До рассвета

Вода здесь была не просто голубой — она светилась изнутри, как расплавленный аквамарин, переливаясь от бирюзы у берега до густого индиго на горизонте. Данила сидел на краю деревянного пирса, свесив ноги вниз, и чувствовал, как тёплые, почти парные волны лижут его щиколотки. Океан дышал — мерно, глубоко, как спящий зверь, и каждый выдох приносил с собой солёные брызги, оседавшие на коже крошечными кристаллами. Солнце клонилось к закату, разливая по небу краски, которых не бывает в городе: розовый, ярко-оранжевый, как апельсиновая цедра, немного фиолетовый. Пальмы на берегу отбрасывали длинные игольчатые тени, в которых копошились маленькие крабики — полупрозрачные, суетливые. Воздух был тяжёлым от влаги и цветов: где-то за его спиной цвели жасмины, их сладкий, чуть приторный аромат смешивался с йодистым дыханием океана. Это был третий день его долгожданного отпуска. Два года он вставал в шесть утра, пил пересушенный офисный кофе из автомата, слушал, как скрипит офисное кресло. Два года он смотрел на монитор с такими же синими цифрами, как это небо, но те цифры не дарили свободы. А здесь свобода была. Она плескалась под ногами, шелестела пальмовыми листьями, пахла кокосовым маслом и светила ярким солнцем. Данила пошевелил ступнями, поднимая маленькие облачка песка со дна. Вода была мутной у самого пирса, но дальше, на глубине, открывалась идеальная прозрачность — можно было разглядеть каждый камень, каждую рыбку, каждую морскую звезду, лениво распластавшуюся на белом песке. Тишина. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь ритмичным шёпотом волн и далёким криком какой-то птицы. После городского шума — гудков, сигналов, вечно спешащих шагов по асфальту — эта тишина казалась неестественной. Как будто кто-то нажал на паузу на пульте вселенной. Данила запрокинул голову, закрыл глаза и просто дышал, с каждым новым выдохом выпуская всё напряжение, копившееся годами. Медленно, по миллиметру, его плечи опускались, челюсть разжималась, тело полностью расслаблялось. Он не знал, сколько просидел так. Может, час или ещё больше. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставив после себя узкую полоску малинового света, похожую на незаживающую рану. Вода под ним вдруг вспыхнула — кто-то включил подсветку, вмонтированную в пирс, и теперь океан светился изнутри голубым, зелёным, золотым. Искусственная красота, но от этого не менее завораживающая. Он поднялся и сразу направился по пирсу к своему бунгало — небольшому деревянному домику на сваях, который соединялся с берегом узким мостком. Дерево было тёплым под босыми ступнями, слегка шершавым от соли. Лён шорт приятно облегал бёдра, цветастая рубашка из той же ткани висела наполовину расстёгнутой, открывая ещё бледную грудь с яркими веснушками. Бунгало встретило его запахом дерева, соли и свежевыстиранного белья. На прикроватной тумбочке лежал телефон. Данила подхватил его, взглянул на экран. 23:17. Вчера вечером он случайно услышал от соседа, что на западной части острова, прямо за отельным пляжем, есть бар. Данила тогда равнодушно пожал плечами, ведь это было логично — в отелях «всё включено» всегда есть такие бары. Но сейчас, в одиночестве своего бунгало, под звуки прибоя, он почувствовал то самое, щекочущее в животе, требующее движения, шума, чужих лиц чувство. Мужчина быстро надел сандалии — простые, кожаные — выхватил карточку из магнитного держателя и вышел в ночь. Дорога до бара заняла не больше десяти минут, но эти минуты стали отдельным путешествием. Тропинка вилась между кустами гибискуса с цветами, похожими на кровавые звёзды, и манговыми деревьями, чьи плоды тяжело свисали с веток, пахнущие сладостью. Тропическая ночь жила своей нечеловеческой жизнью: цикады стрекотали так громко, что закладывало уши, а воздух стал плотным, но свежим. А потом кусты расступились, и он увидел бар. Это было целое королевство из бамбука, ротанга и разноцветных гирлянд. Столики стояли прямо на песке, ножки утопали в нём, а вокруг них валялись подушки в ярких этнических узорах. Барная стойка, вырубленная из цельного