда их взгляды встретились, выражение его лица не изменилось. Никакого осуждения. Никаких поспешных исправлений. Никакого удивления по поводу того, что Эрен выглядел хуже, чем неделю назад, и, судя по всему, решил, что самый действенный способ исправить ситуацию — работать до тех пор, пока его организм не даст о себе знать настолько громко, чтобы все остальные это заметили. Просто наблюдение. Спокойствие. Сдержанность. Бесполезность. Что-то внутри Эрена сжалось так сильно, что на какую-то долю секунды он почувствовал не столько эмоцию, сколько боль. Все реакции нахлынули разом и не имели смысла даже для него самого. Сначала облегчение, глупое и мгновенное, потому что Леви был рядом. Сразу после этого — гнев, потому что это облегчение вообще имело место. А под всем этим — что-то более мрачное, зловещее, от чего сложнее было отмахнуться: уверенность в том, что Леви намеренно держался в стороне и решил вернуться только сейчас, чтобы стоять в стороне и наблюдать, как плохо Эрен справляется со всем этим. Ладно. Если Леви хотел увидеть именно это, Эрен покажет ему кое-что покруче. Он вложил в следующий поворот больше силы, чем требовалось. Трос натянулся. Плечо заныло. Но ему было все равно. Он пролетел слишком близко к центральным опорам, пригнулся, прижался к земле и заставил самолет двигаться на скорости, на которую тот не был рассчитан. Даже во время полета он чувствовал, что поступает неправильно. Но это его не остановило. Неправильность стала чем-то терпимым. С неправильностью можно было смириться. Неправильность все еще сужала мир до размеров, в которых он мог быть полезен. Внизу Ханджи крикнула: «Хватит!» Эрен услышал. Не обратил внимания. Приземлился, развернулся и снова взмыл в воздух. Следующий бросок был быстрее. Резче. Ближе к уродливому. «Эрен!» На этот раз в их голосе звучала настоящая команда. Он не остановился. Трос зацепился за луч. Он исправил ошибку. Плохо. «Эрен, вниз». Сейчас.  — И он продолжил. Не потому, что он решил ослушаться их в каком-то осознанном смысле. Потому что какая-то его часть уже прошла тот рубеж, когда остановиться было проще, чем продолжать. Потому что, если бы он остановился сейчас, все это — внимание, забота, молчаливый Леви — тут же исчезло бы, и он больше не мог быть уверен, что не выдаст себя. И тут по полю разнесся голос Леви. «Эрен». Он говорил негромко. И не нужно было говорить громко. Звук его имени, произнесенного этим голосом, пробился сквозь ветер, грохот в голове Эрена и достиг чего-то более сокровенного, чем мысли. Его следующий бросок замедлился. Всего на долю секунды. Затем он продолжил. Секундой позже: «Эрен». Теперь голос звучал резче. Ближе к командному тону. Бросок снова замедлился. Как и гнев. Чистый и мгновенный. Он сделал еще один поворот. Еще одно приземление. Еще один бросок. И тут голос Леви прозвучал в третий раз, достаточно громко, чтобы заставить замолчать все вокруг. «А ну-ка спускайся, безрассудный сопляк». Это сработало. Эрен перерезал обе веревки одновременно. Упал. Приземлился, согнув ноги и едва сдерживая гнев, который едва не выплеснулся наружу. Удар пришелся на колени и отдался болью в пояснице. Он не обратил на это внимания и быстрыми, резкими движениями, граничащими с небрежностью, отстегнул крепления от корпуса. Металл ударился о металл. Звук разнесся по округе. Он знал, что все смотрят, и ненавидел их за это. Хэнг подоспел первым. Они почти бежали по грязи, ботинки поднимали за ними клубы бледной пыли, а очки отражали тусклый дневной свет быстрыми резкими вспышками. — Что именно ты делаешь? — Тренируюсь. — Нет, — сказал он, остановившись перед ним и уперев руку в бедро. — Ты пытаешься запугать его, чтобы он сдался. Эрен смотрел не на них, а куда-то мимо. «Разница та же». «На самом деле нет». Он чувствовал, что Леви где-то справа от него — тот пока молчал, но был достаточно близко, чтобы Эрен мог перехватить инициативу в разговоре. Леви держался сдержанно и настороженно — именно так, как Эрен ненавидел его всю