Красная нить

      Маринетт уже давно сидит перед своим компьютером, пялясь на планшет с домашним заданием. Прошлой ночью Бражник постарался со злодеем, так что теперь это сказывается на дневной рутине героини. Девушка спала от силы часа 2, но лучше бы не спала вовсе. Руки трясутся от усталости, веки сами тянутся вниз, взгляд не фокусируется на задании.              Не долго мучая себя, Маринетт отодвинула от себя планшет, потянула вниз задравшийся рукав кофты и решила все-таки дать своему телу отдохнуть. Она поднялась к кровати и с последних сил рухнула на мягкие подушки.

***

      Маринетт сидит одна. Она давно отстранилась от одноклассников, Лила добилась своего. ​Последняя парта в углу класса стала её личным склепом. Вокруг шумно, душно, все дышат одним воздухом, делятся новостями, но Маринетт кажется, что между ней и остальным миром натянули толстую полиэтиленовую пленку. Сквозь неё звуки долетают смазанными, ненастоящими. Алья о чём-то увлеченно спорит с Нино, Адриан мягко улыбается, и от этой его чистой, пастельной улыбки Маринетт тошнит. Как они могут сидеть здесь, смеяться, обсуждать какую-то чепуху, когда её саму изнутри жрёт и перемалывает эта гребаная ночная акума? Когда у неё до сих пор раскалывается череп, а пальцы зудят от того, как сильно ей пришлось сжимать тонкую леску своего дурацкого йо-йо, чтобы не сорваться с мокрой крыши? Ей тошно от этой роли, тошно от вечной обязанности быть сильной, когда Кот Нуар ждёт от неё готового плана, а сил не хватает даже на то, чтобы просто держать спину ровно. ​В центре этого чужого, глупого праздника жизни царит Лила. Росси сегодня в ударе — её тонкие пальцы с безупречным маникюром порхают в воздухе, пока она вешает на уши Алье очередную порцию лапши о своих благотворительных поездках. ​Маринетт смотрит на эти пальцы сквозь пелену недосыпа, и внутри, прямо под рёбрами, шевелится что-то склизкое, злое, чавкающее. Её личная, карманная ненависть. ​— Маринетт, ты вообще меня слышишь? — резкий голос Альи разбивает купол её мыслей. Подруга стоит прямо перед партой, недовольно скрестив руки на груди. — Мы тут думаем, как помочь Лиле собрать вещи для детского дома, а ты сидишь с таким видом, будто тебе все должны. Если ты до сих пор исходишь завистью, то это уже просто убого, Маринетт. ​Маринетт медленно поднимает на неё глаза. Ей хочется вцепиться ногтями в край парты и перевернуть её к чертям собачьим. Но сил нет. Внутри — выжженное поле, на котором осталась только тупая, свинцовая усталость. ​Вместо крика Маринетт привычным, судорожным движением дергает левый рукав вниз, глубже вжимая массивные металлические браслеты в кожу. Острые грани бижутерии с силой вдавливаются в свежие полосы под тканью кофты. Свежая, горячая боль стреляет в локоть, и Маринетт шумно втягивает воздух сквозь зубы. Хорошо. Это заземляет. Это позволяет не сойти с ума прямо сейчас. ​— Мне всё равно, Алья. Делайте что хотите, — выплевывает она сухо и отворачивается к окну. ​Алья разочарованно цыкает и уходит обратно к источнику всеобщего восхищения. Маринетт провожает её безучастным взглядом, но краем глаза ловит чужой, направленный точно на неё вектор. ​Лила смотрит на неё через весь класс. ​Она не смеется вместе со всеми. Она сидит, чуть наклонив голову набок, и её янтарные глаза сканируют Маринетт с каким-то липким, торжествующим вниманием. Росси едва заметно улыбается самыми уголками губ. Она словно физически слизывает с лица Маринетт эту гнилую, душную злость. ​Маринетт