Часть 1
Жаркий апрельский день, его умиротворённую тишину развеял звонкий смех. Трое парней, совсем как подростки, носились по окрестностям тёмного леса и шутили друг над другом. Даже резкое молчание становилось причиной громкого хохота.
— Эй! — поманил товарищей рукой старший.
Черноволосый высокий парень стоял на тропинке, под тяжёлой подошвой его чёрных берц хрустели сухие ветки деревьев и шелестели листья. Наедине с собой Кэндимен спокойный, но с ними ломается. С ними он энергичен и весел, даже его излюбленные шутки про самоубийство здесь звучали не как тревожный звоночек, а как что-то привычное, что-то на уровне анекдотов про тёщу и зятя в кругу маминых друзей. Им смешно, остальным — не очень.
— Да-а? Что ты там нашёл? — выглянул из-за дерева Хики, паренёк с ядрёно-голубыми волосами и такими же электрического цвета глазами.
Следом за ним на дорожку упал и Лик, прямо лицом в землю. Брюнет поднимается и отряхивается.
— Там заброшенная деревня! Погнали?
— Погоди, а вдруг там кто-то из мифов? — уже как-то настороженно подметил испанец.
— Ха, Лик, не дури! Был бы там кто-то из мифов — был бы хоть какой-то признак! Допустим... Допустим... Эм...
— Допустим, кресты и таблички! — напрыгнул на Кэндимена со спины Хики, от чего старший вскрикнул и чуть не стукнул друга локтем в нос.
— Блять, придурок, а если бы я стукнул тебя? — возмутился немец, а позже продолжил. — Кхм... К тому же, могут быть надписи на домах, но там... Там только какие-то странные граффити. Я на гаражах такие же рисовал, когда подростком был.
— Ага, а потом Херобрин тебя за это отчитывал, не забывай, хах, — прокомментировал Лик и прошёл вперёд. — Да, интересно... Пойдёмте?
Вопрос был, кажется, риторическим, ибо вся эта компания двинулась вперёд.
В каждом доме уйма паутины и какие-то старые книги. Наверное, здесь их забыли, или кто-то их сюда принёс. Если и принёс, то кто и зачем, ибо книги выглядят довольно старыми, а внутри самый обычный текст.
— Пффф... Бледный, че ты там разглядываешь? — отвлёкшись от разбирания старых бумаг, спросил Хики, посмотрев на Кэндимена.
— Книги... Хах, у меня такие же в библиотеке... Только вот они не в таком плохом состоянии, — поднимая книгу двумя пальцами за обложку, проговорил черноволосый.
Встав с пола и отряхнув колени, он двинулся в другую комнату. Там возился Лик. Наверное, он хотел оставить свой след, правда в баллончике краски, который он нашёл, совсем ничего не было.
— Маска-а, что делаешь?
— Я просил так меня не называть. Хотел порисовать, а тут ничего нет...
— Ну, чего ты ожидал? Чёрт его знает, сколько оно здесь лежит.
Мерный звук шагов отдалился, стал осторожнее, будто кто-то очень боялся наступить на что-то очень хрупкое и разбить это, или старался босой ногой не наступить на стекло.
Крик.
Громкий, испуганный крик послышался через комнату от Лика, а вместе с этим криком — треск досок.
— Бляха, Кэндимен!
Парень сорвался с места, пошёл на звук. В полу была дыра, в дыре — непроглядная темнота, но старший подаёт какой-никакой признак жизни. Кажется, это был подвал, ибо внизу резко что-то открылось, и слабые лучи света осветили тело. Схватившись за край дыры, Лик прыгнул вниз. Хики уже помогал белоглазому подняться, пусть тот отшучивался и говорил, что всё нормально.
— Да нихуя не нормально, придурок! У тебя из бедра торчит стекло и разорвался шрам у губ с правой стороны!
— Ха-ха-ха, ты же помнишь, что со мной бывало и хуже!
— Кэндимен, может, хоть обработаем? — пробурчал Лик.
— Ой, да что там? Просто пара ран! Что из-за них случится? У меня регенерация куда лучше, чем ты думаешь, сейчас осколки достану и как новенький!