ствола какого-то гигантского дерева, блестела под светом ламп, разливая на лица людей причудливые тени. Диджей стоял за пультом, накрытым пальмовыми листьями, и его пальцы бегали по дискам, рождая ритмы, в которых смешивались электроника и что-то больше похожее на мотивы африканских барабанов. Людей было много. Они говорили на всех языках сразу — английском, немецком, французском, каком-то скандинавском. Женщины в лёгких платьях, мужчины в шортах и рубашках, все босые или в сандалиях, все пахнущие солёной водой. Данила с трудом пробился к барной стойке. Бармен — молодой парень лет двадцати пяти, с ослепительной улыбкой и серьгой в брови — заметил его первым. Он на ломаном английском заказал ром со спрайтом, на что получил удовлетворительный кивок. И тут началось представление. Бармен подхватил бутылку рома, подбросил её, поймал за горлышко, прокрутил на пальце — и всё это под ритм музыки. Бутылка летала в воздухе, как живая, а следом за ней потянулись стаканы, лаймы, лёд. Данила смотрел, как заворожённый, и уголки его губ сами собой поползли вверх. Любил он такое — маленькие чудеса, которые люди создают для других просто так, без причины. Стакан наполнился прозрачной жидкостью, бармен бросил туда дольку лайма, и коктейль засветился в огнях гирлянд, как драгоценность. Данила кивнул, улыбаясь. Подхватил стакан и уже повернулся, чтобы поискать свободное место, как вдруг рядом возникла высокая фигура. Тёмные волосы, чуть вьющиеся, падали на лоб, в крыле носа блестел пирсинг, глаза скрывали достаточно большие солнцезащитные очки, чёрная футболка обтягивала широкие плечи и подкаченную грудь, выделяя рельеф мышц, свободные шорты спускались до колен. Взгляд голубых глаз упал на смуглую кожу сильных рук: от пальцев до плеч, а потом дальше, скрываясь под тканью, шли татуировки. Данила не мог разобрать рисунки в полумраке — только линии и пятна, переплетающиеся в диковинные узоры. Незнакомец стоял к нему вполоборота и заказывал что-то бармену. Голос был низким, с хрипотцой — как будто он только что проснулся или выкурил сигарету, но Данила готов был поклясться, что этот голос проникает прямо под кожу, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. И тут мужчина произнёс букву «р», но не так, как это делают носители английского — немного картаво, мягко. А раскатисто, по-русски, с вибрацией, которая выдавала его с головой. Данила замер. Через секунду незнакомец, уже получив свой коктейль, сделал шаг назад, споткнулся о чью-то сумку, лежащую на песке, и, потеряв равновесие, завалился в сторону. Его рука вцепилась в край барной стойки, стакан плеснулся, и из его рта вырвалось тихое, но отчётливое: — Ёпта блять… Кашин не сдержал усмешки. Вот так — посреди тропического рая, под звуки диджейского сета, в окружении сотни незнакомцев — он вдруг почувствовал себя дома. Потому что это был его язык, его интонации. Мужчина выпрямился, поправил очки — зачем они ночью на нём были, Данила не понимал — и, не глядя по сторонам, направился к столику у ограждения из стриженых кустов. Двигался он вальяжно, чуть покачиваясь, как человек, который уже выпил достаточно, чтобы перестать контролировать каждое движение, но недостаточно, чтобы потерять грацию. Данила смотрел ему вслед, и внутри него что-то щёлкнуло. Он не был пьян. Он был трезв, как стёклышко, но ноги двинулись сами. Он обогнул танцпол, лавируя между танцующими парами, и оказался у столика, где тёмноволосый уже устроился в плетёном кресле, откинувшись на спинку и вытянув длинные ноги. — Тут свободно? — спросил Данила, и его голос прозвучал на удивление уверенно. — Могу составить компанию? Незнакомец медленно поднял голову. Очки скрывали его глаза, но Данила чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, изучающий. На губах темноволосого расплылась улыбка — чуть кривая, но от этого не менее красивая. — Для тебя — свободно, — ответил он, и в голосе его снова прорезалась хрипотца, от которой у Данилы внутри всё переворачивалось. Он сел напротив, в такое же кресло, и сделал большой глоток рома со спрайтом. Лёд звякнул о зубы, напиток обжёг горло, оставляя после себя лимонную свежесть и сладкую горечь. — Данила, — сказал он, протягивая руку через стол. — Можно Даня. Мужчина сжал его ладонь — крепко, уверенно, чуть дольше, чем требовал этикет. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми. — Руслан, — ответил он. — А ты как понял, что я русский? Данила усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. Гирлянды над их головами мигали в такт музыке, отбрасывая на лицо Руслана цветные блики. — Ты очень красноречиво выразился, когда чуть не упал у барной стойки. Руслан рассмеялся — громко, от души, запрокидывая голову назад. Даня подхватил. Они смеялись оба, и этот смех, лёгкий, беспричинный сломал последний лёд. Разговор потёк, как вода — легко, естественно, без вынужденных пауз и неловких вопросов. Оказалось, что они с Даней из одного города. Точнее, Руслан переехал туда пару лет назад. Работает в какой-то крутой компании, но должность так и не сказал, сначала замявшись, а после ловко переводя тему. Рыжий не стал копать, хотя любопытство заскребло когтями. У Тушенцова была манера отвечать на вопросы чуть медленнее, чем нужно, будто каждое слово он сначала прокручивал в голове, взвешивал, проверял на безопасность, но когда разговор касался пустяков — любимых фильмов, музыки, дурацких привычек — Руслан расслаблялся, жестикулировал, и его татуировки начинали танцевать в свете огней. Данила не мог оторвать взгляда от его рук. Они двигались, описывая круги, когда темноволосый рассказывал о чем-то. Пальцы его были длинными, с аккуратным, не привычным для мужчин маникюром, и каждый сустав был покрыт крошечными узорами. — Нравится? — спросил вдруг Руслан, заметив взгляд рыжего. Кашин не смутился. Он уже выпил четвёртый коктейль, и кровь в его венах текла быстрее, смешиваясь с ромом. — Честно? Да, очень. У тебя их много? Руслан усмехнулся. В его голосе проскользнула гордость, которую он явно не пытался скрыть: — Полсотни плюс-минус. — Я бы хотел рассмотреть все, — слова прозвучали так, как он не планировал: в них было не просто любопытство, а желание. Чистое, физическое, почти неприличное. — Ну, может быть, у тебя будет такая возможность, — ответил Тушенцов таким же игривым тоном, и в уголках его губ залегла тень улыбки. Данила почувствовал, как внутри разливается тепло. Не от алкоголя — от голоса, от того, как Руслан произнёс «возможность», растягивая гласные. — Почему ты в очках? — спросил Даня, кивая на чёрный пластик. — Блатным и ночью солнце светит? — Сильно восприимчив к яркому и быстро меняющемуся свету, — объяснил он, старательно выговаривая слова, хотя язык уже порядком заплетался. — Иначе башка болеть начинает, всё такое. — Я понял. Он вдруг осознал, что смотрит на Руслана с нежностью. С такой дурацкой, неуместной нежностью, которая не должна была возникнуть между двумя незнакомцами в баре. — А почему спрашиваешь? — уточнил Руслан, склонив голову к плечу. И Кашин, пьяный уже не столько от рома, сколько от этого человека, сказал правду — ту, которая крутилась на языке с самой первой минуты: — Мне кажется, без них ты бы выглядел красивее. Руслан замер. На секунду его лицо стало серьёзным, почти испуганным, потом он рассмеялся — тихо, смущённо, прикрывая рот рукой. Он откинулся на спинку кресла, уставившись в усыпанное звёздами небо. — Вот это комплимент, — выдохнул мужчина. — Прямо в сердце. А потом его пальцы взялись за дужку очков, и он медленно, словно раздеваясь, снял их. За чёрными линзами показались такие же чёрные выразительные глаза. Казалось, Данила может разглядеть в них отражение всего мира. — И как? — спросил Руслан, подаваясь вперёд. — Красивее? — Да. Теперь, когда очки не скрывали лица, рыжий мог разглядеть его по-настоящему. И то, что он увидел, заставило его сердце биться быстрее. У Руслана были правильные черты лица — такие, которые обычно называют скульптурными, но с изъяном или, лучше сказать, с изюминкой. Острые скулы, чёткая линия челюсти, нос с лёгкой горбинкой — неаккуратный, но такой, который делает лицо живым, настоящим, и губы — пухлые, чуть приоткрытые, с