передергивает. Сердце начинает лупить по ребрам рваным, уродливым ритмом. По всем законам логики, ей надо отвернуться, спрятаться, уползти под парту, чтобы не давать этой змее подпитываться своей слабостью. ​Но Маринетт продолжает смотреть. В упор, не мигая, сжимая кулаки в карманах до белых костяшек. ​И самое мерзкое, от чего хочется выть — Маринетт понимает, что ей нужен этот взгляд. Ей необходима эта звенящая, отравленная ярость, которой Лила накачивает её каждый день. Без этой злости Маринетт — просто пустая оболочка, труп, который заставляют натягивать по утрам улыбку старосты и прыгать ночью в образе Леди Баг над Парижем. Лила — её единственный триггер, заставляющий кровь двигаться по венам. Маринетт ненавидит её до судорог, но эта ненависть — единственное, что доказывает: Маринетт всё еще жива. ​ Когда звенит финальный звонок, класс пустеет в одно мгновение. Маринетт намеренно ковыряется с рюкзаком, дожидаясь, пока последняя макушка скроется за дверью. Голова гудит так, будто по ней ударили обухом, ноги подкашиваются. ​Застегнув молнию на сумке, она поднимается и замирает. ​ Лила стоит у самого выхода. Одна. Подпирает плечом дверной косяк, лениво скрестив руки на груди, и ждет. В пустом классе её сладкие, удушливые духи кажутся концентрированным ядом. — Ты выглядишь уставшей, Дюпэн-Чэн, — протягивает Лила, когда Маринетт подходит ближе. Её взгляд задерживается на осунувшемся лице и тенях под глазами. — И эти браслеты… Они звенят без остановки. Раздражает. Маринетт замирает в полушаге. Расстояние между ними почти исчезает. В груди снова поднимается тяжелая, горькая злость. Она делает ещё один шаг вперед, вынуждая Лилу поднять подбородок. — С каких пор тебя волнует, что я ношу, Росси? — резко бросает Маринетт, чувствуя, как напряжение стягивает всё тело. — Лучше займись теми, кто до сих пор верит каждому твоему слову. Или тебе уже недостаточно того, что ты настроила против меня половину школы? Лила не отступает ни на сантиметр. Напротив, уголки её губ приподнимаются ещё выше. Она внимательно изучает лицо Маринетт, будто рассматривает что-то особенно интересное. — Не преувеличивай, Маринетт. Я никого не заставляла делать выбор за тебя, — отвечает Лила тихо, почти мягко, слегка подавшись вперед. — Но знаешь, что мне действительно нравится? Видеть тебя такой. Настоящей. Без этой вечной маски идеальной девочки, которую все привыкли видеть рядом с собой. В такие моменты ты хотя бы не притворяешься. ​Лила медленно, дразняще поднимает руку. Её пальцы — длинные, прохладные — едва ощутимо скользят по воротнику кофты Маринетт, намеренно мазнув по чувствительной коже на шее, прямо там, где бьется испуганный, рваный пульс. ​Маринетт судорожно отпрянула назад, словно её ударило током. Воздуха критически не хватает, легкие горят. В месте прикосновения кожа горит фантомным, уродливым пожаром. ​— Не смей меня трогать. Я ненавижу тебя, — буквально выплевывает Маринетт, разворачивается и почти бегом бросается прочь по пустому коридору. ​Лила остается стоять у двери. Она смотрит вслед улетающей серой кофте Маринетт, и её кошачья усмешка становится совсем сытой. ​Маринетт может сколько угодно грызть губы и повторять свое «ненавижу». Может баюкать эту злость по углам. Но Лила, как чуткий хищник, уже уловила эту пугающую, гниющую правду: Маринетт сбежала не от неё. Маринетт сбежала от осознания того, что этот короткий разговор и холодные пальцы на шее были единственным, что принесло ей облегчение за весь этот гребаный день.

