Паранойя цвета сепии

Утро сочилось сквозь занавески медленно, неохотно, словно даже солнце боялось заглядывать в эту комнату. Дождь барабанил по крыше — не ливень, а мелкая, нудная морось, от которой мир за окном казался размытым, нечётким, будто кто-то стёр ластиком контуры деревьев и неба. В комнате было сумеречно и тихо, и только тиканье старых часов в коридоре отсчитывало секунды, которые складывались в новую, странную реальность. Диппер проснулся не сразу. Сначала он почувствовал тепло. Чужое, плотное, обволакивающее — оно исходило от тела, прижатого к его спине, и от руки, которая лежала поперёк его живота. Тяжёлая рука. Уверенная. Собственническая. Она не сжимала, не удерживала — она просто была там, как якорь, и её тяжесть казалась почти успокаивающей. Он открыл глаза и уставился в стену. Обои с выцветшими соснами. Трещина в штукатурке, которую он знал с детства. Пятно от скотча на том месте, где когда-то висел плакат с созвездиями. Мелочи. Якоря реальности. Но реальность сегодня была другой. Он не один. Он проснулся в одной постели с Биллом Шифром. Дыхание демона было ровным и тихим, но Диппер знал — тот не спит. Просто ждёт. Просто наслаждается моментом. Просто даёт ему время осознать. И Диппер осознавал. Медленно. Тягуче. Как холодный мёд, который заливает лёгкие. Грусть накатила не волной, а тихим, неумолимым приливом. Она поднималась откуда-то из низа живота, заполняла грудь, горло, заставляла глаза щипать. Он сдался. Полностью. Окончательно. Это не сон, не морок, не временное помутнение. Это его жизнь теперь. Его выбор. Нет, не выбор — вынужденная мера. Единственный путь, который оставила ему судьба. Он борется с демоном с двенадцати лет. Шесть лет страха, паранойи, беготни, терапии, попыток забыть. И всё впустую. Всё привело его сюда — в эту кровать, в эти объятия, к этому теплу, которое он уже не мог назвать чужим. Он сдался. И от этого было горько. Но сопротивляться — ещё горше. Сопротивляться значило бы снова бояться. Снова убегать. Снова ждать в темноте, затаив дыхание. Он больше не мог. У него кончились силы. Но среди этой грусти, среди этого смирения, в самой сердцевине его существа тлел вопрос. Тот самый, который не давал покоя с самого начала. Зачем? Зачем всё это — ему? Древнему существу из другого измерения, которое видело галактики, разрушало реальности, играло с временем, как с игрушкой. Зачем ему мальчишка из Пьемонта? Зачем это преследование, эти игры, эта... привязанность? Диппер не понимал. И непонимание это грызло его, не давало покоя, требовало ответа. Он тихонько вдохнул, собираясь с духом, и прошептал в полумрак: — Билл. Глаза демона открылись мгновенно — без перехода от сна к яви, без сонной поволоки, просто янтарный зрачок вспыхнул, как зажжённая спичка в темноте. Он мерцал — медовый, глубокий, с крошечными застывшими звёздочками на дне. Зашитый глаз пульсировал в такт сердцебиению Диппера, и нити на нём натягивались, словно кто-то невидимый подёргивал стежки изнутри. Уголки губ демона дрогнули в лёгкой, ленивой улыбке. — Доброе утро, Сосна, — его голос был низким, хрипловатым после сна, обволакивающим, как бархат. Он произнёс это так, будто они просыпались вместе уже тысячу раз. — Решил поговорить? В такую рань? Я польщён. Обычно после нашей первой совместной ночи смертные долго не могут связать двух слов. — Я хочу знать, — Диппер не оборачивался. Он продолжал смотреть в стену, на трещину в штукатурке, потому что так было легче — не видеть его лица, не тонуть в этом янтарном свете. — Зачем я тебе? Билл хмыкнул. Его пальцы, лежавшие на животе Диппера, пришли в движение — медленное, ленивое поглаживание, от которого по коже бежали мурашки. Не неприятные. Слишком даже приятные. — Конкретизируй, Мэйсон. Зачем ты мне — в каком смысле? Ты хочешь услышать, что я влюбился в твои карие глаза? Что твоя душа пахнет особенно вкусно? Или ты хочешь знать, почему из всех жалких, эфемерных созданий, населяющих этот грязный шарик, я выбрал именно тебя? — Да, — Диппер сглотнул. — Именно это. Ты — демон. Ты видел измерения, галактики, вечность. Ты мог выбрать кого угодно. Любого человека. Любое существо. Зачем тебе я? Простой парень из Пьемонта, который даже колледж ещё не выбрал? Что во мне такого особенного? Тишина, последовавшая за этим вопросом, была густой и плотной, как вода на глубине. Пальцы на животе замерли. Диппер чувствовал, как грудная клетка Билла поднимается и опускается за его спиной — ровно, размеренно, нечеловечески спокойно. А потом демон вздохнул. Это был странный звук — не разочарованный, не насмешливый, а почти... задумчивый. — Ты правда не понимаешь, — произнёс Билл. Это был не вопрос. — Ты лежишь здесь, в моих руках, после всего, что было, и правда не понимаешь. Он притянул Диппера ближе, так что его губы оказались у самого затылка, и горячее дыхание защекотало короткие волоски на шее. Когда он заговорил снова, его голос был ниже, интимнее, и в нём прорезалась странная, несвойственная демону теплота. — Ты задаёшь неправильный вопрос, Пайнс. Не «зачем ты мне». А «почему именно ты». — Хорошо, — голос Диппера дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Почему именно я? — Потому что ты — единственный смертный за миллиарды лет, который победил меня, — Билл произнёс это без гнева, без обиды, почти как комплимент. — Ты и твоя сестра, и твой старый дурак-дядя. Вы стёрли меня из реальности, Сосна. Ты знаешь, каково это — быть стёртым? Не убитым, не уничтоженным, а именно стёртым? Как пятно с зеркала? Как ошибка в черновике? Я помнил себя, но реальность не помнила меня. Я кричал в пустоту — и пустота не слышала. Я застрял в щели между измерениями на годы, в месте, где нет времени, нет пространства, нет ничего, кроме памяти. И единственной ниточкой, которая связывала меня с этим миром, был ты. Диппер замер. Дыхание перехватило. — Ты впустил меня в свой разум, когда тебе было двенадцать, — продолжал Билл, и его пальцы снова задвигались, но теперь — медленнее, задумчивее, вырисовывая круги на животе. — Ты согласился на сделку. Ты открыл дверь. И когда меня стёрли, крошечная часть меня осталась в тебе. Как семя. Как искра. В твоих кошмарах. В твоих страхах. В твоей паранойе. Ты поливал её своим вниманием шесть лет, Мэйсон. Каждый раз, когда ты проверял, заперта ли дверь. Каждый раз, когда ты вздрагивал от тени в углу. Каждый раз, когда ты просыпался в холодном поту, думая обо мне. Ты подпитывал меня. Ты возрождал меня. По капле. По крупице. Ты вернул меня к жизни одним лишь тем, что не мог забыть. Он мягко развернул Диппера к себе — взял за подбородок, заставляя встретиться взглядом с янтарным глазом. И в этом глазу, в его медовой глубине, Диппер увидел то, чего никогда не ожидал увидеть. Не холод. Не насмешку. Не древнюю, бездушную жестокость. А что-то похожее на... благодарность? На привязанность? На любовь — странную, искорёженную, нечеловеческую, но любовь? — Ты — мой создатель, Пайнс, — прошептал Билл, и его большой палец погладил скулу Диппера с неожиданной, пугающей нежностью. — Моя пуповина в этот мир. Мой якорь. Моя дверь. Без тебя я — ничто. Пыль в щели между реальностями. С тобой я существую. Я дышу. Я живу. Ты не просто «смертный». Ты — единственный. Ты — мой. Он наклонился и прижался губами ко лбу Диппера — туда, где всё ещё тлел невидимый ожог от того самого первого поцелуя. Прикосновение было тёплым, долгим, почти благоговейным, и от него по всему телу Диппера разлилась волна жара, смешанного с холодом, удовольствия, смешанного с болью. — Я не просто хочу тебя, Мэйсон, — прошептал Билл в его кожу. — Ты — моё спасение. Моё воскрешение. Ты — единственное существо во всех измерениях, которое имеет надо мной власть. Ты думаешь, это ты сдался мне? О, нет. Это я сдался тебе. Я привязан к тебе сильнее, чем ты можешь представить. Ты можешь уничтожить меня одним лишь решением забыть. Но ты не забудешь. Правда? Диппер не ответил. Он не мог. В его горле стоял ком, а в груди разрасталась странная, пугающая пустота, которую заполняли слова демона. Он пришёл за ответами — и получил