Маски

      — Как продвигается работа?..       — ...нормально, если ты имеешь в виду мою обычную деятельность в лаборатории, — руки замирают, до этого занятые расстегиванием петелек на рубашке Капитано. Тот подал голос впервые за их сегодняшний вечер с того момента, как постучался в дверь. Дотторе, не придав большого значения, списал это на усталость, может быть, задумчивость, тем более что тело Первого Предвестника вполне привычно реагировало на прикосновения и взаимодействие между ними. Сейчас же, когда старший лежал на нерасправленной, но взлохмаченной ими постели, а пальцы Доктора аккуратно и с точностью хирурга раздевали его, голос прозвучал хрипловато и призрачно. Дотторе, нависавший над ним, качнулся назад, садясь удобнее на колени и упираясь бедрами в пятки. — А что такое? — маски, все еще слишком редко на вкус ученого снимаемые ими в моменты близости, теперь почти не выполняли своей роли: со временем они оба научились различать эмоции друг друга по голосу и микроскопическим наклонам головы — лица. Капитано сегодня был задумчив и немного грустен, судя по голосу. Такое с ним случалось нечасто.       — У тебя скоро экспедиция, это на пару недель?.. — грудь, так и не избавленная до конца от черной рубашки, вздымалась мерно и чуть крупнее, чем обычно. Доктору не нужно было специально прослушать ее, чтобы наверняка сказать, что сердце внутри бьется плашмя и в учащенном ритме.       — Да, около того, — Второй Предвестник коротко морщит нос. Сумеру было его домом последний раз уже очень, а теперь он снова допущен туда, пусть и с рядом ограничений... и еще одной головной болью в виде дополнительно приставленных к нему надсмотрщиков. Будто они смогут как-либо повлиять на него или задержать! Кучка идиотов. — Будешь скучать? — с ухмылкой, даже не сильно едкой, спрашивает он и разглядывает реакцию на свою поддевку. Капитано только коротким движением склоняет голову набок. Молчит.       — Придется возвращаться к бездушным резиновым... — и без того негромкий голос затихает, мужчина, будто смутившись, роняет затылок на подушку, отчего немного сдвигается его темная маска. Фуражка давно лежит на столе, привычно снятая ими почти сразу же, как только Капитано пересек порог спальни ученого. Дотторе вскидывает бровь, но из-под вороньего клюва его маски видна только его кривая ухмылка.       — Оу, ты таким балуешься... — он подается к мужчине, нависает над ним, прямо напротив лица, шепчет разве что не в губы. — И какого размера? Больше чем у меня? — как же чертовски жаль, что он не видит чужого лица, наверняка порозовевших щек, смущенно отведенного взгляда из-под трепещущих ресниц...       Капитано выдыхает низко, хрипло, будто бы даже недовольно. С такого близкого расстояния Дотторе кажется, что сквозь плотную ткань ему все же видно, как бегают глаза мужчины по его лицу, от глаза — предполагаемого — к глазу. Из-под сдвинутой маски виден чужой выбритый подбородок с парой косых тонких шрамов, который двигается, когда Первый, сглотнув, говорит, — Немного меньше даже.       Дотторе замирает, а затем его тонкие губы растягиваются в ухмылке. — Так вот, по чему ты скучать будешь... Может, мне подарить тебе размером побольше? Чтобы ты мог полноценно представлять меня... — он тянется к чужой шее, — ...трахая себя игрушкой... — теплое влажное дыхание оседает на коже, которую ученый тут же ловит губами, вызывая у старшего дрожь. Капитано действует, пусть и молча, но чуть быстрее: его руки уже ложатся на пряжку ремня, расстегивают его, вытягивают из брюк. Снимать с Дотторе рубашку и портупею — высшая глупость, его суховатое тело выглядит в них восхитительно эстетично. Брюки держатся на бедрах некрепко, кажется, при отсутствии ремня и вовсе только на немного увеличившемся в размерах члене, который Первый тщательно оглаживает ладонью по всей длине, пальцами различая его плотность и толщину. У уха слышится тихий вздох, Капитано поворачивает голову туда и Доктор распознает его желание, немного приподнимает его маску, чтобы вжаться своими сухими губами в чужие горячие, попутно выдыхая от приятных прикосновений внизу.       