***

​Дождь за окном не просто шёл — он обрушивался на Париж сплошной серой стеной, размывая неоновые вывески и превращая стёкла коллежа в заплаканные лица. Коридоры стремительно пустели, но для Маринетт это пространство сужалось с каждой секундой. ​Этот день с самого утра был пропитан гнилью. Ночная акуматизация, вытрепавшая из Леди Баг последние остатки сил, плавно перетекла в дневной ад. В классе всё снова вращалось вокруг Лилы. Росси превзошла саму себя, со слезами на глазах рассказывая Алье, как Маринетт якобы сорвала её встречу с важным спонсором для приюта. Бывшие друзья смотрели на Маринетт с таким откровенным разочарованием и брезгливостью, что в ушах начинало звенеть. На неё вешали ярлык завистливой, злой суки, а она не могла выдавить ни слова в свое оправдание — язык словно прирос к гортани от усталости. ​Финальным аккордом стал момент, когда класс уже собирал вещи. Лила, проходя мимо её парты, намеренно задела плечом рюкзак Маринетт, сбросив его на пол, и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептала: ​ — Ты можешь нацепить на себя сколько угодно масок, Маринетт, но ты всё равно останешься одна. Никому ненужная, пустая девочка. ​Это ударило точно под дых. Прямо в ту самую невидимую трещину под рёбрами, которую Маринетт так тщательно латала каждую ночь. ​ Гул голосов одноклассников, застрявший в ушах грязной ватой, наконец-то затих где-то внизу, у выхода, но внутренний крик Маринетт только набирал силу. Сердце испуганной птицей заколотилось о грудную клетку, к горлу подкатил тяжёлый, удушливый ком. В глазах поплыли тёмные пятна, а во рту разлился отчётливый вкус железа. Её накрывало. Прямо посреди пустого кабинета воздух стал плотным, как свинец, не давая сделать даже половину вдоха. ​Маринетт судорожно схватила куртку и, едва переставляя ватные, непослушные ноги, бросилась прочь из класса. Ей нужно было спрятаться, забиться в самую тёмную щель, пока этот внутренний монстр не разорвал её грудную клетку на глазах у дежурного учителя. ​Она не помнила, как дошла до старого туалета в самом концу крыла, где вечно пахло сыростью, застоявшейся водой и дешёвым чистящим средством. Ей было плевать. ​ Внутри неё всё стремительно рушилось. Лёгочные альвеолы словно забились битым стеклом — каждый вдох давался с хрипом, а выдоха будто не существовало вовсе. Воздуха, гребаного воздуха критически не хватало. Маринетт сползла по кафельной стене, пачкая серую кофту об известку, и уткнулась лбом в холодные колени. Её колотило крупной, уродливой дрожью. Паническая атака накрывала с головой, тяжёлая и душная, как ватное одеяло, под которым её заживо засыпали землёй. ​Голова раскалывалась. В черепной коробке набатом стучали чужие голоса, а перед глазами стояло лицо Лилы — её сытая, торжествующая ухмылка. ​«Ты слабая, Маринетт. Ты кукла». ​— Заткнись, заткнись, заткнись… — судорожно зашептали искусанные в кровь губы. ​Пальцы, потерявшие всякую чувствительность, полезли в карман рюкзака. Знакомый, резкий щелчок лезвия канцелярского ножа прозвучал в кафельной пустоте как выстрел… Она прижала холодную сталь к коже и сделала резкий надрез. ​ Острая вспышка боли обожгла предплечье. Из разреза лениво толкнулась тёмная, густая кровь, стекая горячей струйкой к локтю. Маринетт судорожно, со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы, закрывая глаза. Облегчение. Настоящее, ублюдочное облегчение, ради которого стоило резать себя по живому. Мысли в голове мгновенно притихли, подчиняясь этой чистой физической боли. Маринетт баюкала свою раненую руку, теряя бдительность в этой долгожданной тишине. ​И в этот самый момент тишину разрезал резкий, оглушительный скрип. ​Дверь туалета распахнулась. ​ Маринетт вскинула дикий, расширенный от ужаса взгляд. Сердце сделало уродливый кульбит и намертво застряло где-то в горле. ​На пороге стояла Лила. В руках у неё был забытый дизайнерский блокнот Маринетт, который та, видимо, в панике оставила на парте. Росси явно зашла сюда, чтобы вернуть вещь с какой-нибудь дежурной порцией яда, поиздеваться над её рассеянностью, но фраза застряла у неё в гортани. Она замерла, так