Хики недовольно выдохнул и повёл обоих друзей наверх. Выйдя из помещения, оказалось, что у Кэндимена разодрано плечо, но, кажется, он особо не обращал внимания. Пока Лик рассматривал рану на плече, черноволосый голыми руками доставал осколки. Медленно, почти мучительно, стараясь не загнать их глубже.
— М-да... Пустышка пизды даст ещё, ха-ха-х...
— Ты серьёзно переживаешь только из-за этого?
— Нет, конечно! Пусть ругается сколько влезет, я неисправим!
Наверное, Кэндимену абсолютно всё равно, кто и почему будет на него ругаться, ибо стыдно ему из-за такого было в последний раз, наверное, когда он был подростком, а то и младше. Хотя нет, может быть, это было совсем недавно, но он не помнит. Он многие такие эпизоды своей жизни забывает, ибо ему это совершенно ни к чему. Зачем ему помнить, из-за чего его отчитывал Херобрин, Пустой? А может, кто-то из его друзей? Он подумает об этом, а потом почти сразу забудет и снова наступит на те же грабли. Он снова упадёт с дерева, может быть, расшибёт себе коленки, снова чуть не упадёт в обрыв, а когда Пустой отчитает его за это, то он это забудет. Ему совершенно не будет какого-то дела до того, что его ругают за травмы, ругают за неосторожность и безразличие к самому себе. Херобрин, конечно, за такое не ругает, может сказать, чтобы тот был осторожнее, а Пустой наоборот. Пустой с холодным взглядом и тоном отчитает его как малое дитя, а потом обработает ему раны и заткнётся. Или не заткнётся? Кто его знает.
Прогулка идёт своим чередом — побывали в деревне у Красного Жителя, чуть не нарвались на Длинноногого, запугали рядового культиста. Теперь, когда наконец пора расходиться по домам, все трое выглядят малость побито. У Лика ссадина на щеке, на голени синяк и разбиты ладошки. Хики чуть не рассёк лоб о сухой сук, но на лбу красуется розоватая царапина, он чуть прихрамывает — будто неудачно упал, а на колене синим следом проявляется синяк. Кэндимен улыбается еле-еле, одной стороной рта, и, уперев руки в боки, осматривает друзей. Удивительно, что он всё ещё полон сил и энергии, даже до сих пор готов бегать по всему этому прекрасному миру, исследуя всё новые и новые вещи, но уже смеркается, и, наверное, этот день удался не меньше других.
Путь до особняка казался недолгим, пусть когда он вернулся, солнце уже почти совсем спряталось за горизонт и дарило миру свои последние лучики. Медленными шагами, будто боясь наступить на что-то очень хрупкое, Кэндимен поднялся на второй этаж. Пустой возник перед ним внезапно, как непроходимая, огромная и могучая стена.
— И где ты был?
— Гулял, я же говорил, что..!
— Говорил. Почему ты не сказал, что ты будешь так долго?
— Ой, я и в два часа ночи возвращался, ты почему-то тогда так не обратил внимание! — возмутился младший и уже хотел было обойти партнёра, как его остановили.
— Я не договорил. Я обращаю внимание на твоё состояние, а сейчас ты выглядишь как после собачьих боёв.
— Ну Пустой, что ты такой нудный?
— Кэндимен. Тебе 27 лет, и ты, будучи в таком сознательном возрасте, абсолютно серьёзно так безответственно говоришь про себя? А если ты себе через эти раны занёс что-то?
— Что я мог занести? Бешенство? ХА-ХА! Я и так бешеный.
И сразу после этих слов Кэндимен удалился в противоположную сторону от Пустого. Черноглазый хотел что-то сказать, но лишь обречённо вздохнул, понимая, что его партнёр совершенно неисправим.