За то время, что они практикуют... совместное проведение времени, они оба стали менее холодными. Возможно, привыкли, но Капитано кажется, что он всегда был таким — ему редко удавалось скрывать свою тягу к кому-то. Дотторе же точно потерял присущую ему самоуверенную маску, которая, впрочем, иногда все же касалась его лица, особенно когда у того было настроение на более безразличный и грубый секс. Но такое тоже в последнее время случалось нечасто. Капитано знает, что на ношение любой маски требуется много сил...       Его касаются. Притираются бедрами, почти обнаженными, бессовестно сбивая с мысли. На Дотторе осталось только белье, рубашка непослушными краями ложится на его узкие бедра, разве что частично прикрывая оттягивающий белоснежную ткань член. Во рту пересыхает. Это являлось забавной закономерностью, которую Капитано за собой проследил: если ему предстояло взять в рот, тот моментально наполнялся слюной, но если ситуация располагала к сексу с проникновением, горло нещадно драло сухостью, будто они находились в пустынной и жаркой части Сумеру.       — Ты все еще слишком одет, — негромко ворчит Второй, привлекая к себе внимание. Его пальцы все это время слишком медленно расправлялись с оставшимися пуговицами, но, слава богам, их на рубашке ограниченное количество, так что вскоре Капитано выпутывается из липнущей к коже ткани, оставаясь перед мужчиной почти обнаженным. Брюки стягивает сам, не желая тратить на них столько же времени, и наконец притягивает Дотторе за бедра, вздрагивая всем телом и выбивая из любовника сдавленный вздох.       — Так лучше? — даже через маску сочится ухмылка, которую Доктору моментально хочется сцеловать. Он неопределенно мычит, тянется к лицу Капитана, и тот на удивление не сопротивляется, когда ученый сдвигает защиту выше, чтобы были видны губы. Может быть, ему будет позволено снять ее вовсе?.. Но пока что мужчина только вжимается плотнее, добиваясь слегка приоткрытых губ старшего, чтобы примкнуть к ним своими, чуть дольше, чем в предыдущий раз.       — Определенно, — почти урчит, не отстраняясь, и ведет бедрами развязно, имитируя толчки.       Когда он наконец оказывается внутри, вся шея и грудь Первого уже покрыта глянцевым потом вперемешку со слюной, ведь Доктор, растягивая его, не скупится на порой слишком нежные прикосновения, желая отвлечь и сделать процесс куда менее неприятным. В отличие от образа, который закрепился за Предвестником в благодаря специфике работы его лаборатории, любовником он был очень чутким... со всеми ли? Трудно сказать.       Крепкие бедра сводит аж до копчика, когда Дотторе останавливается в нем, погрузившись полностью. Губы замирают, приоткрытые, из горла не выходит ни звука, и ученый терпит, ожидая, пока мужчина под ним привыкнет. Тот тихо угукает, а пальцы, вцепленные в плечи любовника, немного расслабляются, и только после этого Дотторе медленно двигается, раскачивая амплитуду с совсем несильных фрикций.       Капитано чувствует, как и обычно на первых порах, слишком много. Член внутри распирает неприятно и почти больно только в самом начале, где есть мышцы, а все остальное просто наполняет странным и отдаленно приятным натяжением, которое при большом желании можно визуально проследить небольшим выступом под крепким корсетом мышц внизу живота. Спина, мокрая, прилипает к постели, так что когда Дотторе наваливается на него сильнее, он проезжается вместе с одеялом и простыней, лежавшими под ним. Он стонет тихо, чувствуя, как приподнимают его бедра, а крепкий член упирается теперь еще глубже, кажется, чем раньше, так что кожу ягодиц щекочет волосками на лобке. Цепляться за плечи становится неудобно: под раздачу попадает подушка и изголовье кровати, и от легкого прогиба в пояснице его насквозь простреливает жаркой дрожью, так что затылок непроизвольно вжимается в подушку сильнее, а глаза зажмуриваются до звезд и влаги на темных ресницах.       