и не переступив до конца порог. ​В туалете повисла звенящая, мёртвая тишина, прерываемая лишь тяжёлым, рваным хрипом Маринетт и мерным стуком капель дождя по отливу. ​Маска идеальной, слащавой сучки слетела с лица Лилы за долю секунды. Янтарные глаза округлились, фиксируя картинку во всех жутких деталях: Маринетт, сидящая прямо на грязном полу, закатаный до локтя рукав серой кофты, свежие дорожки крови и зажатое в трясущихся пальцах лезвие. Маринетт в панике попыталась прижать руку к груди, спрятать, безумно размазывая кровь по ткани кофты. Внутри неё всё выло от ужаса. Она ждала чего угодно: что Лила сейчас закричит, позовёт учителей, вытащит телефон и сделает снимок, который похоронит её репутацию навсегда. ​Но Лила не закричала. Шок на её лице стремительно сменился чем-то другим. Холодным, глубоким, завораживающим инсайтом. ​Росси была гениальным психологом. Она смотрела на сломанную, задыхающуюся от стыда Леди Баг — без её дурацкой маски, без статуса старосты, без всей этой приторной правильности. И в эту секунду до Лилы дошло. Она мгновенно выстроила в голове всю цепочку: Маринетт уничтожает себя, потому что не справляется с этим миром. Но самое главное — её физически тянет к Лиле. Маринетт ищет встреч, исходит на говно и бесится в её присутствии, потому что Лила — единственный человек во всём Париже, перед которым Маринетт не нужно притворяться святой. С Лилой она может быть монстром. Разрушенным, гниющим отребьем. ​Это была не просто школьная вражда. Это была тёмная, извращённая, неосознанная одержимость. Лила поняла это в один миг, а Маринетт — ещё нет. Она была слишком напугана. ​Лила медленно, почти бесшумно сделала шаг вперед. Каблуки туфель тихо стукнули по кафелю. Маринетт сжалась, сильнее втираясь лопатками в известку стены. ​ — Уходи… — голос Маринетт срывается на низкий, хриплый шёпот. Она не плачет, но в глазах — дикая, выжженная пустота. — Ну же, Росси. Давай. Прикончи меня. Тебе же только этого и надо. ​Лила ничего не ответила. Без брезгливости, без единой капли жалости — которая сейчас просто добила бы гордую Маринетт — она опустилась перед ней на корточки. В нос Маринетт снова ударил этот приторный, пудровый запах её духов, смешиваясь со сладковатым металлическим запахом крови. ​Лила протянула руку. Её пальцы были прохладными, как лед. Она аккуратно, но мёртвой хваткой перехватила здоровое правое запястье Маринетт, лишая её возможности сбежать. А затем вторая рука Лилы опустилась на окровавленное левое предплечье. ​ Маринетт зажмурилась, готовая к удару или боли, но пальцы Лилы действовали на удивление бережно. Она подцепила край серой ткани и плавным, неторопливым движением потянула рукав кофты вниз. Ткань мгновенно пропиталась красным, скрывая под собой и свежий порез, и старое уродство шрамов. Лила спрятала её позор. ​ Маринетт распахнула глаза, не веря в происходящее. Лила смотрела на неё сверху вниз — близко, слишком близко. На её губы медленно, лениво возвращалась привычная кошачья усмешка, но теперь она была сытой и торжествующей. ​— Какая жалость, Маринетт, — тихо, почти интимным шёпотом произнесла Лила, и её дыхание обожгло искусанные губы Маринетт. — Твоя идеальная картинка так легко пачкается. ​Лила плавно поднялась на ноги, бросив блокнот на раковину. Она решила молчать. Зачем ей кричать на всю школу и отдавать этот шедевр Алье или директору? Личная, тайная власть над сломанной героиней Парижа, знание её гнилой изнанки — это было в тысячу раз слаще. ​ Лила повернулась и спокойным шагом вышла из туалета, закрыв за собой дверь с тихим, сухим щелчком. ​ Маринетт осталась сидеть на полу в полумраке. Паника ушла, оставив после себя звенящую, мертвенную пустоту и липкий страх, от которого челюсть сводило судорогой. Лила промолчала. Лила сохранила её грязный секрет под замком своей ухмылки. ​ Маринетт сжала здоровой рукой край раковины, чувствуя, как внутри, вместо долгожданного облегчения, начинает разрастаться новое, уродливое и непреодолимое притяжение. Капкан захлопнулся. И Маринетт уже знала, что завтра она сделает всё, чтобы снова столкнуться с Росси лицом к лицу.