неделю заочно, а теперь возненавидел еще сильнее. Голос Ханджи слегка изменился. Не стал громче. Стал мягче. — Эрен. — Я сказал, что со мной все в порядке. Ложь прозвучала слишком монотонно, чтобы быть убедительной. Хэнджи тоже это заметили, конечно же, заметили, и, поскольку они были Хэнджи, они выбрали ответ, который почти наверняка только усугубил ситуацию. «Нет, не так». Вот оно. Фраза, которую он стал презирать больше всех остальных. Не потому, что она была неправдой. А потому, что она была правдой и бесполезной. Потому что люди продолжали выражать беспокойство, как будто оно могло выдержать груз того, что он сделал, чего не сделал, что он видел каждый раз, когда закрывал глаза. Он с убийственной точностью затянул последний ремешок на своем снаряжении. «Тогда я буду идти до тех пор, пока не дойду». Ханджи смотрел на него слишком долго. Армин уже начал спускаться с нижней перекладины. Микаса сделала шаг вперед. Конни пробормотал что-то себе под нос, и это очень походило на «не надо». Эрен бросил взгляд на край поля. Леви уже не стоял у забора. Он шел к ним. Размеренно. Неторопливо. Его спокойный, размеренный шаг, по сравнению с которым спешка казалась чем-то дилетантским. И Эрен, и без того напряженный до предела, не мог довериться ни одной мысли, пришедшей ему в голову после первой. Он чувствовал, что его самообладание ослабевает, а не укрепляется. Леви остановился на расстоянии, с которого можно было поговорить. Не настолько близко, чтобы мешать. Но достаточно близко, чтобы игнорирование его сейчас было скорее уловкой, чем инстинктом. Его взгляд скользнул по Эрену — быстрый, внимательный, раздражающе непроницаемый. Затем: «Хватит». Без эмоций. Точка. Руки Эрена на мгновение замерли на ремне. Слова, которые должны были быть простыми для исполнения. При любых обычных обстоятельствах так бы и было. Но вместо этого они легли поверх всего того, что и так было не в порядке, и усугубили ситуацию. Он не сводил глаз с пряжки. «Я могу продолжить». Леви ответил не сразу. Эта пауза нанесла ему больше душевных ран, чем любой упрек. Когда он снова заговорил, его голос не изменился. «Нет». Эрен поднял глаза. Вокруг них стало тише. Не то чтобы совсем тихо. Просто все замолчали и прислушались. Когда он заговорил, его голос звучал достаточно ровно, чтобы сойти за контролируемый, если никто не будет вслушиваться слишком внимательно. «Прошу разрешения продолжить тренировку, капитан». Вот так. Это была самая безопасная форма обращения, которая у него осталась. Военная выправка скрывала гнев настолько плотно, что он все еще мог сдерживаться. Хандж замер. Леви не сводил с него глаз. «Отказано». Одно слово. Больше ничего. Ни лекции. Ни объяснений. Ни видимых эмоций, на которые он мог бы отреагировать. Это спокойствие поразило его сильнее, чем если бы Леви повысил голос. Он сжал челюсти. Он услышал следующее предложение до того, как произнес его, и понял, что это была ошибка, только по тому, как оно было сформулировано. «Понял, сэр». Ответ прозвучал слишком резко. Слишком четко. Не то чтобы наглость. Не то чтобы подчинение. Леви услышал. Конечно, услышал. Его глаза сузились на самую малость. «Ты.» Вопрос прозвучал тихо. Эрен почувствовал, как что-то опасное шевельнулось у него под ребрами. Хандж переводил взгляд с одного на другого, оценивая ход разговора так же, как они оценивали поведение Титана: с любопытством, настороженностью, все больше осознавая, что следующая смена имеет значение. Эрен встретился взглядом с Леви и заставил себя не произносить вслух то, что вертелось у него на языке. Тебя здесь не было. Ты не имеешь права вот так вмешиваться. Ты видел меня и ничего не сказал. Не смей смотреть на меня так, будто я во всем виновата. Он проглотил все это. То, что вырвалось у него, было еще хуже, но в другом смысле. «Я понимаю, что вы вынесли свой вердикт». Профессионально. Вежливо. С таким тонким налетом обиды, что его можно было бы и не заметить. После этого повисла тишина. Выражение лица Леви не