Холодная вода смывала всю грязь и своей мерзлотой доставала до костей, до самого глубокого и тайного, до чего-то, что он хранит внутри так долго и так бережно, что не откроет никому. Она пробирается до его внутреннего "я", заставляет отключиться и задуматься, пока ледяные струи воды стекают по его телу, бережно оглаживая грудь и почти болезненно худое туловище. Эти струи мелкими стрелками скатываются по впалому животу, проезжаются по тазу и плывут вниз по бёдрам, оказываясь у стоп, и эти мелкие стрелки смывают всю грязь, которую он набрал за сегодня на своё такое хрупкое, но одновременно такое сильное тело. Наверное, он даже совсем забылся — в голове ураганом крутились пейзажи сегодняшнего дня, последние лучи которого уже зашли за горизонт. Бледные руки потянулись к мочалке, и, даже не мыля её, он стал тереть свою кожу. Грубо, почти без нежности к собственному телу он отмывал всю грязь и пот, пыль и прочее. Под холодной водой он чувствовал себя живым, а потом резко включил горячую. Струи воды обожгли мягкую кожу парня, заставляя его тихо вздохнуть и, подняв голову, закрыть глаза. День удался, и он это знает.
Наверное, он не считал время. Когда Кэндимен вышел из душа, было уже где-то 10 часов вечера. Даже не бинтуя раны, парень в белом халате завалился на постель и уснул. Пустой, проходя мимо комнаты, обречённо и устало вздохнул. Младший откажется от помощи, а если попытаться во сне обработать ему раны — он точно проснётся. Пришлось лечь спать с камнем на душе.
Край сероватого домашнего поло задрался, воротник был отогнут, оголяя бледноватые ключицы и шрам на них. Он лежал и смотрел в потолок, совсем не в силах пошевелиться. Пустой с трудом поворачивает голову на Кэндимена, мирно спящего рядом. Его партнёр что-то невнятно бормотал во сне и слегка улыбался, прижимая к груди сильную руку Пустого. Младший выглядел почти совсем как котёнок — его длинные чёрные волосы рассыпались по постели и немного прикрыли лицо, а гримаса такая невинная, будто у малого дитя.
Первые лучи солнца пробились в окно. Всю ночь он не смыкал глаз, и сейчас, когда пора вставать, он до сих пор думает. Переведя взгляд на Кэндимена, он слегка улыбнулся, уголки губ поползли вверх, задерживаясь в лёгкой любви и неописуемом счастье при одном виде этого парня. Пустой молчал.
— ... Пора вставать, куколка... — заправляя прядку волос за ухо младшего, пробормотал черноглазый.
— М-м-м...? — будто не желая открывать глаз, промычал Кэндимен, вопрошая о том, правда ли уже настало утро.
— Да, да... Ну ладно, полежи ещё. И так набегался... — после этих слов Пустой встал и вышел из комнаты.
На часах было 8:21 AM.
Тело будто не слушалось, холодный утренний сквозняк пробежался по щекам и раздул тёмные, почти шоколадного цвета волосы. Пустой вздохнул и подошёл к окну, тому самому, из-за которого по этажу гулял сквозняк. На землю опустился туман, будто белое, почти прозрачное одеяло, прохладное и влажное. В тёмном лесу туман особенно красив. Родные руки легли на плечи, бледными пальцами по-кошачьи цепляясь за кожу.
— Почему ты ушё-о-ол?
— Ты ещё спал, а я выспался. Прости.
Кэндимен идиот. Самый настоящий идиот. Тело запустило необратимый процесс — гноение ран, что впоследствии перейдёт в гниение. Медленное, мучительное, будто агония перед верной смертью. Он, наверное, ещё и сам не понял, что наделал — радуется как ребёнок, даже не понимая, что раны гноятся. Он шутит как и прежде, ест, совсем по-детски задаёт Пустому странные вопросы и ждёт, пока тот ответит, чтобы задать ещё с сотню таких же. И ведь знает же — Пустой ответит на всё или постарается дать ответ, не скажет отстать или что Кэндимен уже надоел со своими вопросами. Да вот, вопросов насчёт этих ран не было. И не будет.
Тело болело. Кажется, увечья не покрывались струпьями — лишь тоненькой кожицей, под которой копился гной. Кэндимен не обращал внимания, лишь дополз до своей комнаты на ватных ногах и разлёгся на ковре. Он улыбался. Ему не нравилась боль, не нравились синяки, раны, гематомы, ссадины, царапины и прочее, но каждый раз он терпел. Просто молчал. Заживало само, думал, заживёт и сейчас. Не зажило.