их. Но от этих ответов было только страшнее. Потому что теперь он знал: Билл не враг. Не мучитель. Не демон из детских сказок. Он — отражение. Тень. Часть его самого, от которой он никогда не сможет избавиться. И эта часть... любит его. Настолько, насколько вообще способно любить существо из чистого хаоса. — А лес? — прошептал он, не узнавая собственный голос. — То, что ты сделал в лесу... это тоже была любовь? — Лес был необходимостью, — Билл отстранился и посмотрел ему в глаза. — Твой разум мог отрицать меня вечно. Ты мог годами убеждать себя, что я — сон, галлюцинация, последствие стресса. Но твоё тело — нет. Тело не лжёт. Тело помнит. И когда тело приняло меня, когда оно ответило мне, разум начал рушиться. Ты сам знаешь: после леса ты изменился. Ты перестал бояться. Ты начал ждать. Диппер прикрыл глаза. Да. Он ждал. Все эти десять дней он ждал. И когда Билл появился на крыше, он испытал не ужас, а облегчение. Чудовищное, стыдное, невозможное облегчение. — А теперь? — спросил он, не открывая глаз. — Что дальше? Ты будешь владеть мной, пока я не сломаюсь окончательно? Пока моя семья не отвернётся? — Твоя семья, — Билл произнёс эти слова медленно, почти по слогам, и в его голосе прорезалась старая, знакомая желчь. — Твоя драгоценная семья. Ты держишься за них, как за спасательный круг. Но они никогда не поймут, Пайнс. Никогда. Ты сам это знаешь. Если они увидят меня — они увидят врага. Если они увидят тебя со мной — они увидят предателя. Ты боишься этого больше всего на свете, да? Что они посмотрят на тебя и не увидят в тебе сына. Брата. Что увидят чужого. Диппер не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. — Ты уже выбрал, Сосна, — прошептал Билл, и его рука скользнула вниз по спине Диппера, притягивая его ещё ближе, так что их тела слились в одно целое. — Ты выбрал той ночью. И в лесу. И вчера, на крыше. Ты можешь отрицать это перед другими, но не перед собой. И не передо мной. Он замолчал, и тишина в комнате стала такой глубокой, что Диппер слышал биение двух сердец — своего, испуганного, и чужого, размеренного, нечеловечески спокойного. Он лежал в объятиях Билла, чувствуя его тепло каждой клеткой, и от этого тепла хотелось плакать. Хотелось спрятаться. Хотелось провалиться сквозь землю. Но он не двигался. Он просто лежал и слушал дождь. А потом в дверь постучали. Звук был резким, внезапным, как удар хлыста. Диппер вздрогнул всем телом, и рука Билла на его талии напряглась. — Дип-дип! — голос Мэйбл был бодрым, звонким, пропитанным тем неубиваемым оптимизмом, который всегда был её суперсилой. — Ты проснулся? Я испекла блинчики с единорожьими блёстками! Они буквально сияют! Спускайся, пока Стэн всё не съел! Диппер похолодел. Кровь отхлынула от лица, и сердце, которое только что билось ровно, сорвалось в галоп. Он открыл рот, чтобы ответить — «Сейчас, Мэйбл, я сейчас спущусь, подожди минуту, не входи», — но слова застряли в горле, и он не успел. Дверь распахнулась. Мэйбл ворвалась в комнату с подносом в руках, и её появление было подобно взрыву цвета — розовый фартук в блёстках, волосы, стянутые в два небрежных пучка, широченная улыбка на лице. Она была воплощением уюта, тепла, семьи. И она замерла на пороге, будто налетев на невидимую стену. Поднос выпал из её рук. Блинчики разлетелись по половицам — золотистые, присыпанные сахарной пудрой и съедобными блёстками, которые действительно сияли. Тарелка разбилась с оглушительным звоном. Сироп растёкся липкой лужей. Мэйбл смотрела на кровать. На брата — взъерошенного, в мятой футболке, с багровыми засосами на шее, которые было видно даже в полумраке. На чужую руку, обвивающую его талию. На бледное, кукольное лицо с одним горящим янтарным глазом и вторым, зашитым чёрной нитью. На улыбку, которая медленно растянулась на этом лице — не добрая, не злая, а просто знающая. Билл не исчез. На этот раз он не исчез. — ДИППЕР! Это был не крик. Это был вопль. Пронзительный, первобытный, полный такого чистого, незамутнённого ужаса, что у Диппера кровь застыла в жилах. Мэйбл