Сквозь тернии к звёздам

Солдатику плохо. Он выдирает толстые чёрно-золотые иглы из вен, смахивает с кожи кружки датчиков, снимает с лица маску, подающую газ. Перед глазами всё плывёт, тело деревянное, мышцы слушаются отвратительно. В голове шумит, но он ловит краем взгляда трупы в чёрном, лужи крови на полу и толпу разномастных… кого? Спасителей? Непонятно. Стоять получается с трудом, но хуже другое: грудь светится. Солдатик ни хрена не понимает: раньше такого не было. Грудная клетка светится с каждой секундой всё сильнее, словно прожектор наращивает яркость, пол мелко трясётся, по нему прыгают как живые гильзы и мелкие камешки. Кости гудят, в ушах пищит, и писк набирает мощь, переходя в гул, словно разгоняюшаяся турбина. Он делает шаг на подламывающихся ногах, скрипя зубами… и вместе с рыком боли из груди вырывается ударная волна, словно на тех испытаниях, которым он был свидетелем. Свет. Спрессованный воздух. Огонь — пока что слабенький. Кого-то сносит, впечатывая в стену, и он тяжело дышит, глядя на явно сломанное тело и вмятину в стене. Такое впечатление, что из него что-то вырвали, накатывает слабость, но Солдатик привык превозмогать, он распрямляется и на неверных ногах ныряет в пролом. Босой и голый как в момент рождения. Ему плевать. Больше он в эту хренову банку не попадёт. ***** Солдатик всё ещё чувствует себя отвратительно. Да, тело вроде бы в порядке, но это не так, а с головой вообще беда. Он идёт по чудовищно изменившемуся за сорок лет городу и даже не имеет сил удивляться: звуки лупят по ушам, воняет, люди вызывают брезгливость и ненависть, а потом разум цепляется за знакомые звуки и его сгибает пополам. В ушах визжат дисковые пилы, звучит довольный голос главного вивисектора, ревёт факел огнемёта, и грудь вновь горит, и из него опять вырывается взрывная волна. Но на этот раз гораздо, гораздо сильнее: в небоскрёбе сквозная дырища, в которую самолёт пролететь может, кругом крики, вой сирен, паника… Он уходит и не оглядывается. Ему о многом стоит подумать, хотя шевелить извилинами получается с трудом: ему больно, плохо, и он полон ярости и гнева и жаждет выплеснуть их наружу. Чужие планы его тоже не волнуют, это просто временный союз для достижения общей цели. Тротиловые близнецы превращаются в обугленные головешки: обнявшиеся в последнем усилии ему противостоять, они так и сгорели. Вместе. Майндсторм получил нож в глаз… А потом Солдатик с огромным удовольствием превратил говнюка в фарш, как следует поработав щитом. Алая Графиня смотрит на него, и глубоко в сердце окончательно ломается жалкая надежда. Он смотрит на накрашенные алой помадой губы, выплёвывающие рвущие разум и душу слова, и чувствует, что леденеет. В груди медленно разгорается пламя… и на этот раз он не пытается с ним совладать. Солдатик смотрит на Алую Графиню, видит, как ненависть в её глазах сменяется страхом, переходящим в ужас и осознание своей судьбы, и презрительно кривит губы, подбрасывая топливо в набирающий мощь костёр. Писк в ушах становится выше, сменяясь гулом, а потом и рёвом. Предметы обстановки мелко трясутся и подпрыгивают. Сияние набирает мощь… и вырывается наружу. На этот раз не полоса, расходящаяся веером, а кольцевой взрыв, как от авиабомбы: ему есть, с чем сравнить. Жар, свет, ударная волна, излучение… Они вырываются на свободу, снося здание, превращая предавшую его женщину в прах. Солдатик даже не шатается, удовлетворённо осматривая дело… ну, пусть будет рук своих. Он неторопливо выходит, равнодушно мазнув взглядом по какой-то грудастой блондинке, пытающейся казаться страшной и сильной, по временным союзникам. Разворачивается, и