изменилось, но что-то в окружающей его тишине изменилось. Эрен уже видел это раньше. Это почти незаметное напряжение, которое означает, что ты коснулся границы, если не переступил ее. «Это не оценка, — наконец сказал Леви. — Это приказ». Вот так. Чисто. Просто. Невозможно возразить напрямую. Оставались только обходные пути, технические приемы, формальные искажения языка, которые Эрен начинал презирать в себе, даже когда использовал их. — Да, капитан, — ответил он. Каждое слово верно. Каждый слог неверный. Он заметил, как Ханджи слегка повернул голову, чтобы взглянуть на них. Краем глаза он увидел, как Армин застыл на месте, словно еще один шаг мог разрушить момент. Микаса напряглась. Леви смотрел на него на секунду дольше, чем было необходимо. Затем, не повышая голоса: «Отстегни крепление». Эрен крепче сжал рукоятку. Он не двигался. Леви повторил: «Сейчас же». Это подействовало. Не потому, что приказ изменился. А потому, что поле слушало, и Эрен больше не был уверен, что не усугубит ситуацию, если ему придется оставаться перед Леви дольше, чем необходимо. Он отцепил снаряжение. Металл тихо звякнул. Звук показался неприлично громким. — Вот и все, — сказал Леви. Это не было похвалой. И даже не одобрением. Просто подведение итога. Подведение черты. Конец. Этого должно было быть достаточно. Но не было. Эрен быстро и механически кивнул. — Понятно, сэр. Затем он развернулся и ушел с поля, не дожидаясь, пока Хандж его отпустит, и не глядя ни на кого из остальных. Он не побежал. Это было бы ребячеством. Но и не замедлил шаг. Ворота в дальнем конце двора захлопнулись за ним с глухим звуком, который еще долго отдавался в его голове. Никто не окликнул его. Почему-то от этого стало только хуже.   --- К вечеру в столовой стало так же шумно, как всегда после напряженных недель: намеренно громко. Солдаты говорили слишком много и слишком быстро, наполняя комнату звуками, чтобы паузы между мыслями не затягивались и не давали возможности обдумать что-то сложное. Тарелки двигались. Скамьи скрипели. Хлеб передавали, брали, роняли, возвращали на место. Кто-то за дальним столом слишком громко расхохотался над посредственной шуткой и получил по заслугам. Лампы вдоль стен горели тускло и тепло, отбрасывая неровный свет на длинные деревянные столы и подсвечивая золотистым паром большие сервировочные блюда у кухонной части комнаты. Эрен сел рядом с Армином и остальными, потому что, если бы он сел отдельно, это вызвало бы разговоры, а у него сейчас не было сил спорить. Это была единственная причина. Его поднос поставили перед ним несколько минут назад. Рагу остыло настолько, что на поверхности начала образовываться пленка. Он к нему не притронулся. Сидящая напротив Конни то и дело поглядывала то на еду, то на Эрена, и это выглядело настолько демонстративно, что граничило с оскорблением. Джин тоже это заметила и в какой-то момент пнула Конни под столом так сильно, что та вытаращила глаза. Армин уже дважды пытался заговорить. Ничего особенного. Мелочи. Вопрос об утренней ротации на тренировках. Замечание о планах Ханджи на следующие испытания по превращению. Эрен отвечал как можно короче и тут же с ненавистью подумал о том, какое облегчение испытал, когда Армин наконец замолчал. Микаса в кои-то веки промолчала. Возможно, это было самое напряженное молчание в комнате. Она сидела рядом с ним, ее поднос был почти пуст, а взгляд не отрывался от чего-то, что не имело к нему никакого отношения. Не открыто. Микасе не нужно было смотреть на кого-то, чтобы привлечь к себе внимание. Оно существовало вокруг нее как устойчивое поле, которое невозможно не почувствовать, если знаешь, как оно выглядит. Эрен уставился на рагу и отстраненно подумал, что если сейчас поднимет ложку, если сделает хоть одну видимую попытку, то, возможно, все за столом перестанут смотреть на него, как на раненое животное, к которому лучше не приближаться. Он не поднял ложку. Зал сдвинулся с места. Не весь сразу. По частям. Так всегда происходило, когда