Белые глаза закрылись тяжёлыми веками, и парень засыпает с лёгкой улыбкой на лице. День прошёл так же, как и неделю назад, или близко к тому. В этот раз, вместо заброшенной деревни, они изучали старую мельницу. Ей уже давно никто не пользовался, и она слишком долго стояла без дела. Хики, к примеру, думал, что мельницы устроены как-то по-другому, а Лик мог объяснить подробно, даже слишком. Старший же там нашёл брошенный мешок зерна, хотел проверить правдивость слов Лика, но мельницу запустить не удалось.
Утром черноволосый проснулся от мерзких ощущений во всём теле. Те раны, которым уже с неделю, болели пуще прежнего, нарывали, боль отдавалась ноющими позывами по всему телу. Началось гниение. Гниль ещё свежая, пахнет чем-то сладко-трупным, немного кислым, будто прокисшее молоко, только плотнее, тяжелее. Запах кажется колким, странным, появляется внезапно и ощущается как резкий удар в нос.
— Агрх... — скрипя зубами, он поднимается с пола.
Спину тянет, раны болят, спать на твёрдом определённо неудобно и точно не лучший вариант.
— Твою мать, — заглядывая в зеркало, процедил Кэндимен.
Он никогда не любил обрабатывать раны, а тем более когда это делает кто-то. Если это делает не он сам, то внутри ребром встаёт стыд, он сразу думает, что тот, кто ему помогает, видит в нём беспомощного и безответственного парня, даже больше — подростка лет 15.
Руки с тонкими, подмёрзшими пальцами потянулись к тумбе. Кэндимен достаёт пачку бинтов, снимает рубашку и кое-как перевязывает травмированные участки. Джинсы слетели быстро. Эта худоба придавала женственности его фигуре, но выглядела чуть ли не болезненно. Черноволосый туго перевязывает бедро, даже не обрабатывая, и натягивает джинсы обратно, оставляя чёрную рубашку валяться на полу. Джинсы еле держатся на талии, и он подвязывает их поясом. Длинный кожаный пояс, будто гремучая змея, обвил его тело, оставаясь бляшкой впереди, под пупком, и крепко прижимает ткань к телу Кэндимена. Щелчок. Теперь джинсы так или иначе не спадут, но стоило бы и поесть, но в этот раз совершенно не хочется, даже как будто бы воротит от одной только мысли о пище, и поэтому вместо завтрака парень выбирает пару самокруток с качественным табаком и попытку доесть вчерашний салат. В глотку еда лезла с трудом, мышцы, будто полумёртвые, держали его руки в одном положении, однако куда слабее, чем несколько суток назад. Черноволосый списал это на усталость.
Кэндимен никогда не любил завтракать, особенно в одиночку, но сейчас, сидя на столе и болтая ногами, всё это ощущалось по-другому. Странно, как во сне, глубокой коме или будто бы он смотрел сомнительное кино. Или, может, он и есть герой этого кино? Герой, обречённый на такую жизнь. Местами мучительную, с любовью, где приходится быть жестоким для того, чтобы выжить, чтобы прогнать тех, кто пришёл в твой дом за дозой адреналина. Герой, или, может, просто экспонат, просто тень, дух, тьма этого огромного со стороны здания, заходя в которое ты кажешься самому себе крохотным. Может, он просто разум. Просто разум, а тело ему не подчиняется, телом управляет кто-то другой. Особенно это чувствуется, когда стыдишь себя, ведь когда ты что-то делал, ты не думал, что будешь жалеть об этом, а потом думаешь, что ты полный идиот. Может, он игра, может, инструмент, кукла вуду или детская выдумка. Даже не выдумка, просто рисунок на бумаге, который нарисовал чей-то сын или чья-то дочь, и этот ребёнок покажет этот рисунок родителям и вдруг скажет — "Мама, папа! Смотрите, это мой друг!". На белом листе будет нарисован детской рукой монстр. Чёрный, высокий, почти слепой и кровожадный, с огромной пастью, и этот кривой вид придаст ужаса, а рядом с монстром сам ребёнок — у ребёнка будет яркая-яркая улыбка, слишком беззаботная и наивная, маленькая ручка будет тянуться к когтистой лапе, а надпись над ними чёрным по белому кричит — "лучшие друзья!". А может, его и не существует. Может, он умер. Или умирает? Да, наверное. Может, это апатия, которая медленно перерастёт в мучительную агонию, где он уже совсем ничего не сможет сделать, где он не режиссёр своего кино под названием "жизнь", где он — персонаж. Второстепенный персонаж. И в этой агонии режиссёром станет судьба, а он медленно умрёт.