уходит. Больше ему здесь делать нечего. Месть свершилась, но что дальше? Он понятия не имеет. Наверное, поэтому дальнейшее напоминает какой-то бредовый сон. Пижон в обтягивающем костюме с полосатым плащом за спиной. Это его сын. Мальчишка, откровенно трясущийся от страха: малец боится своего папашу, его, всех вокруг. Внук, но тоже неудачный. Драка, безобразная и непонятная. И очередное предательство. И попытки его отравить. Больше он в эту банку не полезет! Карающий свет готовится вырваться из груди, выжигая сыворотку — он наконец понимает, что именно делает излучение, которое видит, ощущает какими-то странными органами чувств. Кто-то сносит его всем телом, жертвуя собой, и они летят, сцепившись, двойная звезда, с девяносто девятого этажа башни и загадать желание можно лишь одно: ведущее к смерти. Энергия вырывается, вспыхивает крошечным солнцем, снося часть небоскрёба, и падение милосердно гасит на миг бьющееся в паутине ненависти, ярости и ужаса от несостоявшегося предательства сознание. Солдатик делает судорожный вздох и спихивает с себя ту рыжеволосую красотку в бикини, у которой яйца оказались больше и крепче, чем у всей той суперкодлы вместе взятой. Она жива и дышит. И она теперь человек. Солдатик видит чётко: его свет выжег из неё сыворотку, а это считалось невозможным. Это стоит обдумать. Новые способности не появляются вот так, внезапно, они или есть сразу, или их нет. Солдатик поднимается на ноги, слыша вой сирен и крики паники. Кости болят, но он ничего не сломал: неуязвимость не подвела и в этот раз. В глазах неожиданно темнеет, горло забивает удушающая вонь газа… и он падает в чьи-то руки, уплывая в темноту, полную звёзд. **** Холодно. Бен не любит холод, он его ненавидит. То, что он способен пережить предельно низкие и предельно высокие температуры, не значит, что ему от этого хорошо и приятно. Холодно. Кровь густая, замёрзшая. Сердце бьётся раз в полчаса, сокращаясь с огромным трудом. Кислород на минимуме: всё, чтобы держать его в практически мёртвом состоянии. Мысли ворочаются вялые и медленные, но они есть. Бен всё слышит. Бен думает. Время обтекает камеру, как пирамиду. Бен спит, и сны его полны ослепительной белизны, огня и рёва ветра. Это утомляет, и Бен, пусть и промороженный насквозь, всё равно осознает реальность. Он всё-таки Солдатик. Один из первых, переживших чудовищную агонию на лабораторном столе, полную перестройку тела и сознания. И он… не останавливается. Вот только об этом мало кто помнит, и ещё меньше тех, кто понимает, что имеется в виду. Бен лежит в своём высокотехнологичном гробу, слушает тишину… и разговоры проверяющих его гробницу людей. Он слушает, думает и делает выводы: подвалы Белого дома — это вам не бункер у чёрта на куличках, люди здесь сплошь обладатели интересной информации, оседающей золотым песком в закромах его памяти. За стенами Белого дома творятся ужасы, полностью закономерные, на взгляд Бена. «Воут», слившие его, неудобного и надоевшего кумира миллионов, получили бумеранг от судьбы. Чётко в голову: ну так сами виноваты. Бен не был примером для подражания, он и сам это понимал: шлялся с размахом, устраивая оргии. Пил, как лошадь после похода. Жрал наркоту. Убивал, не без этого. Но он никогда не пытался подмять под себя корпорацию, и уж тем более не думал организовать диктатуру, а именно это сейчас и делает Хоумлендер. Его зачатый безгрешным способом сынок. Выросший в лаборатории, он окончательно слетел с катушек: сначала поубивал часть правления и сам занял место директора, а теперь, распробовав власть, захотел большего. А чего ж нет? С детства ему зудели, какой он