в помещение входил кто-то достаточно авторитетный и оно реагировало на это, прежде чем полностью осознать происходящее. Разговоры становились короче. Несколько солдат выпрямились, даже не осознав этого. Один из помощников повара чуть не выронил половник и успел подхватить его в последнюю секунду. Эрен поднял глаза. В столовую вошел Леви. На секунду он перестал воспринимать происходящее как реальность. Прошла целая неделя. Неделя, полная совещаний, отчетов, отсутствия и тренировочного поля неправильной формы, потому что рядом не было Леви, который мог бы сделать его более жестким и чистым. Неделя, в течение которой я видел его только издалека во дворе в то утро. Неделя, за которую простое зрелище — Леви, снова несущий поднос в столовую, — казалось почти нереальным. Он двигался, как обычно, — уверенно, не отвлекаясь, не обращая внимания на то, как менялась обстановка вокруг него. Сегодня без пиджака. Рукава закатаны. Волосы на висках еще слегка влажные, как будто он умылся незадолго до ужина. Он почти не хромал, но Эрен все равно это заметил и тут же возненавидел себя за то, что обратил на это внимание. «Не смотри», — подумал он. Но продолжал смотреть. Леви собирал еду с тем же безразличным видом, с каким выполнял большинство повседневных дел. Хлеб. Чай. Рагу. Один взгляд на рассадку. Все это не имело значения. Затем Леви с подносом в руках повернулся и остановился возле их столика. Конни замерла. Жан выпрямился. Пальцы Армина крепче сжали чашку. Взгляд Леви скользнул по собравшимся и остановился на Эрене. Он окинул взглядом нетронутый поднос, впадины под глазами Эрена, напряженные плечи, руку, лежащую на столе, словно и она требовала сознательного контроля. Затем он прямо и без предисловий сказал: «Выглядишь дерьмово». Эти слова прозвучали как удар, именно потому, что были такими обыденными. Не беспокойство. Не обвинение. Даже не откровенная жестокость. Просто замечание, сделанное в том же тоне, каким можно указать на неправильно закрепленный ремень или погнутую вилку. Эрен поднял на него глаза. Полсекунды он не мог понять, какая часть его тела отреагировала первой. Унижение. Гнев. Дикая, мгновенная боль от того, что Леви вообще заговорил с ним, да еще и так. — Я в порядке, сэр. Собственный голос показался ему чужим. Слишком отрывистый. Слишком быстрый. Слишком много усилий вложено в эти два слова и ложь. Выражение лица Леви не изменилось. — Нет, не так. Конни опустила взгляд на свои руки. Джин решительно смотрела куда-то поверх плеча Леви, словно отказ наблюдать за происходящим мог как-то улучшить ситуацию. Армин открыл рот, но передумал. Эрен почувствовал, как под кожей разливается жар. Не румянец. Ничего такого простого. Такой жар бывает, когда надавливаешь на синяк именно в том месте, где его не должно быть. Взгляд Леви на мгновение упал на нетронутый поднос. «Ты не ешь». Эрен коротко выдохнул через нос. В его голосе прозвучало что-то опасное, похожее на смех, если бы смех можно было свести к чистому презрению. «Я не знал, что ты следишь за моим питанием». Слова прозвучали резче, чем он хотел. Настолько резко, что Жан слегка повернул голову. Глаза Леви едва заметно сузились. «Всю неделю ты изматывал себя на поле, а теперь смотришь на еду так, будто она тебя оскорбила. Если ты считаешь это прогрессом, то твои стандарты ниже, чем я думал». Вот оно. Тренировка. Конечно. Эрен поджал пальцы под край скамейки. Он знал, что утренняя тишина рано или поздно во что-нибудь выльется. Знал, что Леви его видел. Знал, что с тех пор в его голове формировалось какое-то суждение. И все же, когда он услышал это, все неприятные мысли, накопившиеся за последнюю неделю, нахлынули на него с такой силой, что он едва не забыл, какая из них пришла первой. Тебя там не было. Ты держался в стороне. Ты наблюдал и ничего не говорил. Ты считаешь, что я виноват в их смерти, и ты прав, и я ненавижу тебя за это. Его голос стал тише, чем прежде. — Тогда, может, тебе стоило поправить меня на поле. Это привлекло