***

Неделя превратилась в сплошной, затянувшийся кошмар. Маринетт жила в постоянном, выматывающем ожидании удара, но Лила… Лила молчала. Она вела себя так, словно той дождливой сцены у раковины никогда не существовало. Росси всё так же заливисто смеялась в окружении одноклассников, всё так же поправляла воротничок блузки своими холеными пальцами, и это равнодушие планомерно сводило Маринетт с ума. ​ Внутри неё всё кипело, бурлило и чавкало от невыносимого, дикого напряжения. Она ждала шантажа, ждала, что её грязный секрет вот-вот швырнут в лицо всему классу, но тишина Лилы била больнее любого разоблачения. Маринетт поймала себя на жутком, пугающем преследовании: она буквально ходила за Росси тенью. Ловила её взгляд в коридорах, караулила у кабинетов, высматривала каштановые хвосты в толпе. Ей нужен был ответ. Ей нужно было, чтобы эта змея наконец-то выплюнула свой яд, потому что жить в этой удушливой неизвестности было невозможно. ​ Срыв произошёл в старой швейной мастерской на цокольном этаже — в дальнем углу, куда после уроков никто не заглядывал. ​Маринетт выследила её. Лила зашла туда за какими-то лекалами, и едва дверь за её спиной закрылась, Маринетт рванула ручку на себя, влетая внутрь. Засов на двери защёлкнулся с сухим, окончательным стуком. ​ — Долго ты будешь издеваться надо мной, Росси?! — голос Маринетт сорвался на хриплый, уродливый крик. Её колотило так, что браслеты на левом запястье звенели, как бешеная анафема. ​Лила даже не обернулась. Она лениво перебирала картонные выкройки, и этот покой взорвал Маринетт изнутри. В три широких, рваных шага она преодолела разделяющее их пространство, ухватила Лилу за плечи и с глухим стуком вжала её спиной в тяжелый деревянный стеллаж. Из сумочки Росси выпали какие-то мелочи, со звоном покатившись по полу, но Маринетт этого не слышала. В ушах набатом била собственная кровь. ​ — Чего тебе надо, Росси? — хрипло выдыхает Маринетт, сжимая пальцы на блузке Лилы. — Почему ты просто не добьёшь меня? Сделай уже что-нибудь! ​Лила медленно подняла голову. На её губах, совсем близко, расцвела та самая кошачья, сытая улыбка. В янтарных глазах не было ни капли страха перед чужой яростью — только холодный, исследовательский восторг. Лила видела Маринетт насквозь. Она понимала то, чего сама Леди Баг, ослепленная своим ментальным адом, панически боялась осознать: Маринетт кричала от отчаяния, но прижала её к стене просто потому, что это был единственный легальный повод наконец-то прикоснуться к ней. Маринетт умирала без этого удушливого, ядовитого контакта. ​— Какая ты шумная, Маринетт, — тихо, почти ласково выдохнула Лила, и её дыхание обожгло искусанные губы старосты. ​В следующее мгновение Лила резко перехватила инициативу. Переворот был быстрым и жестким: Лила рванула свои руки вверх, выкручивая запястья Маринетт, и сама впечатала её спиной в стеллаж, наваливаясь всем телом. Ткажелое дерево за спиной Маринетт жалобно скрипнуло. Хватка Лилы на её руках была обжигающе холодной, но неожиданно мертвой, непреклонной. ​Это была грубая, эмоционально надрывная близость, начавшаяся без предупреждения. Маринетт задохнулась от этой внезапной смены ролей, к горлу подступил знакомый ком паники, но внутри уже разрастался горячечный, тягучий жар. ​— Отпусти… — уродливо всхлипнула Маринетт, пытаясь дернуться, но Лила не позволила. Она подалась вперед, впиваясь в губы Маринетт грубым, требовательным поцелуем. ​ Маринетт думала, что делает это из ненависти. Она убеждала себя, что отвечает на поцелуй только для того, чтобы заткнуть эту тварь, чтобы прекратить её издевательства. Она яростно кусала чужие губы до солоноватого вкуса крови, сжимала пальцами плечи Лилы через ткань, впиваясь ногтями так, словно пыталась пробиться к костям. Физическая грубость замещала ментальную боль. Маринетт баюкала в себе это разрушение, отдаваясь моменту со всем накопленным за неделю отчаянием. ​ Лила принимала всё. Каждые судорожные толчки, каждый укус — она доминировала психологически, мягко, но уверенно ломая остатки сопротивления героини Парижа. Лила оторвалась от её искусанных губ, спускаясь поцелуями ниже, к шее, заставляя Маринетт рвано, хрипло стонать в пустой мастерской, закинув голову назад. ​А затем Лила сделала то, что окончательно разрушило фасад Маринетт. ​Она отпустила её левую руку, перехватила тяжелые металлические браслеты и одним резким движением сдернула их, бросив на пол. Металл с грохотом покатился по доскам. Лила ногтями зацепила край серого рукава, потянув его вверх, обнажая свежие марлевые повязки и розовые полосы на бледной коже. ​ Маринетт испуганно вздрогнула, попыталась вырвать руку, сгорая от удушливого стыда: — Нет… Лила, не надо, пожалуйста… ​Но Лила не отпустила. Вместо отвращения или насмешки, она опустилась на колени прямо перед Маринетт, удерживая её руку. И медленно, бережно, почти благоговейно прижалась губами к забинтованному запястью. Она целовала места надрезов сквозь тонкую марлю, поднимаясь выше, к открытым, еще не затянувшимся шрамам, обжигая кожу своим дыханием.