сильный, неуязвимый, самый страшный… Самый-самый! Вот только в этом перечне нет слова «умный», и Бена, лениво просчитывающего перспективы, начинает заполнять злорадство. Жрите, твари. Что наворотили, то и жрите. Сочувствовать Бен не собирается, у него с сочувствием откровенно плохо. И раньше было не очень, а уж теперь так и вовсе всё атрофировалось. Год. Два. Три. Пять. Сумасшествие Хоумлендера набирает обороты. Он строит всех так, как левая пятка решила, устанавливает диктатуру, в Овальный кабинет входит, как к себе домой, и плевать хотел на права и чьи-то свободы: подопытный кролик дорвался до власти и теперь творит, что хотел. А окоротить его некому: страх… и отсутствие что законов, что возможностей. Бену смешно: раньше надо было думать. И меры принимать. Раньше. Когда супергероев было мало и все они держали себя хоть в каких-то рамках. Бен вспоминает «Расплату» — ту, первую команду. Он по своим бывшим соратникам скучает. Да, они были вместе десятилетия, но… Кто-то погиб. Кто-то ушёл. А второй состав… они были пустышками. Предатели. Их он презирает, всех, кроме погибшего от рук Бутчера Пороха. Мальчишка был ему верен до конца, Бен искренне надеется, что это ему зачтётся. Всё чаще звучат разговоры, что Хоумлендера надо убить, но никто не знает, как. Бутчер с его выжившими и набранными по объявлению соратниками творит хрен знает что. Он теперь и сам супер, да, вот так, внезапно, и истово ненавидит всех подряд. И людей. И суперлюдей. Всех. Зациклившийся на мести Хоумлендеру больной ублюдок, и агенты уже строят планы по его уничтожению после того, как он убьёт Хоумлендера. Вот только на один план никто не полагается, и Бен всё чаще слышит, как строят планы и на него. Отрабатывают легенду, которую будут ему впаривать, готовят кабальный контракт. Ищут рычаги, надавив на которые, можно заставить его сотрудничать. Бен слушает внимательно. Отдых пошёл ему на пользу: он смирился со своими внутренними демонами, построил их, пересчитал, разбил на отряды и заставил маршировать в ногу под бодрые песни. Многое пришлось пересмотреть, ещё большее осознать. Людей Бен теперь не любит ещё больше, а жалость, милосердие и сострадание так и не завелись. Его всё устраивает. Он спит в гробнице из металла, стекла и высоких технологий и ждёт. Не поцелуя прекрасного принца, он же не Белоснежка. Он ждёт возможности. Рано или поздно, но она настанет. Проходит ещё несколько лет. Ситуация всё ухудшается: Хоумлендер возомнил себя богом. Ему, видите ли, было видение. Или явление. Или что там родилось в его воспалённом мозгу. Это не имеет значения, главное, что Джон Гиллман окончательно сошёл с ума, став Хоумлендером, искренне считающим себя богом. Почему нет? Он сильный. Быстрый. Неуязвимый. Летает. Может сжечь всё лазерами. Всё видит и всё слышит. Корпорация, которую он подмял под себя, только кивает и выполняет приказы. Правительство козыряет. Массы молчат и опасаются пикнуть хоть слово против. И только недобитый Бутчер и остатки его команды как-то там пытаются шебуршиться. Бену смешно: противостояние… нет, не героя и чудовища, а двух чудовищ. Бутчеру плевать на жертвы, прямые и сопутствующие, ему на всё плевать. В погоне за победой он отбросил даже те жалкие остатки морали, которые имел, и теперь от Хоумлендера в принципе ничем, кроме внешности, не отличается. Бен слушает и тихо смеётся про себя. Это забавно. А потом наступает возможность. В подвалы Белого дома спускается Хоумлендер. В попытке смягчить террор очередной марионеточный президент проводит нового бога в подвал, показывая хранящееся там сокровище. Бен отлично понимает, почему: у звёздно-полосатого