Между объективом и холстом

      Беллатрикс прошлась по своему кабинету. Каблуки глухо, но весомо ударяли в паркет, и каждый шаг отдавался где-то в позвоночнике. Скука. Она остановилась у окна, провела пальцем по холодному стеклу, оставляя мутный след. Внизу слякотные улицы размывались в грязно-серое пятно с черным снегом, перемешанным с солью. Машины шуршали жидкой кашей, люди в ярких куртках и пальто торопились, сгорбившись, будто их кто-то гнал. Она пыталась ухватиться хоть за какую-то мысль — зажать её, как насекомое, и рассмотреть. Но лишь пустота заполняла её существо уже несколько месяцев, и ни одна идея не приходила в голову. Только гул в висках и сухой привкус на языке.              — Белла.              Рабастан зашел не постучав. Дверь кабинета была приоткрыта, он видел, что она одна, и какой тогда смысл стучать? Она обернулась. Бровь слегка приподнялась, разрешая продолжать разговор. Он шагнул внутрь, и она уловила слабый запах его одеколона.              — Я пересмотрел последние записи. Всё великолепно. Спасибо, что согласилась помочь мне с фильмом.              Она кивнула, но ни один мускул на её лице не дрогнул. Даже уголки губ остались прямыми, как линейка. Ей было всё равно. Уже очень давно слова благодарности не трогали её, они проходили сквозь неё. Она просто делала свою работу, за которую платили приличные деньги. Но даже это давно перестало иметь вес.              Рабастан уже взялся за дверную ручку, хотел уйти, оставить её одну. Но на полпути замер, повернул голову.              — Ты в порядке? — спросил он тише, и в голосе проскользнуло что-то не дежурное, а живой интерес.              Её пальцы коснулись красного дерева стола — гладкого, чуть прохладного, с едва ощутимой текстурой древесных волокон. И замерли.              — Я потеряла своё вдохновение, — сказала она ровно.              Он отпустил ручку. Дверь чуть качнулась, но не закрылась. Шагнул внутрь.              — Мне скучно, — продолжала Беллатрикс, и в этом слове не было жалобы, только констатация. — Мне ничего не доставляет удовольствие. Меня ничего не вдохновляет. Нет идей. Я зависла. Стагнация, а возможно, даже деградация.              Она произнесла это спокойно, как отчёт. Но кончики пальцев на миг дрогнули.              — Ты куда-то выбиралась за последний год? — спросил он, глядя не на её лицо, а куда-то в сторону, на книжный шкаф, будто давал ей пространство для честного ответа.              — Я была в Штатах, в Греции, в Польше, в Италии, во Франции. Объездила всю Великобританию.              — Не по работе.              Беллатрикс задумалась. В кабинете стало очень тихо, только где-то в здании едва слышно гудел лифт и тикали напольные часы.              — Тогда нет, — ответила она. И почему-то этот простой ответ кольнул под рёбра. Она не ждала этого.              — Тебе стоит сходить куда-нибудь. Хотя бы в музей. Начни с малого, — он чуть склонил голову. — Ты зависла в своих проектах, в своём образе ледяной суки. Вся твоя жизнь крутится вокруг работы.              — Это не образ, — отрезала Беллатрикс. — Это моя жизнь.              Он покачал головой без осуждения, скорее с капелькой грусти. Потом нырнул рукой во внутренний карман пиджака. Зашуршала ткань подкладки. Он вынул длинную цветастую бумажку, плотную, с золотистым тиснением.              — Это приглашение на выставку в галерею. Современные художники. Нашумевшая вечеринка, культура и всё такое. Убьёшь двух зайцев сразу: посветишь перед журналистами, что ты ещё жива, и развеешься.              Она взяла буклет. Пальцы ощутили шершавую фактуру дизайнерской бумаги. Ей такой же присылали, но она выкинула его вместе с остальным спамом, даже не раскрыв. Подобные мероприятия она посещала не больше трех раз в год, и этот план выполнила ещё в январе. Но сейчас, с этой пустотой в груди и влажным следом на оконном стекле, кризис идей подталкивал её к иррациональному. К тому, что раньше она сочла бы потерянным временем.              Рабастан ушёл. За ним мягко с едва слышным щелчком закрылась дверь.              Беллатрикс осталась стоять у стола, вертя в пальцах приглашение, и впервые за несколько месяцев почувствовала что-то, отдалённо похожее на любопытство.              Беллатрикс опоздала на сорок минут. Но на таких мероприятиях это было не важно. Здесь время текло иначе: кто-то специально приезжал к самому открытию, чтобы попасть в объективы фотографов на пустом подиуме, кто-то, наоборот, подтягивался ближе к закрытию, когда шампанское уже развязывало языки и начинались настоящие разговоры. Она попала в золотую середину.              Она вошла под своды галереи, которую в светских кругах уже окрестили «Фениксом» за то, что та восстала из руин. Здание, старый трёхэтажный особняк из красного кирпича, простояло бесхозным двадцать лет. Двадцать лет, пока дожди вымывали из кладки известь, пока плющ оплетал фасады, пока окна зияли чёрными дырами, а внутри водились разве что бродяги, наркоманы и голуби. Поговаривали, что в девяностых здесь было что-то вроде нелегального казино, потом — склад контрафактного алкоголя, а потом здание просто заколотили и забыли.              Новый владелец, молодой миллиардер с азиатскими корнями и европейским образованием, купил особняк на аукционе за сумму, о которой судачили полгода. Он не стал сносить старое, а вдохнул в него жизнь, не вырывая скелет. Фасады отреставрировали, но оставили благородные потёртости: кое-где из-под свежей краски проглядывал оригинальный кирпич, потрескавшийся и выцветший. Окна — огромные, арочные, с чугунными переплётами — снова сверкали стеклом, но за ними уже не было пустоты.              