Паранойя цвета сепии

Диппер проснулся рывком — так выныривают из-под воды, хватая ртом воздух и не понимая, где верх, где низ. Сердце молотило где-то в горле, простыня сбилась в ком у ног, футболка прилипла к спине. Он сел на кровати, дико озираясь, и первые несколько секунд просто не мог понять, где находится. Чердак. Его чердак. Плакаты на стенах, кристалл на тумбочке, свитер Мэйбл на спинке стула. Всё на своих местах. Всё как обычно. Солнце уже поднялось и лилось сквозь занавешенное окно мягким, золотистым светом — не белесым, не больным, а самым обычным утренним солнцем Гравити Фолз. Снизу доносился звон посуды и голос Мэйбл, напевающей какую-то попсовую песенку. Запах кофе и панкейков щекотал ноздри. Никакого табака. Никакого холода. Диппер замер, прислушиваясь к себе. В голове всплывали обрывки вчерашнего: лес, сосна, холодные руки, боль, а потом — стыдное, невыносимое удовольствие. Его передёрнуло. Он сжал простыню в кулаках и зажмурился. «Этого не было. Это был сон. Просто ещё один кошмар». Но когда он попытался встать с кровати, поясницу пронзила тупая, глубокая боль. Такая, какой не бывает после сна. Такая, какая бывает после... Он оборвал мысль, не дав ей оформиться. Мало ли. Мог неудачно повернуться во сне. Мог потянуть мышцу. Всякое бывает. Он медленно, осторожно спустился по лестнице, придерживаясь за перила. Каждый шаг отдавался в пояснице тянущим эхом. На кухне всё было так нормально, что у него защипало в глазах от облегчения. Мэйбл, стоя у плиты, переворачивала панкейки лопаткой и щебетала про новую пряжу, которую она заказала по почте. Пухля крутился у её ног, хрюкая и выпрашивая лакомство. Стэн сидел за столом с газетой и кружкой кофе, ворчал на политиков и на туристов, которые вчера опять что-то сломали в лавке. — О, Дип-дип, доброе утро! — Мэйбл помахала ему лопаткой. — Ты проспал почти до десяти! Я уж думала, ты решил в спячку впасть. — Я... да, устал вчера, — пробормотал он, садясь за стол. — Выглядишь помятым, — заметил Стэн, не отрываясь от газеты. — Опять кошмары? — Нет, — соврал Диппер. — Всё нормально. Он ждал подвоха. Ждал, что Мэйбл посмотрит на него слишком пристально. Что Стэн спросит что-то странное. Что в их глазах промелькнёт золотистый отсвет. Но ничего не было. Мэйбл щебетала. Стэн ворчал. Пухля хрюкал. Обычное утро в Хижине Чудес. И понемногу, глоток за глотком, Диппер начал верить в реальность этого утра. «Это был сон. Весь вчерашний день — страшный, липкий, невыносимый сон. Разговор с семьёй, побег в лес, Билл на кровати, Билл в лесу — всё это приснилось. Может быть, и предыдущие ночи тоже? Может быть, у меня просто нервный срыв?» Эта мысль принесла странное облегчение. Нервный срыв — это объяснимо. Это лечится. С этим можно работать. Гораздо лучше, чем реальный демон, который приходит по ночам и... Он снова оборвал мысль. Запретил себе думать об этом. После завтрака он помог Стэну в лавке, разобрал коробку с новыми сувенирами, расставил магниты на витрине. Мэйбл убежала в город за пряжей. День катился своим чередом — обычный, скучный, прекрасный в своей обычности день. Диппер почти убедил себя, что всё позади. Но боль в пояснице не проходила. И вместе с ней где-то на границе сознания зудело чувство неправильности. Чувство, которое он старательно заталкивал поглубже. К вечеру это чувство стало невыносимым. Ему казалось, что его кожа покрыта чем-то липким, невидимой плёнкой, которую не смыть водой. Ему казалось, что он всё ещё чувствует на себе чужие прикосновения — на бёдрах, на шее, на затылке. Ему нужно было смыть это. Отмыться до скрипа. Содрать с себя этот день, этот стыд, эту память о том, чего «не было». Он дождался, пока в ванной никого не будет, и запер дверь на щеколду. Проверил три раза. Потом медленно, не глядя в зеркало, стянул футболку. Джинсы. Бельё. Бросил всё кучей на пол и шагнул под душ. Горячая вода ударила по плечам, и Диппер зажмурился, позволяя ей стекать по лицу, по груди, по спине. Он стоял, уперевшись руками в кафельную стену, и смотрел, как вода уносит мыльную пену в слив. Ему хотелось верить, что вместе с ней уходит и та липкость, что пристала к нему во сне. Что вместе с ней растворяется стыд. Он мылся долго, очень долго. Тёр кожу мочалкой до красноты, до жжения. Мылил голову дважды. Стоял под струями, пока вода не начала остывать. И только когда пальцы сморщились от