всеобщее внимание. Поднос Леви в руке не дрогнул. — Я не обязан был этого делать. Ответ был прост. Слишком прост. Эрен посмотрел на него и услышал, как эта фраза прозвучала в его голове. Я не обязан с тобой разговаривать. Я не обязан тебя обучать. Я вообще не обязан к тебе приближаться. Ладно. Что-то в нем обострилось. — Нет, — сказал Эрен. — Думаю, нет. В зале вокруг них воцарилась тишина. Не совсем. Для этого в зале было слишком много людей. Но было достаточно тихо, чтобы приглушить голоса за соседними столиками, а стук столовых приборов на дальних столах казался неестественно отчетливым. Леви смотрел на него на секунду дольше, чем было необходимо. Затем: «Сегодня утром ты был безрассуден». Эрен рассмеялся. На этот раз он действительно рассмеялся, но в его смехе не было ничего смешного. «Да». Леви поставил поднос на край стола, но сам не сел. «Это не в твою пользу». «Я не пытался произвести на тебя впечатление». «Нет. — Тон Леви стал еще более холодным. — Это было очевидно.” На этом все должно было закончиться. Любая разумная версия Эрена позволила бы этому случиться. Но за неделю бессонных ночей, чувства вины, молчания и особого напряжения из-за того, что он не мог понять, избегает ли его человек, на которого он больше всего хотел бы смотреть, или просто ставит на первое место все остальные обязанности в мире и не замечает разницы, его разум помутился. “Может быть, мне все равно, что ты думаешь”, - сказал Эрен. Армин резко вдохнул. Конни на полсекунды закрыл глаза. Микаса слегка повернула голову к Эрену, пока недостаточно, чтобы вмешаться, но достаточно, чтобы дать понять, что она могла бы, если бы это зашло дальше. Лицо Леви не изменилось. “Это было бы более убедительно, ” сказал он, “ если бы ты не разбирался с собой на публике”. Эрен встал так быстро, что скамейка сильно заскрипела по половицам. Звук разнесся по комнате. Краем сознания он понимал, что половина зала смотрит на них. Ему было все равно. Точнее, ему было не все равно, но он все равно не мог остановиться. — Может быть, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выдавливал их через что-то обжигающе горячее, — я устал от того, что со мной обращаются как с проблемой, которую можно отложить в долгий ящик, когда не хочется с ней разбираться. Слишком много. Он понял это в тот момент, когда произнес эти слова. Правда — по крайней мере, его правда — повисла в воздухе между ними, как что-то непристойное, выставленное на всеобщее обозрение. Леви застыл. На одну ужасную секунду Эрену показалось, что он действительно может ответить. Скажи «нет», это не то, что ты думаешь. Или, что еще хуже, скажи «да». Вместо этого Леви посмотрел на него с той холодной, режущей взгляд прямотой, которая сначала восхищала Эрена, а теперь заставляла его чувствовать себя так, словно с него содрали кожу. «Ты не единственная моя проблема». Это был такой ответ в духе Леви, что Эрен на секунду опешил от его несправедливости. Потому что в нем не было мягкости. Никаких уступок. Никаких эмоциональных проявлений. Только жесткая, бескомпромиссная поправка, которую Эрен должен был либо принять, либо проигнорировать. А поскольку Эрен был измотан, зол и почти уверен, что Леви всю неделю доказывал ему, что он о нем думает, то воспринял эту фразу в самом худшем смысле. Ты недостаточно особенный, чтобы иметь такое значение. Конечно. Конечно. Его лицо вспыхнуло. — Знаешь что, — сказал он, и его голос вдруг стал грубее, чем раньше, — забудь об этом. Он схватил куртку, висевшую на спинке скамейки. Микаса окликнула его по имени. Армин привстал. Теперь Конни выглядела по-настоящему напуганной, и где-то в глубине сознания Эрена это отозвалось несправедливостью по отношению к ней, потому что Конни не заслуживала еще одного повода для беспокойства, а Эрен, судя по всему, сам стремился стать источником этого беспокойства. Голос Леви перекрыл все звуки. «Сядь». Приказ. Четкий. Контролируемый. Именно такой тон обычно заставлял Эрена подчиниться рефлекторно, не