Внутри пространство оказалось ещё интереснее. Архитектор сохранил оригинальную планировку: запутанные коридоры, анфилады комнат, крутую винтовую лестницу с чугунными ступенями, которая была перекрыта красным канатом. Вместо того чтобы прятать возраст здания, его выставили напоказ. Потолки расписали не заново, а бережно восстановили лепнину, местами потрескавшуюся, с отбитыми уголками, но оттого ещё более живую. Полы — массивная дубовая доска, потемневшая от времени, скрипящая и кое-где протёртая до ложбинок. По ней теперь скользили туфли за десять тысяч фунтов, а возможно и больше.              Воздух в галерее был плотным, чуть влажным, с нотками цветов из свежих композиций, расставленных на старинных консолях. Каждый шаг отдавался эхом в высоких потолках, а разговоры посетителей дробились о кафель и кирпич, превращаясь в неразборчивый, но приятный гул.              Беллатрикс оглядела пространство. Работа хорошая. Здесь можно было снять какой-нибудь фильм.              Но тут ее взгляд скользнул по посетителям — представители высшего общества: лорды и леди, графы и графине, актеры, актрисы, известные спортсмены, модельеры, предприниматели, филантропы, известные журналисты, иностранные дипломаты — все, у кого бала куча чертовых денег и взгляд, будто они трахнули этот мир.              Ее заметил лорд Уиллингтон, старик с красным лицом и безупречным галстуком, который делал вид, что понимает перформанс перед инсталляцией из сотен пластиковых бутылок, и его жена, леди Уиллингтон, с лицом, тронутым ботоксом, и черепашьей медленностью движений.              — Беллатрикс, — протянул он, — давно вас не видел. Как поживаете?              — Великолепно, лорд Уиллингтон. А вы? — она посмотрела на него, потом перевела взгляд на жену, и та подключилась.              — О, Беллатрикс, я недавно прочла такую интересную книгу, вы должны снять по ней фильм. Там такой сюжет…              Блэк ели-ели отделалась от их парочки, и тут же вляпалась в очередную компанию, состоящую из ее старого знакомого музыкального продюсера, моделей Victoria’s Secret и известных блоггеров.              Наконец подвернулся случай уйти от них. Беллатрикс сделала шаг в сторону и чуть не присоединилась к беседе трех женщин в платьях от McQueen, смеющиеся слишком громко. Она знала их, но без церемоний сослалась на то, что ей срочно надо отойти.              Беллатрикс скользнула взглядом по залу, ни на ком не задерживаясь дольше секунды, иначе могли подойти общаться, а ей уже хватило общения, и направилась к бару в дальнем углу. Там она взяла клюквенный морс. Бармен, молодой человек с аккуратными усами, удивлённо поднял бровь, но она спокойно попросила налить напиток в бокал для вина на высокой ножке, на треть. Это выглядело почти элегантно и служило идеальной маскировкой, что она пьет.              — Беллатрикс?              Голос прозвучал справа, чуть выше плеча. Глаза у нее закатились раньше, чем она повернула голову.              Нарцисса. Разумеется. Сестра выглядела безупречно: приталенное платье цвета слоновой кости, волосы уложены в низкий узел, на запястье — тонкие бриллиантовые нити, которые вспыхивали при каждом жесте. Она была одной из тех женщин, для которых «выйти за хлебом» превращалось в светский выход. Что уж говорить о настоящей галерейной открытии.              Нарцисса положила руку на её предплечье и холодными пальцами слегка сжала.              — Серьёзно? — в голосе сестры смешались удивление и лёгкое недоверие. — С каких пор ты ходишь куда-то помимо своей студии?              — С сегодняшнего дня, — Беллатрикс сделала глоток. Клюква была терпкой, почти вяжущей. — Что тут интересного есть?              — Всё. Кроме еды. — Нарцисса повела её вглубь зала, лавируя между гостями. Они остановились у огромного полотна в стиле абстракционизма: хаотичные мазки киновари и ультрамарина, напоминающие то ли рану, то ли взрыв. — Еда отвратительна. Мартин, как всегда, не умеет выбирать закуски. Канапе с фуа-гра пересолены, а мини-тако напоминают резину.              — Хммм.              — Если честно, я не понимаю, куда движется современное искусство, — Нарцисса чуть склонила голову, изучая картину без особого интереса. — Я пытаюсь уловить, но… — она махнула рукой, и бриллианты на запястье сверкнули. — Тут где-то Драко. Нам нужно его найти. Он обещал быть здесь ещё час назад, а мобильный не берёт.              — Ты иди, я догоню.              Беллатрикс поставила пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта. Металлический поднос качнулся, но официант поймал баланс даже не моргнув.              Она посмотрела на картину. Наклонила голову вбок. Разглядела чёткие линии, почти невидимые на первый взгляд, геометрические фигуры, вписанные в хаос мазков. Табличка рядом: «Эксперимент с фокусом», П. Паркинсон.              Кто это?              Беллатрикс пошла в противоположную сторону от Нарциссы, в тихий угол, где было меньше всего людей. Там, где над головой нависал балкон второго этажа, создавая тень. Отсюда зал просматривался как на ладони: она видела и сестру, которая уже нашла Драко и что-то втолковывала ему с характерной жестикуляцией, и группу футболистов у зеркальной инсталляции, и одинокого критика, притворяющегося, что он делает заметки.              