влаги, он наконец выключил душ и вышел на холодный кафельный пол. Полотенце было грубым, но приятным. Он вытерся насухо, обмотал полотенце вокруг бёдер и уже потянулся к дверной ручке, когда что-то заставило его остановиться. Зеркало. Оно было запотевшим, но по краям уже проявлялись чистые островки. Диппер медленно, с замирающим сердцем повернулся к нему. Просто чтобы убедиться, что ничего нет. Что он выглядит как обычно. Что никаких следов. Его лицо в отражении было бледным, уставшим, но обычным. Мокрые волосы прилипли ко лбу, с кончиков капала вода. Глаза смотрели настороженно, но это был он. Это был Диппер Пайнс, восемнадцать лет, никакой демонической одержимости. Он выдохнул и уже хотел отвести взгляд, когда заметил. На шее. Сбоку, чуть ниже уха. Там, где её трудно увидеть, если не поворачивать голову. Маленькое тёмное пятнышко. Он наклонился ближе к зеркалу, повернул голову, оттянул край полотенца. И увидел. Засосы. Три, может быть четыре. Почти незаметные, бледно-лиловые, прячущиеся в тени челюсти и дальше, ниже, к плечу. Следы, которые оставляют губами. Которые оставляют зубами. Диппер отшатнулся от зеркала. Сердце ухнуло в пятки. В голове зашумело. Его руки, державшие полотенце, задрожали. Он открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Только судорожно втянул воздух, пахнущий мылом и паром. А потом он заставил себя остановиться. Заставил себя вдохнуть и выдохнуть. «Спокойно. Это может быть что угодно. Аллергия. Укус насекомого. Я сам мог почесать во сне. Это не обязательно то, о чём я думаю. Это не обязательно он». Он повторял это, пока сердце не перестало колотиться где-то в ушах. Пока руки не перестали дрожать. Пока он не смог снова посмотреть в зеркало и не увидеть в нём ничего, кроме уставшего парня, которому просто нужно выспаться. Засосы — или что это было — никуда не делись, но он заставил себя перестать на них смотреть. Заставил себя натянуть чистую футболку, которая скрыла их. С глаз долой — из сердца вон. Старая стратегия. Может быть, она сработает и сейчас. Он вышел из ванной, стараясь двигаться как обычно. Зашёл на кухню. Мэйбл и Стэн смотрели телевизор, споря о том, какой канал включать. Они едва заметили его. Диппер налил себе кружку кофе — горячего, чёрного, горького — и поднялся на чердак. Закрыл дверь. Запер её. Проверил три раза. Потом сел на кровать, скрестив ноги, обхватил тёплую кружку ладонями и уставился в одну точку на стене. Тишина. Он остался наедине с собой. Со своими мыслями. Со своей памятью. И сколько бы он ни пытался убедить себя, что вчерашнее — сон, тело помнило. Тело знало. И самое страшное было не в том, что он чувствовал боль в пояснице. Не в том, что он нашёл засосы на шее. Самое страшное открылось ему сейчас, когда он сидел в тишине, пил горький кофе и пытался разобраться в себе. Отвращение. Где было отвращение? Он перебирал в памяти вчерашний «сон» — лес, сосну, холодные пальцы на бёдрах, грубые толчки, голос Билла, шепчущий ему в затылок. Он ждал, что к горлу подступит тошнота. Что его передёрнет от омерзения. Что он сожмётся в комок от одной мысли о том, что с ним сделали. Но вместо этого он почувствовал другое. Желание. Страшное, недопустимое, постыдное желание. Оно поднималось откуда-то из низа живота, растекалось тёплой волной, заставляло сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Он вспоминал холод внутри себя, и теперь этот холод казался не пугающим, а... манящим. Вспоминал стальную хватку на бёдрах, и теперь ему хотелось почувствовать её снова. Вспоминал голос Билла, его слова, его интонации, и понимал, что хочет услышать их опять. Диппер зажмурился и сжал кружку до побелевших костяшек. — Нет, — прошептал он в пустоту чердака. — Нет, нет, нет. Это неправильно. Он чудовище. Он меня... он силой... Но даже когда он произносил это, его тело не слушалось. Его тело отвечало на воспоминания самым примитивным, самым животным образом. Оно хотело. Оно ждало. Оно надеялось, что «сон» повторится. Диппер открыл глаза и посмотрел на свои руки, сжимающие кружку. Они не дрожали больше от страха. Они дрожали от чего-то совсем другого. — Что ты со мной делаешь? — спросил он, не зная, к кому обращается. К Биллу? К самому себе? К темноте за окном? Темнота не ответила. Но где-то в глубине чердака ему почудился тихий, довольный смех. И самое ужасное — он не испугался. Он почти обрадовался.