тёмно-розовым оттенком. — Ты пялишься, — констатировал Руслан, но в его голосе не было осуждения, только улыбка. — Да, — он снова ответил честно, не отводя взгляда. Даню будто зачаровали. Он не мог прекратить рассматривать этого мужчину, желая запомнить образ, выучить его наизусть. — Пойдём к тебе? — Тушенцов спросил необдуманно, даже испугался на секунду: слишком быстро, слишком прямо. Но Данила ответил так же мгновенно: — Да. Этот вопрос и ответ на него были как спусковой крючок, который привёл в движение всё, что было до этого момента просто потенциалом. Больше не медля, Данила вскочил, схватив Руслана за руку, и потянул за собой. Он не думал. Просто двигался, лавируя между столиками, обходя танцующие пары, перешагивая через чьи-то сумки и сандалии. Руслан едва успел подхватить со стола свои очки и теперь бежал за ним, спотыкаясь и смеясь, сжимая пальцами чужую ладонь. На улице их накрыла тропическая ночь — душная, влажная, полная звуков. Кашин шёл так быстро, что Руслан еле успевал за ним, чуть не собирая каждый поворот. — Даня… Даня, стой! — сквозь запыхавшийся смех окликнул тамноволосый. Мужчина резко развернулся и чуть не столкнулся с Русланом нос к носу. Тот налетел на него, как поезд, и только чудом они оба не рухнули в песок. Тушенцов ухватился за его плечо, восстанавливая равновесие, и в этот момент их лица оказались в опасной близости. Данила чувствовал его дыхание, чувствовал жар тела сквозь тонкую ткань футболки, видел, как расширены зрачки, как блестят глаза в лунном свете. — Извини, — прошептал рыжий, и его рука сама собой легла на талию Руслана, удерживая на месте. — Я просто… Он не договорил. Руслан поцеловал его — смазано, резко — их губы столкнулись под неправильным углом, и на секунду Даня подумал, что сейчас они оба расхохочутся от нелепости момента. Но потом Руслан чуть склонил голову, приоткрыл рот, и поцелуй углубился. И вот тогда Кашин забыл, как дышать. Руслан целовался не так, как целуются на одну ночь. Не с жадностью, не с отчаянием, а с какой-то спокойной уверенностью человека, который знает, что ему позволено всё. Его губы двигались медленно, изучающе, словно он пробовал Данилу на вкус. Он ответил — страстно, напористо. Прикусил нижнюю губу Руслана — несильно, но достаточно, чтобы тот промычал что-то неразборчивое и сильнее вцепился пальцами в его плечо. — Ты… — прошептал Кашин, отрываясь от его губ, чтобы глотнуть воздуха. — Ты что творишь? — То же, что и ты, — усмехнулся Руслан. Его голос стал ниже, хриплее, и снова заставил все внутренности рыжего сжаться. — Пойдём уже. Они шли остаток пути в два раза дольше, чем нужно, потому что каждые двадцать метров останавливались, ловя губы друг друга: у пальмы с огромными листьями, у поворота на пирс, у самого начала мостков, ведущих к бунгало. Руслан оказался на удивление инициативным. Он сам притягивал Данилу за талию, сам углублял поцелуи, сам запускал пальцы в его рыжие волосы и слегка тянул, заставляя запрокинуть голову. Данила чувствовал себя одновременно охотником и добычей, и это странное двойственное ощущение пьянило сильнее любого алкоголя. Когда они наконец добрались до двери бунгало, Руслан вдруг развернул Даню, прижал его спиной к деревянной поверхности и накрыл его рот своим — жадно, требовательно, почти грубо. — Ты… — попытался сказать тот, но темноволосый не дал договорить, скользнув языком между губ. Татуированные руки скользнули по его бокам, комкая ткань рубашки, прижимая ближе. Кашин кое-как, не разрывая поцелуя, нащупал в кармане своих шорт карточку, приложил к замку, нажал на ручку — и они ввалились внутрь, чуть не упав. Руслан ухватился за дверной косяк в последний момент, восстанавливая равновесие, и оба замерли на секунду, тяжело дыша. — Это… — начал Данила и рассмеялся с облегчением. — Это просто что-то невероятное. Руслан хмыкнул, а потом тоже рассмеялся — тихо, заливисто. Они стояли посреди бунгало, освещённые лунным светом, пробивающимся сквозь тонкие шторы, и смеялись, как ненормальные. А потом Тушенцов шагнул к нему и поцеловал снова — на этот раз медленно, почти