В том закоулке, где спряталась Беллатрикс, находилось три вещи: огнетушитель за специальным стеклом, картина и двухстворчатые двери со стеклянными мутными вставками, за которыми угадывалась какая-то другая тёмная не участвующая в экспозиции комната.              Беллатрикс посмотрела на пейзаж. Зимний закат над рекой, вдалеке лес, церковь, маленькие дома. Никакой провокации. Никаких пластиковых бутылок, кричащих цветов или рваных холстов. Просто вид. Она приблизилась, рассматривая крупные мазки краски, которые были видны невооружённым глазом — фактурные, почти рельефные, кое-где с застывшими каплями, — потом снова отшагнула назад. Создавалось впечатление, глядя на картину, что ты стоишь на возвышенности и наблюдаешь этот вид вживую. Тон был неярким и не броским: плавные линии оранжевого и жёлтого сливались с синевой, белизной и той особой зимней грязью, когда снег уже не белый, но ещё не чёрный.              Первое, что пришло ей в голову два слова: тоска и ностальгия.              Вот оно.              Она смогла. Что-то почувствовать. Что-то колыхнулось в ней. Ощущение было незнакомым по своей тишине, и она знала, что никому никогда о нём не скажет. Даже себе, возможно, не признается до конца.              Она посмотрела на церковь, которая почти сливалась с фоном, выдвигая вперёд главного героя: закат. Почему закат? Почему не рассвет, не полдень? Закат — это конец. А может, и не конец, а просто переход. Она почти погрузилась в себя, ища знакомые ощущения, которые она испытывала раньше, глядя на природу, те, что тоже вызывали в ней тоску. Когда-то, живя в маленькой квартирке в Нью-Йорке — как давно это было, почти в другой жизни, — весной ей случалось видеть красивые закаты, которые врывались без спросу в ее окно. Но город портил впечатление: серые многоэтажки и несчастные городские деревья лезли в кадр, напоминая, где ты на самом деле находишься.              А здесь неба было много. И тишины.              И вдруг она сбилась и замерла.              Шаги. За дверью. Там, за стеклянными вставками двухстворчатых дверей. Кто-то был в той тёмной комнате, которая не числилась в экспозиции. Шаги приблизились к двери, а потом замерли, словно человек там решался, думал — входить или нет. Беллатрикс тоже замерла. Каблук, уже перенёсший вес на носок, застыл в воздухе. Она на секунду разозлилась: ей помешали. Только начала чувствовать, только потянулась к этому хрупкому, как паутина, состоянию — и вот пожалуйста.              Но потом раздался голос.              Она моргнула и прислушалась. Голос шёл из-за двери, приглушённый матовым стеклом, но слова разбирались отчётливо. Молодой. Женский.              — …Да, да, я поняла уже, что к отцу едут родственники, — пауза. — Я приеду, скорее всего, в конце апреля. Одна, — пауза, длиннее. — Нет, я буду занята магистерской.              Беллатрикс услышала, как девушка вздохнула: тот особый тяжёлый вздох, который бывает у дочерей, когда матери звонят не вовремя и говорят не то.              — Ну, мам, — пауза. Беллатрикс почти увидела, как там, за дверью, закатываются глаза. — Всё, пока. Ты говоришь утомительные вещи. Люблю, целую, пока-пока.              Короткий сброс — звук, похожий на то, как пальцевый жест ставит вызов на паузу.              И снова тишина.              Беллатрикс не двигалась и не оборачивалась.              Дверь не скрипнула, не издала вообще никакого звука, но Беллатрикс почувствовала присутствие. Тот неуловимый сдвиг воздуха, когда в комнате появляется кто-то ещё. И сразу следом, почти в ту же секунду:       — Ой. Простите, что вы стали свидетелем этого.              Беллатрикс обернулась. Медленно. Сначала только поворот головы, потом корпуса. Она молча осмотрела девушку с ног до головы, и взгляд её был тяжёлым, как свинцовое одеяло.              В одной руке незнакомка сжимала телефон в жёлтом чехле с маленькой лисой, который пятном акцентировал внимание во всём образе, как сигнальный флаг на сером корабле. Дешёво, ярко, совсем не в духе этого вечера. На среднем пальце обвивало тонкое золотое кольцо с тремя маленькими камушками.              На девушке была чёрная узкая футболка-поло с расстёгнутыми пуговицами сверху — открывалась подключичная ямка, где находилась самая простая золотая цепочка с крестиком и россыпь веснушек, исчезающих внизу, под тканью. Молочного оттенка широкие брюки, чёрный ремень, разделяющий верх и низ, и чёрные классические остроносые туфли. Волосы, русые или светло-каштановые — при этом свете было не разобрать, — небрежно заколоты сзади, открывая вид на гладкую тонкую шею. Она выглядела так, будто хотела скрыться, слиться с этой толпой зевак в галерее. Стать невидимой. Но голос её выдавал: чистый, с твёрдыми согласными, без той манерной растянутости, которой грешили светские дамы.              — Это было дерзко, — проговорила Беллатрикс, и взгляд её остановился на чехле телефона. Непонятно было, то ли она имеет в виду разговор с матерью, то ли эту незначительную и такую бросающуюся в глаза деталь.              Девушка выбрала первый вариант:              — Это наш стиль общения, — и слегка улыбнулась уголками рта. Только уголками — никакого намёка на открытость. Внимательными глазами она рассматривала самое бесстрастное лицо Блэк, и в этом взгляде не было ни робости, ни желания понравиться. Просто ровное любопытство.              — Забавно, — бросила Беллатрикс. Брови на секунду подвели её и дёрнулись вверх: удивление, которое она не успела подавить, но она тут же взяла себя в руки и снова посмотрела на картину.              Девушка встала рядом. Не касаясь, оставив ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не вторгаться, но присутствовать. Они одновременно устремили глаза на пейзаж.              Закат. Река. Церковь. Маленькие дома.              В галерее шумели. Где-то звякнул бокал. Кто-то засмеялся. А здесь, в этом углу под балконом, повисла тишина другого рода. Неловкая? Нет, скорее выжидательная, как перед первым ходом в шахматах, когда ещё неизвестно, кто будет играть белыми.              — Что вы думаете об этой картине? — вдруг спросила Беллатрикс.              Лучше уж общаться с незнакомкой здесь, чем слушать от Нарциссы последние светские сплетни, нотации и успехи Драко. Голос собственный прозвучал ровно, но внутри дёрнулась непрошеная искра интереса.              — Что в правом нижнем углу царапина, — ответила девушка без паузы. — Она меня жутко раздражает. Не понимаю, как они вообще выставили эту картину. А вы?              Она слегка повернула голову к Блэк, рассматривая её точный профиль: линию челюсти, скулу, угол брови. Беллатрикс знала, что её рассматривают, и просто позволила этому быть. Обычно она пресекала такие взгляды одним ледяным полуоборотом, но сейчас почему-то не хотелось.              — Как будто художник скучает по этому месту, где бы оно ни находилось, — сказала Беллатрикс, глядя на закат. — Это точно не Англия.              — Это точно, — девушка бесшумно усмехнулась. — Не зря название «Закат над Волгой». Думаю, это Россия.              Беллатрикс почти улыбнулась, поворачиваясь к новоиспечённой собеседнице.              — Я поленилась читать мелкий шрифт на этикетки, не осуждайте меня.              Она замолчала, обвела глазами картину — снова эти плавные линии, эту текучую грусть — и вдруг заметила ту самую царапину. Тонкую, почти изящную, будто кто-то провёл иглой по застывшему маслу. И неожиданно, без всякой логики, ей захотелось, чтобы эта картина была её. Вместе с этой дурацкой царапиной. Вместе с тоской и ностальгией, которые та вызывала.              — Вы не хотите купить эту картину? — спросила Беллатрикс.              — Точно нет.              — Тогда я куплю. Надо поддерживать молодых художников. Им же какой-то процент идёт?              — Десять процентов от продажи. Остальное галереи и на благотворительность.              — Так мало? Несправедливо. Как тогда жить бедным деятелям искусства?!              Беллатрикс впервые посмотрела прямо на лицо девушки. Почему-то в первый раз она не обратила на него никакого особого внимания, зацепилась за одежду, за жёлтый чехол, за веснушки, но не за глаза. А теперь посмотрела.              Карие глаза медового оттенка, тёплые, почти светящиеся изнутри, обрамлённые чёрными ресницами, лукаво смотрели на неё. В них не было ни капли подобострастия. Только спокойная, ровная насмешка над всем вокруг, включая, кажется, саму Беллатрикс. И веснушки на носу и щеках, которые в приличном обществе обычно скрывали, как недостаток, бросали вызов.              — Всё ради благой цели, — ответила девушка. Уголки её губ дрогнули, вызвав ямочку на левой щеке. Беллатрикс моргнула. Что-то в этой ямочке было неправильное и слишком живое. — Вы разбираетесь в искусстве? — спросила девушка.              — В живописи не очень. Вы?              — Хотелось бы верить, что да, — девушка сделала крошечную паузу, и в этой паузе что-то изменилось в воздухе. — Хотите, я покажу вам настоящее искусство? — она чуть наклонила голову. — А не эту картину с царапиной, которую по непонятным мне причинам вы хотите купить? — и её брови приподнялись ровно настолько, чтобы вызвать волну милых складок на лбу. В этом жесте не было вызова. Было приглашение.              Беллатрикс коротко усмехнулась. А потом — как закрывается ставня — она вернула привычную холодную маску на лицо. Но поздно. Девушка уже видела ту, другую, ту, что почти улыбнулась.              — Почему бы и нет, — пожала плечами Беллатрикс, и это «почему бы и нет» прозвучало слишком легко для неё.              Девушка улыбнулась на этот раз шире, обнажая белые ровные зубы, и ямочка на щеке стала глубже. Она шагнула к двери, взялась за старую бронзовую ручку и открыла створку. В лицо пахнуло прохладой из тёмной комнаты: смесью пыли, старого дерева и ещё чего-то, что Беллатрикс не смогла определить.              — Прошу, — сказала девушка, открыв дверь и отступая на шаг, жестом пропуская Беллатрикс вперёд.       Та сделала шаг. Потом второй и третий.              За её спиной тихо щёлкнула дверь, и гул галереи отсекся, будто его перерезали ножом. Тишина навалилась плотная, почти осязаемая, только собственное дыхание и лёгкий шорох одежды.              Они зашли в полутемный зал. Девушка пошла дальше — каблуки цокали по старому паркету уверенно, без колебаний — и провела Беллатрикс в боковое помещение. Там тоже витал запах дерева, въевшейся пыли и чего-то старинного, словно здесь умерла дорогая бабка из XIX века и её вещи так и остались лежать нетронутыми. Воздух был прохладным и чуть сладковатым, возможно, от старых лаков, которыми покрывали рамы.              — Здесь примерно через месяц будет выставка про импрессионистов, — сказала девушка, прикрывая дверь за ними. Голос её в этой тишине звучал иначе, глубже, интимнее. — Большая часть картин уже привезена.              — Вы здесь работаете? — Беллатрикс всмотрелась во тьму, замечая очертания картин в рамках. Часть из них уже висела на стенах, аккуратно выровненные по горизонтали, а часть стояла на полу, прислонённые к плинтусам, ждали своего места.              — Что-то типа того, — ответила девушка, и в голосе прозвучала лёгкая улыбка.              Она шагнула куда-то в сторону. Беллатрикс поняла это по удаляющемуся стуку каблуков. Щелкнул выключатель. Подсветка около картин загорелась мягким тёплым светом, каждая рама обрела золотистую кайму, полотна выплыли из мрака. Но основной свет остался нетронутым: люстры под высоким потолком молчали, и по углам по-прежнему густели безмолвные тени.              — Вы не против, если я сделаю так? — спросила девушка, возвращаясь. Имелось в виду освещение. — Мне нравится, когда слегка светло.              — Интимно, — произнесла Беллатрикс. Она слегка повернула голову и выхватила фигуру из полумрака: девушка всё ещё держала телефон в руке, жёлтая лиса тускло отсвечивала.              — И таинственно, — добавила незнакомка, шагнув ближе. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. — Пойдёмте.              Она указала на первую картину, ту, что висела в центре дальней стены, подсвеченная чуть ярче других. Подошла ближе, и Беллатрикс машинально последовала за ней.              — Impression, soleil levant, — прошептала девушка на французском без акцента.              — «Впечатление. Восход солнца», — перевела Беллатрикс. И удивилась тому, как её тело предательски вздрогнуло, лёгкая волна прошла от позвоночника к плечам. — Клод Моне. И я даже не спутала его с Мане.              «Экскурсовод» слегка повернулась к ней и улыбнулась уголками губ. Эта улыбка не была ни насмешливой, ни снисходительной, а тёплой, чуть лукавой.              — Если вы отличаете Моне от Мане, то вы почти эксперт.              Уголки губ Беллатрикс предательски дрогнули. Маска холодной стервы дала очередную трещину. Неожиданно для себя она поймала мысль, что ей нравится эта полуулыбка. И её тело наполнялось чем-то забытым. Азартом — тем самым чувством, которое она считала мёртвым.              — С неё всё началось, — девушка снова посмотрела на картину.              Беллатрикс последовала её взгляду. Туманное утро в Гавре. Оранжевое солнце, дрожащее на воде. Лодки-силуэты, едва проступающие сквозь дымку. Всё зыбкое, недосказанное, но при этом до боли живое. А потом Беллатрикс перевела взгляд на девушку и замерла.              Её глаза горели буквально. В полумраке зала, подсвеченные снизу тёплым светом софитов, медовые радужки казались жидким янтарём. В них читался неподдельный восторг, та самая детская радость, которую взрослые люди прячут глубоко внутри, чтобы не выглядеть глупо. Девушка не прятала. Она стояла и смотрела на Моне так, будто этот миг был священным.              — Моне первоначально назвал картину «Вид гавани с отплывающей лодкой и мачтами на горизонте», — заговорила девушка, и голос её стал тише, словно она рассказывала секрет. — Но слишком много было картин с названием «Вид на что-то там», — медовые глаза снова упали на Беллатрикс. — Нужно было название для каталога. Здесь и сейчас. Тогда появилось «Впечатление. Восход солнца», которое и дало название всему течению.              Девушка замолчала. Давая Беллатрикс время остановить её, уйти, сказать, что ей это неинтересно, да что угодно. Но Беллатрикс молчала. Она внимательно слушала.              — Критики на первой выставке тогда ещё молодых художников обрушились, — продолжила девушка. — Помимо того, что они считали их стиль неряшливым и незаконченным, они ещё придрались к названию. Как можно нарисовать впечатление? — она усмехнулась коротко и беззлобно.              Повисла пауза. Тишина стала плотнее, теплее, будто в комнату кто-то невидимый добавил огня.              — Лично я впечатлена, глядя на картину, — ровно сказала Беллатрикс, смотря на девушку.              Слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Первая мысль, которая пришла в голову, она озвучила её, не отфильтровав. Обычно она сдерживала себя от таких глупых, сентиментальных реплик. Но сейчас не сдержалась. И почему-то не пожалела.              Девушка повернулась к ней. Та самая полуулыбка, уголки губ приподняты, ямочка на левой щеке, взгляд тёплый и внимательный.              — Я тоже, — сказала она тихо.              На несколько минут между ними снова пролегла текучая тишина, похожая на туманное утро, вроде бы ничего не происходит, а вроде бы происходит всё.              Они стояли в полумраке пустого зала, вдвоём, и смотрели на восход солнца, написанный полтора века назад. По крайней мере, девушка смотрела на картину. А Беллатрикс смотрела на девушку: на её профиль, на светлые волосы, выбившиеся из небрежной причёски, на то, как её грудь поднималась и опускалась в спокойном дыхании.              За долгое время Беллатрикс чувствовала не пустоту, а тёплое, тягучее, как мёд, и непривычное расслабление. Оно растекалось по мышцам, отпуская зажимы, о которых она даже не подозревала.              Она не знала, сколько они так простояли. Три минуты. Десять. Время в этом зале текло иначе, подчиняясь только ритму их — спокойного, синхронного дыхания — они дышали в унисон, даже не замечая этого.              — Что случилось потом с этой картиной? — спросила Беллатрикс.              