Довольную ухмылку Дотторе невозможно не распознать, даже когда комната, кажется, до последнего уголка под шкафом наполняется их сбитым хриплым дыханием и тихим скрипом кровати. Капитано отрывает голову от подушки с трудом — шея не слушается — и мутным взглядом цепляет... лицо. Доктор, видимо, решил что тот не поднимет головы, так что снял маску за ненадобностью, но сейчас... Старший ловит взглядом влажные разбитые из хвоста пряди, липнущие на лоб и виски, чужие глаза с обрамляющими их светлыми ресницами, сосредоточенные на его теле, приоткрытый рот из-за жаркого поверхностного дыхания. Это все ему удается увидеть так нечасто, что сейчас спугнуть ученого своей реакцией хочется меньше всего. Темная ткань маски уже порядком влажная, пропитавшаяся тяжелым мокрым воздухом в комнате, так что потерять ее будет только облегчением.       — Дотторе, — хрипло зовет он, разоблачая себя, и тянется к любовнику руками, на что тот, сбавляя темп, послушно приближается, и от такой близости у Капитано захватывает дух. У Дотторе необычные алые глаза, но не такие, как у Арлекино, а человеческие, и от этого еще более не по себе. Тот смотрит прямо, хотя и видно, что ему непривычно, но в голове нет ни одной мысли, кроме того, что ученый красив. Он не приближается больше, но Капитано и не нужно, чтобы самостоятельно, ближайшей к голове рукой стянуть свою маску и отбросить ее куда-то к стене. Он не хочет давать Дотторе шанса разглядеть его лучше — рвется к нему, почти впечатывается с непривычки в тонкие бледные губы, и прохлада, обдающая щеки и нос, заставляет приятно вздрогнуть вместе с осознанием, что внутри уже с минуту нет никакого движения. Просить не приходится: Дотторе будто читает его мысли, когда, наваливаясь сверху, чтобы не разрывать поцелуй, толкается, кажется, еще глубже максимально возможного. Об чужие губы разбивается звонкий стон, а грудь, выгнувшаяся навстречу, цепляется твердыми сосками за грубую портупею.       — Еб же твою... двигайся! — все же просит измученно, вскидывая на Доктора не прикрытые ничем глаза, в которых чуткий и весьма гениальный в человеческих делах ученый наверняка без труда различит что-то, что не подходит под определение страсти или желания, просыпающееся, правда, только в моменты их непосредственной близости.       Шумный вздох сверху, Предвестник прикрывает глаза — ему нужно совсем немного, чтобы дойти до точки. Чужая рубашка наверняка внизу вся липкая, потому что, Капитано знает, он всегда течет неприлично сильно. Толчки внутри сливаются постепенно в одно большое нескончаемое удовольствие, за которым уже становится не уследить. Он старается раздвинуть бедра шире, но тем самым только позволяет Дотторе оказаться ближе к его животу. На пульсирующий темный член ложится чужая ладонь, удобно устраиваясь между раскрытыми бедрами, сам Доктор выпрямляется, и это мужчина чувствует слишком очевидно по обдавшей тело прохладе. Такое положение позволяет окидывать взглядом его целиком и этого сейчас слишком. Капитано не успевает отследить, как в череде просто хороших движений кулаком любовник сжимает член под головкой так ярко, что все обрывается. Отдаленно на периферии протяжно звучит стон, едва ли понятно, кому из них принадлежащий, а живот обжигает несколькими росчерками горячего семени. В сознании бьется слабо мысль о том, что Дотторе видит. Видит его шрамы, его несовершенства лица, неровно зажившие крылья носа, рассеченные рубцами губы и щеки. Глаза. Сейчас Первый Предвестник был обнажен перед ученым куда больше, чем может показаться на первый взгляд.       Внутри все также горячо и туго, Доктор стоически медлит, позволяя старшему насладиться своим оргазмом. Он наклоняется к уху, перенося вес тела на предплечье, упертое рядом с чужим плечом, — Тебе идет... — тянет негромко и тут же шипит, когда Капитано несильно сжимается вокруг него, видимо, не ожидавший услышать его голоса. Покидать такое разморенное податливое тело было ужасно жалко. Старший, приоткрыв глаза, смотрел из-под ресниц на Доктора осоловело и абсолютно бессмысленно, цепляясь, разве что, за ухмылку, не сходящую с чужого лица: такой эффект вряд ли сможет оказать какая угодно игрушка, думалось Дотторе. Но это не значит, что он не попытается изобрести новую.