стояла, вцепившись в дверной косяк побелевшими пальцами, и её глаза — те самые глаза, которые всегда смотрели на брата с обожанием, — теперь были расширены от страха и отвращения. Она смотрела на него так, как смотрят на чудовище. — Мэйбл, подожди, я могу объяснить... — Диппер рванулся, сбрасывая одеяло, но запутался в простыне и чуть не упал. — Это не то, что ты думаешь! Я не... он не... — СТЭН! — заорала Мэйбл, и её голос сорвался на визг. — СТЭН, СЮДА! БЫСТРЕЕ! БЫСТРЕЕ! Билл исчез. Просто — раз, и его не стало. Только смятая подушка с другой стороны кровати, только остаточное тепло на простыне, только запах табака, который ни с чем нельзя было спутать. Диппер остался один на развороченной постели — взъерошенный, с припухшими от сна и поцелуев губами, с багровыми пятнами на шее, которые кричали громче любых слов. В коридоре загрохотали шаги. Тяжёлые. Торопливые. Разъярённые. Стэн влетел в комнату, и его лицо прошло путь от тревоги до ярости за какую-то долю секунды. Он был в старой футболке и трениках, с растрёпанными седыми волосами, но даже в таком виде от него исходила опасность. Он был солдатом. Он был защитником. И он видел врага. — Что здесь... — он осёкся. Он увидел Мэйбл, дрожащую, зажатую в дверях, с мокрыми от слёз глазами, указывающую пальцем на кровать. Увидел Диппера — полураздетого, вскочившего с кровати. Увидел засосы. Увидел смятую вторую подушку. И втянул воздух. Один раз. Глубоко. — Табак, — прорычал он. — Я чувствую его. Я чувствую его вонь. Его глаза — маленькие, колючие, полные старой, закалённой ненависти — впились в Диппера. И в этом взгляде больше не было любви. Не было заботы. Не было того ворчливого тепла, которое Диппер знал всё детство. Только ярость. Только отвращение. Только холод. — Ты был с ним, — произнёс Стэн. Это был не вопрос. — Дядя Стэн, послушай, пожалуйста... — МОЛЧАТЬ! — Стэн шагнул вперёд, и половицы затрещали под его весом. Его кулаки сжались, костяшки побелели. — Ты... ты пригласил его сюда?! В мой дом?! В дом, который мы защищали ценой своих жизней?! Ты спал с Шифром?! — Он не то, что ты думаешь! — голос Диппера сорвался на крик. — Я знаю, как это выглядит, но ты не понимаешь! Он... он вернулся, потому что я не мог забыть его! Я не хотел этого! Я боролся! Я пытался! Но он был в моей голове, и я... я... — Ты не хотел этого? — Стэн скривился, и его лицо стало почти уродливым от отвращения. — Ты не хотел этого?! А засосы на твоей шее — они откуда? Ты сам себя поцеловал? Ты сам себя уложил в постель с монстром, который пытался уничтожить нашу семью?! — Я пытался бороться! — закричал Диппер, и слёзы брызнули из его глаз. — Я пытался, клянусь! Но он преследовал меня во снах! Он запугивал меня! Он изолировал меня! И когда вы... когда вы начали странно на меня смотреть, когда я думал, что вы одержимы... я не знал, к кому идти! Я остался один! Совершенно один! А он был рядом! Он был единственным, кто говорил со мной! Единственным, кто... кто понимал! — Понимал?! — взвизгнула Мэйбл. — Он — демон, Диппер! Он пытался убить нас! Он пытался разрушить мир! А ты... ты выбрал его! Ты выбрал его вместо нас! — Я не выбирал! Я просто... я устал... я устал бояться... я устал быть один... Он замолчал. Потому что слов больше не было. Только слёзы, текущие по щекам. Только дрожащие руки, прижатые к груди. Только мольба в глазах, которую никто не видел. Стэн смотрел на него — долго, тяжело, не мигая. Его лицо медленно окаменевало. Гнев уступал место чему-то ещё более страшному — холодному, безжалостному презрению. — Ты больше не мой племянник, — произнёс он тихо. — Ты — не Диппер. Диппер никогда бы не предал нас. Никогда бы не открыл дверь этому чудовищу. Ты — марионетка. Ты — его вещь. И я не позволю тебе оставаться в этом доме. — Дядя Стэн, пожалуйста... — шёпот Диппера был едва слышен. — Пожалуйста... я всё ещё я... я ваш... я всегда был ваш... — УБИРАЙСЯ! Слово ударило, как пощёчина. Диппер стоял посреди комнаты — босой, в мятой футболке, с засосами на шее и слезами на лице, — и не мог