Тарелка звякнула, ударившись о сталь раковины, и ложка с резным концом стукнулась о трёхмиллиметровое стекло. Кэндимен даже не стал мыть её, лишь обречённо вздохнул и поплёлся из кухни. Свет утреннего солнца пробивается через плотное стекло окон, тонкими лучиками доставая до его глаз. Парень поджигает самокрутку и совсем забывается. Густой дым заполонил лёгкие, горечью отдался в языке, переходя на жжение в горле, и он задумался. С того дня, как он провалился под пол в той деревне, прошло около двух недель. Гнилостного запаха от себя он замечал. Ну, или делал вид, что не замечал. Когда его спросили на этот счёт, он сказал, что не знает.
Шло время. Много времени. Наверное, Кэндимен уже позабыл, как побывал в той деревне, но след его глупости остался. Этот след остался у него на теле. Да не то что на теле — этот след перешёл внутрь. Гниль перешла на внутренние органы, пусть тело оставалось вполне в хорошем состоянии. Кожа, что была и без того болезненно-бледной, стала сероватой. Сероватой, как у мертвеца. Под глазами залегли чёрные круги, а на щеках оказались впадины. Больше всего страдал желудок. Есть ему было почти невозможно, рвотные позывы преследовали его чуть ли не от каждого запаха пищи, и лишь один аромат успокаивал. Запах чабреца, иногда мяты, иногда запах полыни. Это было странно. Нет, не то чтобы странно... Больше страшно. Это не простое отравление.
Наверное, он никогда не стеснялся себя так, как сейчас. Запах гнили стал сильнее, тошнотворнее — сейчас он немного отдавал железом, но прежняя щепотка сладости всё ещё оставалась, пусть была почти неуловима.
— Ты чувствуешь? — в один вечер спрашивает Пустой.
— Нет, а что?
— Ну... Запах. Мне кажется, это от тебя.
— Ха-ха-х, Джимми... Не дури. Может быть, а может и не быть... Не знаю.
А дальше они оба как будто про это забыли. Однако будет вернее сказать, что они сделали вид, что забыли.
Черноволосый стоял у окна. Под кожей мерзкое, почти чуждое ощущение. Он надеялся, что просто надо больше спать, но он сам, своей же кожей и плотью ощущал, как внутри что-то шевелится. Что-то мелкое, противное, что-то, что жрёт его изнутри. Он не должен знать, что это. Не должен чувствовать. Так не должно быть. Он умрёт? Вряд ли. Будет мучиться? Скорее всего.
Тогда было уже темно. Лишь звёзды, будто маленькие путеводные огоньки, горели на чёрном, непроглядном небе. И он, лишь только он, сейчас стоит и думает, что происходит. Где-то в особняке старинные часы с маятником пробили полночь, значит, пора спать.
Тупая, жгучая боль в животе накатила так же внезапно и без предупреждения, как и обычно, да вот заявила о своём присутствии она необычайно резко. Кэндимен в тот момент шёл, и, кажется, даже не устоял под таким напором, пошатнулся и, вцепившись в стену пальцами, сел на пол. Перед ним возникает до боли знакомая, высокая фигура.
— Ты собираешься идти спать? — Пустой протянул ему руку.
— Джи... Джимми...! Да, я... Иду... — он мямлит, трясётся, тянет руку, но чуть ли не падает лицом в пол.
Пустой посмотрел на него с сожалением и одновременным непониманием. Он поднял младшего на руки, прижал к груди, а тот лишь вздрогнул.
Листы бумаги, осторожно собранные в одну книгу, еле слышно шуршали. Слабый свет от ночника светил в одном направлении, и в прочем в спальне царила неразбавляемая тишина. На улице, прямо за окном, за этими могучими стенами выл ветер. Он лёгкими порывами колышет ветви огромных, многолетних тёмных дубов.