засранца пунктик на семье. Он её не имел, он понятия не имел, что это такое. Искреннее, навязчивое желание, ставшее манией. Бен слышит его судорожный вздох, слышит, как тот падает на колени, водит руками в перчатках по бронированному стеклу. Слышит горячечный шёпот: Хоумлендер был уверен, что Солдатик мёртв. Ему плевать, что невменяемый после плена и пыток Солдатик его почти убил: у Хоумлендера с нормами морали и пониманием правильности дело обстоит откровенно хреново. У него своя мораль. И своя реальность, в которой он, Солдатик и Райан — пацана нашли, и он теперь живёт в Башне под приглядом, — семья. Любящая семья. Бен слушает изливаемые на него мечты с интересом: отборный бред, он такое не выдавал даже после самой качественной дури и нескольких галлонов крепкого бухла. Крыша Хоумлендера, и так держащаяся на ржавых гвоздях и честном слове, оторвалась от разваливающейся постройки и улетела как минимум в другую вселенную, треща стропилами и не обещая вернуться. Бену смешно. И внезапно жаль Хоумлендера. Он не виноват, что дошёл до жизни такой: каким воспитали, такой и вырос. Люди сделали всё, чтобы сломать его, так что их Бен ненавидит теперь ещё больше. Жалкие. Отвратительные. Предатели, все, как один. Не способные осознать последствия своих действий. Пусть получают, что заслужили: забывать, что его предали в первую очередь люди, дав разрешение на убийство и пленение, он не собирается. Жалеть тех, кто опять засунул его в морозилку, как курицу, он не собирается тем более. Они могли оставить его в покое. Он ведь собирался уйти… куда-то, где не достанут. Хоть в Боготу: отличная дурь и красотки на любой вкус. Но они пленили его, а с прощением у Бена туго. Иногда он даже думает, что мог бы разогнать внутренний реактор, растопить холод, сорвать маску и выйти на свободу. Вот только что-то заставляет ждать. Какое-то странное чувство, понимание, что он не готов ещё. Плен его изменил. И прячущееся в груди ядерное солнце — это ещё не всё. Это только начало. **** Хоумлендер забирает криокамеру в Башню. Лично сопровождает, следит, пожирает глазами. Бен слышит его тяжёлое дыхание и нервные шаги. Камера занимает своё место, Хоумлендер не знает, то ли достать его, то ли так оставить. Решение принимается быстро. Хоумлендер смотрит на него и пытается понять, почему он, бог, стареет, а его отец — нет. Это несправедливо, это ошибка, а значит, ошибку надо исправить. Бен мысленно кривит губы: то, что с ними что-то не то, они все осознали через два десятка лет, когда поняли, что не стареют. Все они: и Клара, и Бомбсайт, и Рядовой Ангел… И он, естественно. Как были, так и остались, время оказалось над ними не властно. Кто знает, может они и сдохнут внезапно лет через двести-триста, а может, и нет. Бен помнил, что та, первая сыворотка была чудовищно нестабильна. Что от неё дохли сотни, а выживали единицы. Что некоторых выживших уничтожали с неимоверными усилиями — они превратились в чудовищ. Бен понятия не имеет, что стало с некоторыми из первого состава его отряда. Но он не удивится, если узнает, что они живы. Возможность. Хоумлендер хочет жить вечно. И хочет рядом с собой своего отца. И сына, но тут он думает. Чем не новая святая семья? Он открывает камеру, отключает приборы и ждёт. Бен впервые за годы засыпает настоящим сном, и спит. И снится ему небо, полное звёзд, и он между ними. Просыпается он в тепле и комфорте: хоть что-то хорошее впервые за все эти годы. Он молча открывает глаза, молча смотрит на суетящегося и заискивающего Хоумлендера: безумие видно невооружённым взглядом. Холёный и лощёный, он заимел морщинки и выглядит практически на