успев обдумать происходящее. На этот раз рефлекс не сработал. Или, может быть, что-то в нем всю неделю ждало возможности дать сбой. Он посмотрел Леви прямо в глаза. «Нет». Это слово повисло между ними, и оно не было похоже на победу. Оно было похоже на удар. В комнате воцарилась полная тишина. Никто не шевелился. Никто не помогал. Потому что непонятно, как именно можно было бы помочь. Взгляд Леви стал жестким. — Следи за своим тоном. Старый ответ сам собой сорвался с губ Эрена: «Да, капитан», — и умер, не успев прозвучать, потому что он не мог вынести саму мысль об этом. Не сейчас. Не сейчас, когда все его тело словно было вскрыто, а Леви стоял рядом и рассуждал о тоне, безрассудстве и еде, как будто все это существовало отдельно от того факта, что четверо человек погибли, и одной из них была Петра, а человек, стоявший перед ним, отсутствовал целую неделю, и за это время Эрен перебрал сотню версий, почему его не было. — Ты держался в стороне, — сказал Эрен. Слишком тихо. Это было хуже, чем если бы он кричал. Выражение лица Леви почти не изменилось. Эрен все равно продолжил, потому что уже натворил дел и не знал, как остановиться, пока не стало хуже. — Ты не пришел на поле. Ты ничего не сказал. Ты видел меня сегодня утром и все равно... Он замолчал. Потому что вот она, правда. Правда под всей остальной правдой. Ты увидел меня и оставил там. Тогда Леви кое-что понял. Не все. Но достаточно. Эрен увидел, что Леви все понял, и тут же возненавидел себя за то, что позволил этому проявиться. Когда Леви снова заговорил, его голос звучал тише. «Это было не из-за тебя.» В его словах не было жестокости. И доброты тоже. Только констатация факта. А поскольку Эрен был не в том состоянии, чтобы спокойно принять этот факт, фраза только усугубила ситуацию. Конечно, дело было не в нем. Конечно, горе, работа, отсутствие и боль Леви не имели к нему никакого отношения. Но это не меняло того, что происходило в голове Эрена на протяжении всей этой недели. Он чувствовал себя ничтожеством из-за того, что столько страдал из-за возможности того, что он недостаточно важен, чтобы его можно было уберечь. Стыд от этого осознания был настолько силен, что тут же перерос в гнев. Ладно. Если уж он собирался унизиться перед половиной зала, то мог бы сделать это как следует. «По крайней мере, я пришел», — сказал он. Тишина. Никто не дышал. Эрен услышал эти слова так, словно их произнес кто-то другой. Слишком поздно, чтобы взять свои слова обратно. Слишком некрасиво, чтобы не иметь в виду... Взгляд Леви стал таким пронзительным, что на секунду показалось, будто комната сузилась вокруг него. Его неподвижность изменилась. Не потеряно. Еще опаснее. Джин прошептала: «Вот черт». Конни пробормотала что-то похожее на молитву, хотя Эрен никогда не слышал ничего подобного. Микаса встала. Одного этого движения должно было хватить, чтобы остановить его. Но этого не произошло. Леви поставил поднос на стол. Очень аккуратно. Эта сдержанность в таком простом действии напугала Эрена больше, чем если бы он швырнул поднос на стол. «Когда ты выспишься и снова начнешь мыслить как человек, — сказал Леви, чеканя каждое слово, — мы обсудим, хочешь ли ты повторить это предложение». Он не повысил голос. В его словах не было угрозы. Только уверенность и сокрушительная мысль о том, что Леви в любой момент может переиграть весь этот разговор и заставить Эрена трезво взглянуть на ситуацию. У Эрена пересохло во рту. Он не ответил. Не смог. Потому что какая-то его часть наконец осознала, что он не просто сорвался. Он перешел черту. Может быть, всего на мгновение. Может быть, из-за усталости, горя и всего остального. Но он все равно перешел черту, и Леви тоже дал ему это понять. Рука Микасы сомкнулась на рукаве Эрена. Она не тянула. Просто держала. Предупреждение. Якорь. Последнее предложение. Он стряхнул ее руку. Не грубо. Затем развернулся и без единого слова вышел из столовой. Никто не последовал за ним. Это было почти хуже, чем если бы они попытались.