Вопрос вырвался не из любопытства. Она хотела заглушить волнение, зарождающееся где-то в груди, странное, щекотливое, неуместное чувство. Волнение, от которого пересыхало в горле.              — Её купил меценат, поддерживающий молодых художников, Эрнест Ошеде, — ответила девушка, и в голосе её зазвучала знакомая повествовательная нотка. — За 800 франков, — она сделала паузу, и в полумраке Беллатрикс увидела, как дрогнули её ресницы — в усмешке или в предвкушении. — Странная получилась ситуация, — продолжила девушка. — Он купил картину Моне, а Моне закрутил роман с его женой, Алисой. И Алиса переехала к Моне и его жене Камилле, которая тяжело болела. А Эрнест… — она чуть наклонила голову, — Эрнест к ним приезжал в гости.              Беллатрикс моргнула. Сцена, нарисованная этими словами, была почти сюрреалистической: муж, любовник, две женщины под одной крышей, визиты вежливости и больная Камилла. Она почувствовала укол интереса — не к искусству, а к людям, к их странным, запутанным жизням.              Девушка обернулась к противоположной стене, выхватывая взглядом картины на стене. Когда она заметила ту самую, сделала несколько мягких шагов. Беллатрикс не спеша последовала за ней, каблуки цокнули по паркету, нарушив тишину.              Остановились перед небольшим полотном в тёмной раме. «Камилла Моне на смертном одре».              — Моне не закончил эту картину, — тихо сказала девушка. — И хранил её у себя до смерти. Чтобы подтвердить оригинал, его уже сын поставил подпись.              Она помолчала. Тишина стала плотнее, тяжелее. А потом медовые глаза прямо, открыто, почти вызывающе снова посмотрели на Блэк.              — Мне кажется, я много говорю.              — Разве не в этом смысл, когда проводят экскурсию? — ответила Беллатрикс, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала.              — Я просто забрала из зала незнакомого человека и затащила сюда, — девушка развела руками — жест получился полуизвиняющимся, полувесёлым. — Не предполагая, что буду вести экскурсию.              — У вас неплохо получается.              — Пытаюсь вызвать впечатление, — уголки губ поползли вверх, — красивой женщины.              — А мне показалось, — Беллатрикс выдержала паузу, чувствуя, как что-то озорное поднимается из глубины, — что вы хотели убежать. И вам нужен был только предлог.              Девушка посмотрела на неё с секунду. Потом медленно моргнула, будто давая себе время осознать, что её раскусили.              — И это тоже, — призналась она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на облегчение.              Беллатрикс усмехнулась. Она обернулась к первой картине, к «Впечатлению», к этому туманному утру, которое вдруг стало для неё якорем.              — Разве «Впечатление» — это не одна из тех картин, которая была украдена из музея «Мармоттан-Моне»?              — Да, — кивнула девушка. Глаза её блеснули, Беллатрикс заметила этот блеск краем зрения. — В 1985 году, — она сделала шаг ближе, будто готовясь рассказать главную тайну. — Спустя больше века после написания, картина оценивалась гораздо больше, чем 800 франков. Что создало похитителям проблему: как её сбыть? В 1990 году картину обнаружили на Корсике. Её пытались продать японской мафии. К счастью, сделка сорвалась, и мы имеем возможность лицезреть эту красоту.              Девушка замолчала, и в тишине повисло что-то важное.              — В этой картине очень ярко прослеживается судьба импрессионистов, — добавила она тише. — Картину купили за 800 франков, потом Ошеде продал её другому меценату за 210 франков — в убыток. А спустя сто лет это мировой шедевр. Никто не знает, что станет с тем, что ты создаёшь сегодня. Может, через сто лет то, что находится там, — девушка кивнула на стену, за которой предположительно находилась вечеринка, — будет висеть в музее. А может, сгниёт на чердаке.              Беллатрикс снова посмотрела на профиль девушки, освещённый снизу тёплым светом софитов. Линия челюсти, изгиб шеи, выбившийся из причёски локон. И веснушки. Эти чёртовы веснушки, которые танцевали на её скулах при каждом движении.              Впервые за долгое время Беллатрикс наслаждалась чьим-то обществом. Наслаждалась так свободно и так неестественно для себя. Эта девушка, эта полуулыбка, эти глаза. В ней была жизнь. Настоящая, неподдельная, не та, которую Беллатрикс снимала на камеру и монтировала в своих проектах, а та, которая течёт сама по себе, не спрашивая разрешения.              Уже первые мысли нового сюжета рождались в её голове. Пока это были неоформившиеся обрывки: цвета, ощущения, сцены без начала и конца, которые свободно летали в её мозгу. Но процесс уже запустился. Где-то глубоко, на дне той самой пустоты, что жила в ней месяцами, зашевелилось творчество.              И это было страшно.              И это было прекрасно.              Девушка хотела что-то ещё сказать, Беллатрикс видела, как приоткрылись её губы, но её отвлёк звук телефона в руке. Короткая вибрация, потом вторая.              — Простите, — сказала она, посмотрев на экран. Кольцо на среднем пальце блеснуло в подсветке картин, три маленьких камушка вспыхнули и погасли. Её тонкие пальцы забарабанили по стеклу, набирая сообщение быстро, почти нервно.              Тишина затянулась на несколько секунд.              — Нужно вернуться, — девушка подняла глаза. В них больше не было лукавства, зато появилась ровная, спокойная внимательность. — Если вы хотите побыть одна, то можете остаться здесь. Потому что мне тоже показалось, что вы ищете предлог сбежать.              