***

Воздух в мастерской остывал слишком быстро, превращаясь в липкую, удушливую сырость. Маринетт сидела на полу, прижавшись спиной к тяжелым доскам стеллажа. Дыхание было тяжелым, глубоким, но на удивление ровным. Никаких слез. Никакой дрожи. Внутри нее словно выключили все звуки, оставив лишь пустоту. Глаза Маринетт оставались сухими и стеклянными, уставившимися в одну точку на противоположной стене. Стыд и вина — они просто легли на плечи неподъемным, свинцовым грузом, окончательно втаптывая остатки эмоций в грязь. Что она только что сделала? Это была ошибка. Грязная, ублюдочная минута слабости, вызванная чистой ненавистью. Маринетт методично, хладнокровно вбивала эту мысль в свой разум, баюкая свое искалеченное эго. Она ведь ненавидит Росси. Ненавидит до тошноты. И то, что произошло — просто еще один способ выжечь ментальную боль, перекрыть ее другой, осязаемой физической дикостью. Маринетт поднялась на ноги медленно, уверенно, ни разу не пошатнувшись. Пальцы без лишней суеты подобрали с пола металлические браслеты. Она привычным, жестким движением натянула серый рукав кофты до самого запястья, скрывая под тканью влажную от чужих губ марлю. Она не взглянула на Лилу. Ни разу. Обуреваемая глухим, тяжелым безразличием к собственному позору, Маринетт подошла к двери, резко сдернула засов и спокойным, размеренным шагом вышла в пустой коридор. Тишина швейной мастерской сомкнулась вокруг Лилы мягким, удушливым коконом. Она осталась стоять у стеллажа, ни разу не шелохнувшись, пока эхо ровных, тяжелых шагов Маринетт окончательно не затихло на лестнице. Лила не спеша поправила измятый воротник блузки. Её движения были плавными, тягучими, почти кошачьими. Росси подошла к старому зеркалу в деревянной раме, висевшему у окна, и посмотрела на свое отражение сквозь слой вековой пыли. Тонкие пальцы с безупречным маникюром коснулись шеи. Там, на бледной коже, уже наливались багровым цветом чёткие, рваные следы чужих рук, а чуть выше, у самой ключицы, горел сочный, налитый кровью укус. Маринетт кусалась дико, зло, безжалостно, пытаясь излить всю свою ненависть. Лила наклонила голову набок, лаская пальцами эти метки, и на её губах медленно, сыто расцвела торжествующая кошачья улыбка. Ей было плевать, что Маринетт ушла с этим холодным, каменным лицом. Пускай строит из себя железную старосту, пускай убеждает себя в своей святой ненависти и прячет шрамы под грудой металла. Лила видела этот надлом. Она знала цену этой сухой ожесточенности. Маринетт вернётся. Капкан захлопнулся слишком прочно, нити впились прямо в мясо. Леди Баг на крючке, она полностью, до последнего вздоха зависима от этого яда, и её измученный, сломанный мозг может называть это как угодно. Главное — теперь она принадлежит Лиле. И завтра они встретятся снова.