An evil creation of lightning and death itself (Злобное порождение молнии и самой смерти).

Гром и молния, что слышались за стенами маленького чулана, заставляли сердце замирать. Маленький Гарри сжимался на старом тканевом матрасе, укрываясь тонким одеялом, которое почти не грело. Вспышка молнии озаряла тесное пространство на мгновение, а следом, будто в насмешку, гремел гром — и мальчик вздрагивал всем телом, ещё сильнее съёживаясь от страха. Сегодня дядя Вернон был в хорошем настроении — он не взял в руки ремень за сожжённую яичницу. Даже кузен Дадли, казалось, забыл о его существовании: ни пинков, ни насмешек, ни тычков. Но тело всё равно болело — хуже, чем после самых жестоких наказаний. Боль разливалась по телу, словно расплавленный металл, проникая в каждую кость, в каждую жилку. «Почему так больно?» — думал Гарри, закусывая губу, чтобы не застонать вслух. — «Это из‑за того, что я сегодня родился?» Но новая вспышка боли оборвала мысль. Ощущение было таким, будто по венам текла не кровь, а раскалённая лава. Воздух, попадавший в лёгкие, казался огнём — он обжигал изнутри, выжигая всё дотла. Гарри стискивал зубы, вцеплялся пальцами в край матраса, стараясь не закричать. Он пытался дышать ровнее, но каждый вдох давался с трудом, словно кто‑то сжимал грудь невидимыми тисками. Боль не отпускала. Она пульсировала в висках, отдавалась в руках и ногах, пронизывала позвоночник. В темноте чулана тени плясали на стенах, будто издеваясь над ним. Мальчик закрыл глаза, пытаясь представить что‑то доброе — солнечный день, зелёную траву, смех, которого он никогда не слышал в свой адрес. Но перед глазами вставали лишь хмурые лица, резкие окрики, тяжёлый взгляд кузена. Минуты тянулись, как часы. Гром за стеной гремел всё реже, молнии вспыхивали всё тусклее. Постепенно небо за окном начало светлеть. Первые лучи рассвета пробились сквозь щель под дверью, окрасив пыльный пол в бледно‑розовый цвет. Боль, будто устав, начала отступать — сначала ослабла, затем превратилась в ноющую тяжесть, а потом и вовсе затихла, оставив после себя лишь усталость и дрожь. Гарри глубоко вздохнул, наконец позволяя себе расслабиться. Веки отяжелели, дыхание стало ровным. Он провалился в сон — короткий, тревожный, но всё же сон, который хоть на время унёс его подальше от этого чулана, от боли и страха. Гарри медленно пришёл в себя, выныривая из тревожного сна, словно из тёмной воды. В чулане было по‑прежнему тесно и душно, но теперь к привычному запаху пыли примешивался какой‑то странный, едва уловимый аромат — будто нагретый камень и что‑то ещё, дикое, первобытное. Он попытался пошевелиться, и тут же почувствовал дискомфорт в лопатках — словно под кожей что‑то шевелилось, натягивало её изнутри. По спине пробежал холодок. Гарри осторожно провёл рукой вдоль позвоночника: в районе копчика ощущалась небольшая припухлость, будто там наросла лишняя ткань. Мальчик сел, с трудом разгибая затекшие ноги, и машинально потёр локти. Под пальцами что‑то царапнуло — он присмотрелся. На сгибах локтей проступила тонкая чешуя, почти в тон кожи: если не присматриваться, её легко было принять за игру света или необычную текстуру. Но она была — гладкая, чуть блестящая, едва заметная. Гарри потрясённо провёл рукой по волосам — они стали длиннее, чем вчера, отросли за ночь на несколько сантиметров, и теперь щекотали шею. Пряди казались гуще и тяжелее, чем обычно. — Опять эти странности, — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается паника. В этот момент дверь чулана резко распахнулась. На пороге стоял дядя Вернон, хмуро вглядываясь в полумрак. — Вставай, — рявкнул он. — Хватит валяться. — Дядя Вернон… — начал Гарри, но тот перебил: — Не надо мне тут «дядя Вернон»! Я вижу, ты просто притворяешься больным. Никаких лекарств на тебя тратить не будем, ясно? У нас и так расходы. Тётя Петуния выглянула из‑за его плеча, поджала губы: — И правда, выглядит вполне здоровым. Может, просто капризничает? — Вот именно, — буркнул Вернон. — Вставай и марш на кухню. Поможешь мне с газоном. И чтобы без фокусов! Гарри хотел было возразить — сказать, что ему действительно плохо, что с телом творится что‑то странное, — но встретил тяжёлый взгляд дяди и промолчал. Он знал: им всё равно. Они не поверят. Не захотят верить. — Да, сэр, — тихо ответил мальчик, осторожно поднимаясь на ноги. Каждый шаг отдавался лёгким покалыванием в лопатках и копчике. Чешуя на локтях почти не ощущалась, но он всё равно чувствовал её — как напоминание о том, что что‑то в нём меняется. И, кажется, он понятия не имел, к чему это приведёт. Гарри послушно вышел из чулана, стараясь не обращать внимания на странные ощущения в теле. Чешуя на локтях почти не мешала, но каждый раз, когда он сгибал руки, он невольно вспоминал о ней. В лопатках по‑прежнему покалывало — будто там, под кожей, что‑то медленно разрасталось, натягивая мышцы. Дядя Вернон ткнул пальцем в сторону газонокосилки: — Приведи газон в порядок. И чтобы ни одного неровного участка! Гарри кивнул и взялся за ручку газонокосилки. Она показалась тяжелее, чем обычно, — или это он ослабел за ночь? Он толкнул машину вперёд, и та с урчанием заработала. Трава ложилась ровными рядами, но сосредоточиться было трудно: всё отвлекали новые ощущения. Когда он наклонялся, чтобы поправить положение косилки, в районе копчика что‑то неприятно натягивалось. Гарри замер на мгновение, выпрямился — дискомфорт чуть ослаб. «Может, просто потянул мышцу?» — подумал он, но сам себе не поверил. Слишком уж странно это всё было. Тётя Петуния вышла на крыльцо с корзиной выглаженного белья. — И про клумбы не забудь, — бросила она. — Выдерни все сорняки. Аккуратно, чтобы не повредить цветы. Гарри молча кивнул. Он перешёл к клумбам, опустился на колени и принялся выдергивать сорняки. Пальцы вдруг показались ему более цепкими, чем раньше — он без труда вырывал даже те корни, которые обычно приходилось подкапывать. «Странно», — отметил он про себя, но тут же отмахнулся от этой мысли: нужно было успеть всё сделать до обеда, иначе дядя Вернон снова начнёт кричать. К полудню спина взмокла от пота, а руки слегка дрожали от напряжения. Гарри выпрямился, чтобы передохнуть, и случайно поймал своё отражение в окне кухни. Волосы действительно отросли — теперь они чуть прикрывали уши и падали на лоб, мешая смотреть. Он машинально зачесал их назад, но пряди тут же вернулись на место. Дадли, который до этого лениво наблюдал за работой Гарри из окна, вдруг высунулся наружу: — Эй, урод, ты что, решил стать панком? — заржал он. — Волосы отрастил, как девчонка! Гарри промолчал, только крепче сжал в руках садовый совок. Он знал: если ответит, будет хуже. Вместо этого он вернулся к клумбам и принялся особенно тщательно пропалывать участок возле роз — так, чтобы не осталось ни единого сорняка. После обеда тётя Петуния велела помыть все окна в доме. Гарри поднялся на стремянку, протирая стекло влажной тряпкой. Когда он потянулся к верхнему углу, в лопатках снова возникло то самое покалывание — на этот раз сильнее. Он замер, затаил дыхание. Казалось, будто под кожей что‑то шевелится, пытается вырваться наружу. «Только не сейчас, — мысленно взмолился он. — Только не здесь…» Он медленно опустил руку, сделал несколько глубоких вдохов. Покалывание постепенно утихло, оставив после себя лишь лёгкую тяжесть. Гарри продолжил работу, стараясь двигаться осторожнее. День тянулся бесконечно. Гарри мыл, скреб, таскал корзины с бельём, подстригал кусты — и всё это время странные ощущения не покидали его. Чешуя на локтях иногда покалывала, волосы всё норовили упасть на глаза, а в лопатках и копчике то затихало, то вновь пробуждалось это странное шевеление. К вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, дядя Вернон наконец соизволил заметить: — Ну, на сегодня хватит. Но завтра с утра — в гараж. Нужно разобрать хлам. И смотри у меня — никаких отговорок! Гарри лишь кивнул. Он едва держался на ногах от усталости, но внутри теплилась слабая надежда: может, к утру всё пройдёт? Может, это просто какой‑то странный сон, который вот‑вот закончится? Он поплелся обратно к своему чулану, стараясь не думать о том, что ждёт его завтра — и что происходит с его телом.