Кэндимен свернулся на кровати, спиной вжимаясь в Пустого, его пальцы вцеплялись в собственные предплечья. Мужчина рядом с ним читал, даже не подозревая, что, возможно, его партнёр невероятно мучается. Началась тошнота. Сначала слабая, тянущая где-то в глотке, а после переходящая на рот и язык. От попыток сдерживать рвотные позывы заболела голова. Внутри есть что-то, что-то чужое, мерзкое, что роет свои ходы под кожей. Это что-то питается его органами.
— ... Я отойду.
Без объяснений он встаёт и уходит. Под кофтой тело перевязано — язвы, огромные язвы на его теле были следом его идиотизма. В ванной было темно и слишком тихо, холодный кафель и немного влажный воздух. Пахло химией. Мерзкой, резкой химией, которой был обычный освежитель для воздуха. Внутри всё скрутило ещё сильнее, и парня вырвало. Кэндимена вырвало чем-то густым, с железным привкусом и маленькими комочками. В глотке начало щипать, значит, рвота была с примесью желудочного сока. Белые глаза вглядываются в то, что только что вылилось. Казалось, что там, в этом месиве, что-то шевелилось. Маленькие, белые личинки, которые жрали его изнутри.
Стало страшно. По-настоящему страшно.
Он гниёт. Заживо. Его пожирают изнутри, но он не может и слова сказать. Он просто инкубатор этого ужаса, и стал им по своей воле.
— Хах... — нервный смех вырвался с губ невольно, превращаясь в истерическое хихиканье. — Я умру! Ха-ха-х... Ха... Пиздец...
Губы парня растягиваются в кривой улыбке. Она была натянута и выглядела жутко. Так жутко, будто он уже обдумывает, как от этого избавиться. А он думает. Он думает не обратиться в лазарет, а вычистить самому. У него не выйдет. В голове Кэндимена сложился образ жуткой картины — он стоит и вспарывает себе брюшину, плоть мягкая, даже слишком. Мягкая потому, что гнилая. Он так задумался, что, кажется, мог чувствовать запах, который бы стоял, и как кровь бы стекала по коже, под ремень джинс, под резинку нижнего белья. Дальше он не мог себе и представить, что будет. Лишь белые глаза вглядываются в этот ужас. Маленькие, противные червячки расползаются в его рвоте и пытаются влезть. Колени трясёт, в груди засел настоящий животный страх. Грубый, как жёсткая наждачка, страх точил его грудь и прожирал всё большие и большие ходы. Паника.
— Я умру? Да, кажется, да...
Голос трясся. Кэндимен сжимает ладони в кулаки и наконец-то выходит, перед тем промыв рот.
В желудке пусто. Теперь больнее, чем было, но что было бы лучше? Если бы его стошнило перед Пустым, и тот всё бы узнал, или Кэндимен продолжил бы молчать? Второе. Объективно второе.
Младший залезает под одеяло, трясётся, кладёт свою голову под грудью черноглазого. Пустой как будто и не удивился — лишь закрыл книгу и посмотрел чуть ниже, на этого страдальца, который так и тянется сейчас к нему.
— Всё сильно плохо? — рука сама ложится на копну длинных, чёрных волос.
— Нет... Просто не сгоняй меня, ладно?
Горечь в его голосе пробуждала чуть ли не родительскую жалость, старший смято хмыкнул, но промолчал.
Руки, бледные руки вцепились в ночную рубашку Пустого. Тонкие пальцы сжимали холодно-белую ткань, вжимаясь крепче. Кэндимен издал тихое, жалобное урчание, почти как молящий писк брошенного котёнка. Так хоть и спокойней, но ничуть не лучше. Он не может пить таблетки, потому что ему станет хуже. Таблетки никак не действуют, некоторые работают в обратную сторону. Он обречён.
— Знаешь, меня... Кхм, меня поражает, как ты меня терпишь.
— Почему?