нежно, без напора. Его губы скользнули по губам Данилы, как будто он извинялся за свою грубость на улице. Рыжий обвил руками его талию, притягивая ближе. Легко, почти невесомо толкнув Тушенцова вглубь комнаты, Кашин начал движение к кровати. Она стояла в центре, огромная, застеленная белоснежным бельём. Он вёл медленно, стараясь не споткнуться о собственные ноги или разбросанные вчерашние вещи, но не прошло и десяти секунд, как Руслан, потеряв терпение, сам начал опускаться, увлекая рыжего за собой в мягкую бездну матраса. Простыни издали шелковистый шорох, прогибаясь под тяжестью двух тел. Руслан откинул голову, его пальцы медленно спустились с плеч Дани на спину, очерчивая позвонки через тонкую ткань. Губы Данилы, горячие и чуть шершавые, скользнули по смуглой шее. Кожа на вкус была как карамель с перцем — сладкая, но с горчинкой пота. Он целовал, покусывал, оставляя влажные дорожки. Руки уперлись по обе стороны от головы темноволосого, а колено нагло, собственнически протиснулось между его ног, разводя их шире, заставляя бёдра разжаться в покорном жесте. Это было странно — он не привык расслабляться. В постели он всегда был тем, кто контролирует, кто задаёт темп, кто решает, когда и как. Руслан почувствовал, как неприятное, липкое чувство непонимания, граничащее с паникой, поползло из солнечного сплетения, сжимая горло невидимой рукой. Не потому, что ему было больно или страшно, а потому, что он вдруг осознал: всё идёт не по его сценарию. — Дань, — голос прозвучал настороженно, чужеродно в этой атмосфере. Руслан открыл глаза и уставился в потолок, где вентилятор лениво нарезал круги. Кашин не слышал. Он выпал из реальности, растворился в запахе кожи, в ритме чужого пульса под губами, абстрагируясь от всего. Его мир сейчас ограничивался телом Руслана и тем, как ходили ходуном его собственные рёбра. — Даня, — уже более беспокойно и напряжённо протянул мужчина. Ладони Тушенцова снова легли на чужие плечи и похлопали — коротко, требовательно, как по щекам в попытке привести в чувства. — Мм? — промычал Кашин, не отрываясь от уха, куда уже добрался. Горячее дыхание обожгло мочку. — Данила, подожди. Стой, — Руслан уперся ладонями в его грудь, стараясь мягко оттолкнуть. Рыжие брови съехались к переносице, в глазах застыл немой вопрос. Он приподнялся на локтях, глядя на раскрасневшееся лицо Руслана. — Ты... Ты не снизу? — выпалил темноволосый. Пьяный, но всё ещё цепкий мозг Руслана не смог подобрать более гладкой формулировки. Данила замер. Он всматривался в эти чёрные глаза, пытаясь найти там искру шутки, но нет. Руслан выглядел напуганным. И это было так нелепо и как-то трогательно одновременно, что у Дани в очередной раз что-то сжалось в груди. — Нет, — медленно протянул Кашин, отстраняясь, чтоб дать больше пространства, и усаживаясь на кровати. Мысли постепенно начинали проясняться, шестерёнки в голове скрежетнули, проворачиваясь, пытаясь сложить пазл, в котором была куча недостающих деталей. Руслан смотрел в голубые глаза Дани, хлопал ресницами, а потом резко перевёл взгляд на потолок. Через секунду его лицо закрыли ладони. Он выдохнул так тяжело, будто поднимал штангу, и — Данила мог поклясться — смуглые скулы налились едва заметным румянцем. — Рус? — осторожно позвал Кашин, не решаясь убирать чужие руки. Он ещё не до конца понимал, что вообще происходит. — Руслан, что случилось? — повторил Даня, чуть настойчивее. Тушенцов медленно убрал ладони, раскинув руки в стороны. В его глазах застыло странное выражение — смесь стыда, упрямства и обречённости. — Я никогда не был снизу, — выдохнул он. Тишина стала абсолютной. Даже океан, казалось, замер. Эта фраза сломала все представления, что успели сложиться в рыжей голове. Кашин сверлил взглядом тёмные глаза и постепенно начинал понимать. Пазл складывался с жуткой ясностью: вот почему Руслан был так уверен во флирте, вот почему он дрался за инициативу в каждом поцелуе. Это был не просто характер и не защитный механизм — это была привычка. — Если... — Голос Дани сел, превратившись в хрип. Он прокашлялся, проводя ладонью по горлу. — Если