свой возраст. Бен не насмехается: годы плена не отразились на нём совершенно. Как выглядел лет на тридцать пять, так и осталось. В глазах Хоумлендера благоговение и чудовищная зависть. Диктатура и становление богом дались его сыну нелегко: массы ропщут, правительство интригует, положение шаткое — на одном страхе далеко не уедешь. Ну, и Бутчер добавляет головной боли: этого таракана никак не удается раздавить. Бен слушает, равнодушно кивает… Ему даже ругаться с этим припадочным лень. Джону уже не помочь: от него ничего не осталось. Маска приросла к лицу и телу, отодрать никак, даже с мясом и кровью. Хоумлендер хочет одного: сыворотку. Ту самую, оригинальную, дарующую бессмертие. Бен пожимает плечами: вроде все запасы использовали, а остатки уничтожили. Вот только есть сведения, что одна порция осталась, и Бен щурит глаза. Давать своему слетевшему с катушек сыну эту панацею он не собирается. Но искать всё равно придётся: Бутчер тоже роет землю носом. Этому сыворотку Бен не собирается давать тем более, так что принимает правила игры. Его оправдывают. Включают в состав Семёрки. Знакомят с президентом: Бен равнодушно смотрит на измождённого мужчину, частенько изливавшего душу у его высокотехнологичного гроба. Людей Бен всё равно не любит. Даже ненавидит. Вот только диктатуры Бен не любит больше. И он принимается искать. Бутчер времени даром не теряет: эта тварь находит какого-то пострадавшего от суперов учёного, и тот на коленке стряпает вирус. В теории эта дрянь должна выкосить суперлюдей: всех, и Хоумлендера в первую очередь. Бутчеру плевать, что он сам супер. Что половина его команды тоже суперы. Ему плевать на всех остальных суперлюдей. И на обычных людей тем более плевать: учёный не может гарантировать избирательность. Бен неторопливо ищет: и Бутчера, и сыворотку. Первого находит быстро: тот хочет провести полевые испытания вируса. Старые лаборатории Воута, того, что Фредерик. Пустые помещения, пыль, грязь. И капля чёрной жидкости, падающая на пол. **** Кровь кипит. Бен задыхается, падая на колени. Бен падает… и мир погружается во тьму, полную звёзд. **** Хоумлендер смотрит на запакованное в специальный мешок тело, на знаки биологической опасности, на суетящихся людей в костюмах полной химической защиты. У него дрожат руки, на глазах вскипают слёзы. Отец мёртв. Он лежит на каталке уже полчаса, не шевелится, не дышит. Сердце не бьётся. Лицо застывшее, холодное: жестокая маска смерти. Хоумлендер смотрит, не отводя взгляд, и где-то внутри рыдает и кричит мальчик Джон, сидя на полу стерильной лаборатории. В голове пусто. Он не знает, как быть. Реальность ломается, идёт трещинами, рассыпается осколками стекла. Хоумлендер смотрит. Он отворачивается, делает шаг. И замирает: чуткий слух доносит до него первый удар сердца. Шуршит плёнка, слышен звук расстёгиваемой молнии. Хоумлендер оборачивается. Солдатик садится на койке, расстёгивает змейку и сдирает с себя мешок для трупов. Кто-то визжит от ужаса. Кто-то судорожно дышит. Хоумлендер слушает, как мощно бьётся, гоня кровь, сердце его отца. Это чудо. Он хочет так же. Солдатик смотрит на него мерцающими зеленью глазами и равнодушно пожимает плечами. **** Форт Хармони заброшен десятилетия. Бутчер со своими пешками явно что-то отрыл, раз туда примчался. Хоумлендер идёт рядом с Солдатиком и горит желанием пожать Бутчеру шею. Вот только отец неожиданно приказывает остаться снаружи… и Хоумлендер выполняет приказ. Что что-то не так, становится понятно быстро: форт взлетает на воздух. За секунду до взрыва из двери выскакивает Бутчер и часть его команды, и Хоумлендер скалит клыки, полосуя