— Не знаю... Слишком энергичный, биполярник в некотором роде, а ты... Ты просто терпишь. Спасибо. Не говори ничего, ладно? Не говори, просто спасибо, я люблю тебя... — и сразу после этих слов парень свернулся в клубок от нового позыва боли. Мерзость.
Его тело — его враг. Он не может сказать, но умирает. Умирает на глазах, превращаясь в буквальный живой труп. Кэндимен похож на зомби — тело холодное, пальцы немного посинели, ногти кажутся длиннее, бледнота болезненная. Он худой и высокий, но так слаб, что каждая охота переворачивалась с ног на голову. Казалось, что жертва теперь не человек, а он сам. Его тело, его жизнеспособность.
В чёрной тетради появляются всё новые и новые записи. Обложка теперь поцарапана ногтями, а внутри беглый текст. Он молит самого себя, пишет, как не хочет умирать мучительно, страницы посвящает своим мукам и никому и никогда не покажет эту тетрадь. Там слишком много, чтобы кому-то это доверить. Настолько много, что, кажется, не сможет показать и Пустому, а особенно последние страниц 20.
— Я скоро буду! — голос слегка хриплый, а далее шаги стали тише. Он приближался к выходу.
Решение было таково.
"Да, может, я и умру, но не здесь. Не перед ним.... Я так не могу. Может, одиночество облегчит мои муки? Может быть. Если меня не станет в одиночестве, на том свете я буду спокоен, что не был слаб на глазах у кого-то в последние минуты своей жизни. Или где-то там ничего нет? Мне от этого должно быть лучше или наоборот? Я не хочу знать. Я смирился. Попытаться совершить самоубийство не вариант, я уже пытался... И не вышло. У меня бы и не получилось. Пока я буду разбивать зеркало, я ослабну ещё сильнее, и сил на тумбу просто не хватит. И так и так лучше я умру не здесь, где-то в глуши тёмного леса, где меня никто не найдёт".
Путь казался лишь мгновением, всё время он о чём-то думал. И, кажется, погрузился в свои мысли так глубоко, что вовсе забылся. Путь он знал наизусть. Он не искал красивого места, ему главное, чтобы его не нашли. Правда, на что он надеется? Его вытаскивали из такого, что этот лес просто ничто.
Там было тихо.
Лучи последнего солнца пробивались сквозь листву. Под деревом была тень, а дальше — глушь. Связь там не работает, люди там не ходят, а вот животные... Может быть, его тело придётся им по нраву. Он лежал и смотрел вверх. Он не пытался найти смысла продолжить существование, он ждал. Состояние стремительно катилось к ужасному. Дышать было тяжело. Каждый вздох сопровождался хрипом, где-то в лёгких в один момент не будет кислорода для вдоха, и, может быть, тогда он перестанет мучиться.
Ладони судорожно тряслись, солнце вовсе почти зашло за горизонт. Стало тихо. Совсем тихо. Казалось, он мог слышать, как эти белесые, маленькие твари копошатся в его теле, роют ходы, как поглощают последнее, что от него остаётся. Если его тело найдут, то об этом узнает Пустой... Или, может, он его и найдёт? Надо оставить хоть один след. Тетрадь была в сумке, которую он брал на случай, если останется живым. Там же и ручка, которой он писал всё это время. Он с трудом переворачивается и открывает чистый лист.
"Я знаю, что я идиот, и знаю, что должен был сказать сразу. Если я уже не очнусь, то я не знаю, как мне просить прощения за свою беспросветную тупость. И да... Джеймс. Я же знаю, что до тебя это дойдёт... Не убивайся горем по мне, если что, ладно?
Джимми, Джеймс, Пустой, Эмпти... Джеймс Фиц-Уильям Фортескью. Прости меня. Я тебя люблю, но и сказать не мог. Просто не забывай меня. Я знаю, что конец близок, и я знаю, какой я мудак. Я специально ушёл, чтобы ты не видел этого. Просто не забывай меня...
Ам, Лик и Хики... Я не могу вам не отдать должное. Вы тоже узнаете, что я умер. Не пытайтесь понять, что со мной произошло и почему я ушёл, просто живите как жили. Вычеркните меня из жизни, замажьте лицо на общих фотографиях и забудьте. Я идиот, то ещё чернильное пятно в вашей жизни. И вы тоже не забывайте меня, хорошо? Я вас всех люблю, хотя почти никогда не мог доверить свою слабость.