ты хочешь, мы можем остановиться. Прямо сейчас. Не обязательно переступать через... — Нет, — Руслан перебил резко, отрубая все пути к отступлению. — Я согласен, — Он запнулся, кусая губу, стараясь подобрать нужные слова. — То есть... Я готов довериться тебе. У Дани зазвенело в ушах. Третий раз за вечер этот мужчина переворачивал его мир с ног на голову. Первый раз это было у барной стойки. Второй - когда они поцеловались. И третий - сейчас. — Ты уверен? — вопрос прозвучал мягко, тихо, почти шёпотом. Он не спешил. Его руки снова легли на торс Руслана, чуть ниже рёбер, пальцы скользнули вверх по нагретой кожей футболке. Ловко, не глядя, он стащил чёрные очки, которые всё это время были зацеплены на ворот футболки, и отправил их на тумбочку. Туда же лёг его телефон. Руслан шумно втянул воздух, собираясь с духом. Его руки обвили шею Данилы, притягивая вниз, и он ответил с ноткой нетерпения в голосе: — Прекрати и иди сюда. Их губы снова столкнулись, но теперь всё было иначе. Даня чувствовал каждую дрожь, каждое сомнение, которое пытался подавить Руслан своей показной уверенностью. Рыжий чередовал глубокие, почти чувственные поцелуи с лёгкими укусами, давая партнеру время привыкнуть, выдохнуть. Каждое движение было выверенным, спокойным, наполненным лаской. Тело под ним таяло. Мышцы, которые секунду назад были напряжены, как струны, постепенно расслаблялись, поддаваясь. Дыхание Руслана сбилось, стало глубже, тяжелее. Одежда исчезала по очереди. Сначала рубашка Данилы, потом футболка Руслана, шорты, бельё — всё смешалось в одну кучу у кровати. Кашин впервые чувствовал нечто подобное. За его плечами было множество случайных связей, быстрых, безликих, почти механических. Но сейчас, прижимаясь кожей к коже, чувствуя каждое движение Тушенцова, слыша его прерывистые вздохи и ловя губами приглушенные стоны, он понимал: это не просто секс. Это момент, который разделит его жизнь на «до» и «после». В этом бунгало, под мерный ритм океана, он хотел узнать этого мужчину. Не только тело, а всего целиком. Руслан откликался на каждое прикосновение. С каждой секундой он открывался всё больше, снимая слои брони, которую строил годами. Он был как книга на неизвестном языке — её хотелось переводить, вчитываться, перечитывать. Как самый редкий цветок, который не найти даже на рынке в сезон цветения. Стоны таяли в воздухе, смешиваясь с ритмичным плеском волн под бунгало. Это было не сумбурно, не так, как привыкли оба. Каждое касание было наполнено смыслом, каждое движение — чувством, которое ни один из них не испытывал к «партнёрам на одну ночь». У Дани это чувство выливалось в слова, шёпот, бесконечные поцелуи, а у Руслана — в слезы. Они катились по смуглым вискам, теряясь в волосах. Тушенцов закусывал губу, пытаясь сдержать их, но тело жило своей жизнью. Это было очень приятно и невыносимо страшно. Страх этот был другого рода — не физический, а душевный. Руслан знал, что не умеет так, как Даня. Рыжий был искренним до дрожи. А он, Тушенцов, всю жизнь бежал от чувств, закапывая их где-то глубоко, под слоем цинизма и татуировок. И сейчас, когда Данила сцеловывал каждую слезинку, шептал нежности, был терпелив, не торопил, не требовал, просто давал — своё тепло, свою ласку, свои поцелуи, которыми покрыл всё смуглое тело, от шеи до колен, Руслан таял окончательно, понимая, что обратной дороги нет. Темноволосый не помнил, как долго это длилось. Время растворилось, остались только ощущения: тяжесть чужого тела сверху, жар ладоней на бёдрах, дыхание у шеи, шёпот в ухо, бесконечное наслаждение и горячие слёзы. От того, как много всего накопилось внутри. От того, что он не знал, что так бывает, что можно чувствовать себя не слабым, а защищённым, что можно отдавать контроль и не терять себя. Они лежали в темноте, переплетённые между собой, в объятиях друг друга, всего несколько минут, но странное ощущение не покидало — казалось, что уже сотня вечеров были проведены именно так, в полной тишине, под шум океана, чувствуя чужое сердцебиение как свое собственное. Данила лежал на спине, голова Руслана покоилась