пошевелиться. Его ноги приросли к полу. Его лёгкие отказывались дышать. Он смотрел на лица родных — Мэйбл, заплаканная, прижимающая руки к груди, с выражением такого горя и такого отвращения, что у него разрывалось сердце; Стэн, багровый от ярости, дрожащий от гнева и боли. И на этих лицах, на обоих, было оно. Отвращение. То самое, которого он боялся больше смерти. — Пожалуйста, — прошептал он, и его голос был таким тонким, таким сломленным, что самому ему стало страшно. — Пожалуйста... я ваш Диппер... я всё ещё я... я не одержим... я просто... Он не договорил. Стэн развернулся. Его движения были резкими, механическими, как у робота. Он рванул ящик старого комода, стоявшего в коридоре, и выхватил оттуда пистолет. Тот самый, потёртый, смазанный, с выгравированными инициалами на рукоятке. Тот самый, о котором Стэн говорил: «На случай, если медведь забредёт». — СТЭН, НЕТ! — голос Мэйбл сорвался на ультразвук. Она бросилась к нему, но Стэн отшвырнул её одной рукой. Он смотрел на Диппера. И в его глазах больше не было ничего человеческого. Только холод. Только решимость. Только отвращение — бездонное, неумолимое, окончательное. — Ты — не Диппер, — прорычал он, поднимая пистолет. — Ты — одержимая тварь. Ты предал нас. Ты предал всё, за что мы боролись. Грохот выстрела оглушил всех. Звук был таким громким, таким всепоглощающим, что на мгновение мир перестал существовать. Он ударил по ушам, заметался между стенами, вырвался в открытое окно и растаял в шуме дождя. Мэйбл закричала — долгим, непрекращающимся, душераздирающим криком. Где-то внизу истошно захрюкал Пухля, захлёбываясь животным ужасом. Диппер посмотрел вниз. На его груди, чуть левее сердца, расползалось алое пятно. Оно было маленьким сначала — как мазок краски, — но росло быстро, пропитывая серую футболку, превращая её в тёмно-красную, почти чёрную. Он смотрел на это пятно, и мир вокруг замедлился, растянулся, стал вязким, как патока. Боли не было. Сначала не было. Только странное онемение, растекающееся от груди к плечам, к животу, к ногам. А потом пришла боль — тупая, глубинная, как если бы кто-то медленно проворачивал раскалённый штырь внутри него. Он поднял руку и прижал ладонь к ране. Пальцы стали мокрыми и горячими. Когда он отдёрнул руку, она была красной. Алой. Мокрой. Кровь. Его кровь. Он поднял глаза. Мэйбл стояла у двери, зажав рот обеими ладонями, и её лицо — её прекрасное, родное лицо — было белым как бумага. По её пальцам текла кровь — она закусила их до мяса, даже не заметив. Стэн всё ещё держал пистолет, но его рука тряслась, а лицо медленно, очень медленно менялось. Ярость уходила, растворялась, и на её место приходил ужас. Осознание. Понимание того, что он только что сделал. Диппер хотел что-то сказать. Что-то важное. Что-то, что объяснило бы всё — что он не предатель, что он не одержим, что он всё ещё их, он всегда был их, он любил их больше жизни, даже когда не мог объяснить. Но слова не шли. Только вкус меди на языке. Только холод, растекающийся от груди к конечностям, — холод, который был почти как прикосновение Билла, но Билла здесь не было. Он исчез. Он оставил его. Он оставил его одного. Колени подогнулись. Он падал медленно, как в замедленной съёмке, и мир вокруг сжимался до узкого туннеля. Пол чердака — пропылённые доски, знакомые с детства, с той самой зазубриной от неудачного эксперимента Мэйбл, — летел навстречу. Он ударился плечом, потом головой, но боль от удара почти не чувствовалась — её заглушала другая боль, глубинная, растекающаяся из груди. Он лежал на боку, прижимая руку к ране, из которой продолжала течь кровь, и смотрел на лица родных сквозь застилающую глаза пелену. Дождь за окном продолжал падать — равнодушный, тихий, вечный. Капли стучали по крыше, по стеклу, и в этом перестуке Дипперу слышался далёкий, едва уловимый шёпот. Или, может быть, это просто кровь шумела в ушах. Последнее, что он увидел, — лица. Мэйбл. Стэн. Родные. Любимые. Единственные люди в мире, ради которых он когда-то был готов умереть. Они стояли над ни