беглецов лазерами. Бутчер удирает: быстрый таракан. Остальные остывают на земле: Французик, Самка, Мамочкино Молочко. В клубах пыли из остатков форта выходит Солдатик, и по его щекам стекают тихие слёзы. — Встретил старого друга, — тихо говорит он и больше ничего не поясняет. Хоумлендер смотрит на чёрные щупальца-корни, в которых запутались давно высохшие трупы, тянущиеся из развалин форта, на то, как они… замирают… и тоже молчит. — Знаю, где сыворотка, — добавляет Солдатик, и Хоумлендер тут же приходит в хорошее состояние духа. — Я иду один. ***** Бомбсайт выглядит на тридцать пять. Почти так же, как тогда. Такой же молодой. Неуязвимый. Романтик. Бен смотрит на него, стоящего напротив — они только что отрихтовали друг другу морды, как в старые добрые времена — и принимает решение. Милосердие. Странное для Солдатика понятие, но Бен учится новому с удовольствием. Они прошли через слишком многое, и Бен заключает сделку. Сыворотка в обмен на потерю бессмертия: Бомбсайт соглашается без колебаний. Бен смотрит на него… и в груди теплеет. Он сделает это почти нежно, в память о былой дружбе. Сияние нарастает, энергия вырывается наружу, выжигая в стоящем напротив со счастливой улыбкой бессмертном сыворотку, не причиняя вреда. Бомбсайт уходит — человек, а рядом с Беном опускается Хоумлендер, жадно уставившийся на шприц, мерцающий синевой с серебряной пылью. Та самая первая версия сыворотки. Чудовищно опасная и непредсказуемая. По коже скользят взгляды: возле деревьев, прячась в тени, стоят Бутчер, Хьюи, та дура, что считает себя самой умной. Звезда. Все они стоят, и ждут решения. Бен смотрит на шприц, на Хоумлендера, на шприц… Смотрит в ту сторону, в которую убежал ставший смертным Бомбсайт. Время принять решение. В голове вертится какая-то чушь, что несла Клара. Всплывают слова президента и его помощников, обсуждающих над его камерой перспективы выживания человечества, если корпорация и Хоумлендер продолжат существовать. Вспоминает, как хотел быть героем когда-то… и во что превратился. Всё это не имеет значения. Вечность дышит ему в затылок, а небо манит миллионами звёзд. Пришла пора поступить не так, как хочется, не так, как прогнозируют, не так, как просят, а правильно. Бен достаёт нож… и со всей своей силы наносит удар в предплечье. В следующий миг в рану вонзается игла, и поршень шприца опускается, впрыскивая сыворотку. Не в вену, но это не имеет значения. Хоумлендер не успевает, так и застывает с протянутой рукой и искажённым лицом. От деревьев доносится коллективный вздох. Бен вырывает шприц, роняя его на землю. Подбирает нож, всаживает его в ножны. Падает на колени. Мир расцвечивается цветами, которым нет названий в человеческих языках. Кровь кипит. Боль затапливает каждую клетку. Бен кричит, переживая очередное рождение. Третье по счёту. Хоумлендер делает шаг назад, обрывая возмущённый крик, когда вой корчащегося в агонии Солдатика переходит в смех. Глаза вставшего на ноги отца смотрят холодно. Грудь начинает сиять. Он не успевает взлететь: развернувшийся купол взрыва накрывает Хоумлендера с головой, испепеляя… и освобождая. Солдатик простирает руки, ловя в ладони алое сияние, быстро угасающее, рассыпающееся искрами от его дыхания. — Ты будешь счастлив в другом мире, сын мой. Это звучит непреложной истиной. Он разворачивается, смотрит на застывших в тени деревьев Бутчера и остальных. Ударная волна бьёт без промаха, оставляя лишь пепел. Бен улыбается. Поднимает лицо к небу: ещё немного поработать, и потом можно отправляться в путешествие. ***** Азраил расправляет крылья из света и огня и возносится в небеса ядерным солнцем. КОНЕЦ