у него на груди, пальцы перебирали тёмные волосы, иногда спускаясь на шею, поглаживая основание черепа. Другая рука лежала на пояснице Тушенцова, большим пальцем выписывая невидимые круги, успокаивая чужую дрожь в теле. — Ты как? — тихо спросил Данила, сильнее зарываясь пальцами в мягкие волосы. — Живой, — хриплым голосом ответил Тушенцов. — Я думал... Я думал, будет по-другому. — В смысле? — Ну... Мне казалось, это будет больно... Или стыдно, не знаю, — он поспешил закрыть тему, не желая продолжать её, хотя сам и начал. Даня усмехнулся, одной рукой цепляя край одеяла и накидывая на Руслана сверху. — Ожидания не оправдались? — Нет, — буркнул Тушенцов, кутаясь в одеяло. — И слава богу, я рад... — после этих слов губы почти невесомо коснулись тёмных волос, оставляя на макушке поцелуй. Кашин гладил Руслана, пока веки рыжего не начали тяжелеть. Его дыхание стало глубоким, а сердцебиение полностью выровнялось. Тушенцов так и не уснул. Он лежал, прижавшись щекой к ещё влажной после недавних событий груди Дани, и слушал, как замедляется чужой пульс. Голову заполняли обрывки мыслей, воспоминания о том, как его тело выгибалось от удовольствия, которое он даже никогда до этого и не испытывал за всю жизнь. За окном светлело. Солнце ещё не взошло, но небо над океаном уже подсвечивалось изнутри бледным, акварельно-жёлтым, а розовые и золотые полосы только начинали пробиваться сквозь темноту. Стеклянная дверь, ведущая к выходу в океан и завешанная лишь тонким тюлем, пропускала этот призрачный свет внутрь. Вот он. Момент, которого Тушенцов боялся больше всего. Утро. Руслан осторожно, с хирургической точностью, выбрался из чужих объятий. Данила заворочался во сне, что-то нечленораздельно пробормотал, но не проснулся. Он сел на край кровати, свесив ноги вниз. По телу разлилась приятная, тянущая боль — напоминание о каждой минуте прошедшей ночи. Он взглянул в стеклянную дверь, где океан сливался с горизонтом, превращаясь в единое голубое полотно, а после обернулся назад, где лежал Кашин. Красивый. Такой красивый, что у Руслана защемило в груди. Он снова сбегает, потому что если останется — если он дождётся, когда Данила проснётся, посмотрит в эти голубые глаза, увидит в них надежду, нежность — он не сможет уйти. А остаться — значит, признать, что это не просто секс. Что это что-то большее. А большее — это страшно. Большее — это когда ты показываешь себя настоящего. Лучше уйти сейчас, пока ещё не поздно. Руслан встал, обогнул кровать, подхватил одежду с пола — шорты, футболку, — забрал с тумбочки очки. Оделся почти бесшумно, стараясь не шуршать тканью. Каждое движение давалось с трудом — не потому, что тело болело, а потому, что каждая клетка хотела и просила остаться. Тушенцов глянул на кровать. Данила спал. Его ресницы дрожали во сне, рыжие волосы разметались по белой подушке, плечи, усыпанные веснушками, ровно поднимались и опускались от дыхания. Он был светлый, беззащитный. Сердце Руслана пропустило удар, сжалось в тугой комок, а потом забилось где-то в горле. Он хотел бы провести пальцами по рыжим волосам последний раз, поцеловать в уголок губ. Но этого нельзя было делать. Потому что если бы сделал — разбудил бы, а если бы разбудил — пришлось бы объяснять, а если бы объяснял — соврал бы. Врать этому человеку он не смог бы. Почему — сам не знает. Но не ему точно. Темноволосый понимал, что поступает, как последний трус. Это было неправильно, даже подло, но он не умел по-другому. За всю свою жизнь он ни разу не просыпался рядом с кем-то утром, если на то не было строгой необходимости. Слишком много это значит — видеть кого-то в таком свете: сонного, настоящего. Руслан сделал последний глубокий вдох, стараясь запомнить запах этой комнаты — смесь их тел, океана, ещё немного алкоголя и чего-то, чем, наверное, пользовался Данила. Дверь бунгало открылась бесшумно. Он вышел на мостки, что были влажными от ночной росы, навстречу рассветному ветру. Океан у горизонта был золотым, небо — прозрачно-голубым. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставляя за собой события этой ночи.