Брин... Прости. Пап. Я знаю, что подвёл. Я знаю, что тебе будет сложно пережить потерю ещё одного мифа, но я не могу не написать о том, как благодарен тебе за то, что ты для нас для всех делал, а для меня так и подавно. Не вини себя в том, что не вмешался. Я сам не дал этого сделать. Спасибо, что были со мной, и, наверное, до свидания".
Всё это время он не мог сдержать слёз. Они лились сами. Он смирился со всеми потерями, но не мог смириться с тем, что сейчас его не станет. Густая кровь капнула на лист бумаги, оставаясь жутким следом, и теперь он может быть почти спокоен.
Тело обмякло. Глаза слипались сами, вокруг царила тишина и тьма. Он не стал разбирать последние свои мысли и желания. Он просто хотел, чтобы его не забывали и простили. И вот, этот момент настал. Теперь он ничто. Просто холодное тело, лежащее средь леса с предсмертной запиской. Он не совершил самоубийство, но мучился до последнего. Он герой? Или очередной миф, решивший, что такая хорошая регенерация ему поможет?
Холодные, стерильные стены. В вене капельница, на животе шов. Язвы перевязаны. Рядом стоит стул, а на стуле до боли знакомый силуэт. Волосы кудрявые, шатенистые, очки слегка сползли на кончик носа. И в этих невозможно выразительных глазах горит пламя счастья, но там же и холодный лёд волнения. Пальцы в перчатках чуть сжали бледную ладонь.
— Кэнди? — голос ласкал уши. Наверное, это и есть мечта.
Это и было его последнее желание. Он хотел остаться живым. Хотел в один момент очнуться здоровым, чтобы рядом был Пустой и всё было хорошо.
— ... Живой. Ты живой... Я... Я рад... И ты не представляешь насколько... — голос Пустого дрогнул. Впервые. Казалось, что он сейчас заплачет. — ... Я читал то... Письмо.
Кэндимен молчал. Он ждал последующих действий. Ждал, что его будут отчитывать, ждал любой негативной реакции, но всё оказалось наоборот.
— Ты не говорил... Это... Это правда по-идиотски, но ты вытерпел. И знаешь... Я не злюсь, хотя, наверное, и не должен... Я не заметил сразу, я никогда не смогу вымолить у тебя прощения за это. Прости, я мог отреагировать раньше, правда...
— ... Джейми. Я тебя и не винил. Но если тебе это так важно... Я прощаю. Правда.
Голос периодически застревал пробкой посредине горла, но выходил хриплым ответом. Он пытался говорить внятно, пусть говорил и тихо.
— Тебя Херобрин нашёл... Ты лежал под деревом, рядом с тобой твоя сумка, тетрадка та... И ручка. Тебе... Кхм, как бы так это сказать... Тебе проело бок. У тебя чуть ли не буквально торчала почка и немного кишки. Когда я узнал... Я не поверил. Правда, не поверил. А потом всё это, и... И теперь ты здесь.
— ... И давно?
— Около 6 суток. По крайней мере, сейчас ты выглядишь... Хоть немного лучше. — Ласковая рука потянулась ко лбу младшего и заботливо убрала прядку волос. — Ты очень сильно похудел... Врач сказал, что из-за того, что ты и так был худым, так ещё и начал терять вес из-за... Гниения, у тебя было сильное истощение, ты был близок к анорексии.
Повисла тишина. Кэндимен набрал полную грудь кислорода и выдохнул через рот.
— ... И долго мне здесь лежать?
— Около двух-трёх недель лечения, а дальше наблюдение. Выпустят по состоянию...
Пустой читал книгу, когда Кэндимен умирал у него на руках. Но когда он читал то предсмертное письмо, то плакал в первый раз за своё существование как мифа. Он не мог контролировать эмоции, каждая строчка была отдельным ударом — он никогда не скажет, что чувствовал в тот момент. Никогда. И никогда не скажет, что ещё несколько часов не мог успокоиться.
"Когда я умирал, ты читал книгу".