Беллатрикс смотрела на неё. На жёлтый чехол с лисой, на веснушки, на ямочку на щеке, которая, так притягивала.              — Без вас мне здесь делать нечего, — сказала она.              Слова прозвучали тихо, почти шёпотом. И в них не было ни кокетства, ни намёка, а только голая и совершенно неожиданная для неё самой правда.              Девушка замерла на одно короткое, растянувшееся мгновение.              Потом её губы дрогнули — сначала в удивлении, потом в улыбке.              — Тогда пойдёмте, — сказала девушка, пряча телефон в карман широких брюк.              Они вернулись тем же путём — через полумрак первого зала, мимо молчаливых силуэтов картин, ожидающих своего часа, через дверь со стеклянными вставками. И упёрлись в картину, которая их соединила.              «Закат над Волгой» висела на своём месте, подсвеченная ровным галерейным светом. Церковь, лес, река, небо на грани между днём и ночью. И та самая царапина в правом нижнем углу, которую теперь Беллатрикс не могла не заметить.              — Вы не передумали? — спросила девушка. Она глянула на картину, имея в виду покупку, и в её голосе не было ни намёка на давление. Ей было просто любопытно.              — Она мне действительно понравилась, — ответила Беллатрикс.              — На ней царапина.              — Это её изюминка.              Беллатрикс присмотрелась к цене — маленькая белая табличка в углу рамы, напечатанный на принтере номер.              — 2000 фунтов? Так мало? — она почти возмутилась. — Этот художник точно скатится в нищету, если не начнёт ценить своё мастерство.              Она посмотрела на девушку, стараясь запомнить черты её лица: каждую веснушку, каждый изгиб, ямочку, медовый оттенок глаз. Вдруг оказалось важно. Страшно важно.              — А потом, — добавила Беллатрикс тише, — эта картина станет мировым шедевром. И все будут жалеть, что не купили её за две тысячи фунтов с нелепой царапиной.              Девушка посмотрела на неё — секунду, две, — а потом искренне рассмеялась. Смех вышел звонким, чистым, без капли светской деланности. Он эхом ударился о высокие потолки галереи и заставил нескольких человек обернуться.              — Вы безумны, — сказала девушка. — Я передам этому художнику, чтобы он начинал ценить свои произведения. А сейчас мне пора снова становиться социальным человеком и агитировать людей покупать картины.              Она сделала шаг назад, и между ними вдруг образовалось расстояние, что-то в воздухе изменилось.              — Было приятно провести время, — сказала девушка. И Беллатрикс вдруг осознала, что они так и не назвали друг другу имён.              — Взаимно, — ответила она, и это «взаимно» прозвучало как обещание, которого она не давала.              Они разошлись на этом моменте. Тут же девушку нагло украл какой-то старик в дорогом костюме. Он подхватил ее под локоть и что-то зашептал на ухо, явно требуя внимания. Девушка кивнула, улыбнулась, той самой деланной и снисходительной улыбкой, и исчезла в толпе.              А Беллатрикс заметила Нарцисса, которая активным жестом руки подзывала её к себе. Сестра стояла у странной скульптуры, рядом с ней возвышался Драко с бокалом шампанского, и оба смотрели в сторону Беллатрикс с выражением, которое можно было прочитать как «ну наконец-то».              — Где ты была? — строго спросила Нарцисса, когда Беллатрикс приблизилась.              — Дышала, — ответила та коротко.              — А вот и главный ценитель живописи, — Драко приподнял бокал в насмешливом приветствии. — Кто приставил дуло к твоему виску, что ты оказалась здесь? Своей волей ты бы не пришла.              Беллатрикс открыла рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но не успела.              — Беллатрикс Блэк? — голос раздался сбоку.              Её заметил организатор выставки. Мартин. Она давно знала его. Высокий, с седыми короткими волосами, с вечной полуулыбкой человека, который знает всех и чьи связи уходят глубже, чем у дипломатов. И конечно оно так и было за все свои 60 лет он успел перезнакомиться со многими людьми.              А сейчас он направлялся к ней, раскинув руки для приветствия.              — Неожиданно и очень приятно, — сказал он, и в его голосе действительно слышалось искреннее удивление.              Беллатрикс уже пожалела, что ушла из того зала, где были картины импрессионистов, где пахло деревом и пылью, где девушка с медовыми глазами рассказывала о Моне и любовных треугольниках. И где не нужно было играть в светские любезности.              — Убейте меня, — прошептала она, пока Мартин пересекал пространство между ними. А потом громче, с натянутой светской вежливостью: — Здравствуй, Мартин. Отличная выставка.              — И что же больше всего тебе понравилось? — спросил он, и Беллатрикс поняла, что вопрос не праздный. Он знал, что она ненавидит светские мероприятия, знал, что её появление здесь — событие почти сенсационное. И проверял, будет ли она вежливо врать или скажет правду.              Она выбрала правду.       — Ваши сотрудники, — ответила она. — Бармен великолепен. И девушка-экскурсовод тоже.       Мартин моргнул. На долю секунды его вежливая маска дала трещину.              — Здесь нет экскурсоводов, — сказал он растерянно.              — Как же? — Беллатрикс оглянулась, ища знакомый силуэт. Нашла — рядом со звездой футбола Виктором Крамом. Тот что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками, а девушка стояла, слегка наклонив голову, и терпеливо слушала. — Она, — Беллатрикс указала взглядом.              Мартин проследил за её взглядом. Увидел девушку. И вдруг рассмеялся.              — Она? — переспросил он. — Это не экскурсовод, Белла. Это Гермиона Грейнджер.              Беллатрикс показалось знакомым «Грейнджер». Где-то она видела эту фамилию. Недавно. Совсем недавно.              Осознание медленно опустилось на неё, как тяжёлое одеяло.              Картина. «Закат над Волгой».              «В правом нижнем углу царапина. Она меня жутко раздражает».       «Вы здесь работаете?»       «Что-то типа того».       «Я передам этому художнику, чтобы он начинал ценить свои произведения».              — Она молодая художница, которая набирает популярность, — сказал Мартин, всё ещё улыбаясь. — Здесь половина картин — её.              Беллатрикс смотрела на дальний конец зала, где Гермиона Грейнджер — не экскурсовод, не сотрудница, а художница, чьи работы висели на стенах — кивала смущённому Виктору Краму. В её медовых глазах читалось терпение святых. Девушка сдержанно улыбалась, слушая футболиста, а потом её взгляд переместился за его плечо и выхватил Беллатрикс. Гермиона усмехнулась ей нагло, открыто, будто поняла, что её раскрыли, и тут же вернулась к разговору: Крам коснулся её локтя, привлекая внимание, но она качнулась в сторону, сбрасывая его руку.              — Я хочу купить картину, — сказала Беллатрикс, оборачиваясь к Мартину. — Ту, что в углу.              — Хорошо. Там есть некоторый нюанс…              — На ней царапина. Я знаю.              Мартин улыбнулся:              — Гермиона не хотела её выставлять. А я подумал: вдруг кто-то купит. Какая неожиданность, что это ты.              — Люблю удивлять людей.              Он дежурно улыбнулся:       — Рад тебя здесь видеть. Картина твоя, завтра утром пришлют. Не пропадай, — кивнул и пошёл к следующим посетителям.              Нарцисса тут же включилась в разговор, глядя вслед удаляющемуся организатору:              — Ты вообще не следишь за развитием культуры. Эта девушка сейчас разрывает культурное пространство. Я хочу попросить мисс Грейнджер написать наши портреты.              — Я не буду в этом участвовать, — отрезал Драко. — Так никто уже не делает. Люди придумали фотоаппарат не просто так.              — Портреты — это аристократическая традиция. Хочешь ты или нет, будешь участвовать.              Драко закатил глаза и залпом осушил бокал. Спорить с матерью — гиблое дело. Беллатрикс равнодушно пожала плечами и направилась к бару.              — Куда ты? — окликнула Нарцисса.              — Хочу выпить, — бросила та на ходу.              Бармен молча повторил морс в бокал для вина. Беллатрикс быстро нашла взглядом Гермиону — та уже сменила компанию. Рядом с ней стоял какой-то бизнесмен в идеально сидящем пиджаке и пара светских дам. Мужчина положил руку художнице на талию, что-то указывая на картину. Гермиона сдержанно улыбнулась и, воспользовавшись проходившим мимо официантом с подносом, освободилась от его руки под предлогом взять шампанское. Заодно она ловко переместилась ближе к женщинам, поставив одну из них между собой и назойливым бизнесменом. К шампанскому она так и не притронулась.              — О, всё-таки ты воспользовалась моим советом, — Рабастан присел на соседний стул. — Вдохновляешься вином? Я вообще-то имел в виду, что ты посмотришь на искусство. Пойдём, — он протянул ей руку. — Я видел Драко. Получается, Нарцисса тоже здесь?              — Ага, — она так сильно погрузилась в себя, что на автомате пошла за ним. — Ты знаешь Гермиону Грейнджер?              — Лично не знаком, — он повёл её через широкую арку в соседний зал. — Насколько я знаю, она сейчас во всём инфополе, набирает популярность. Мне понравилась вот эта, — он указал на картину «Мак». Алое полотно выглядело так, будто на нём кого-то убили: толстые выпуклые слои краски с вкраплениями чёрного. — У меня такое ощущение, что здесь разорвало чьи-то внутренности, — усмехнулся он.              Беллатрикс обратила внимание на подпись с завитками в углу: «Г.Г.». Они отошли на три метра и взглянули на картину под другим углом.       Красный цвет дышал, пульсировал, как живая плоть, как рана, которая никак не затянется. Толстые, выпуклые мазки накладывались друг на друга хаотично и одновременно с какой-то пугающей точностью, будто художник не рисовала, а выплескивала на холст ярость. Чёрные вкрапления не выглядели как тени. Они были сгустками, ссадинами, следами чего-то тёмного и невысказанного.              У Беллатрикс перехватило дыхание.              В этом алом не было ни капли праздника, ни намёка на любовь, которую обычно символизируют красные цветы. Это был крик. Или даже что-то более страшное: тихий, сплошной ужас, который не вырывается наружу, а живёт внутри, годами, и однажды просто становится слишком большим, чтобы его можно было держать.              Она почувствовала, как её собственная грудь сжалась. Там, где месяцами была пустота, теперь заныло по-настоящему и остро. И тяжёлое, давящее чувство одиночество накрыло одеялом. «Мак» смотрел на неё, и ей казалось, что кто-то невидимый взял её за горло и не отпускает.              Она моргнула. Краски на секунду поплыли, алое смешалось с чёрным, и на мгновение ей почудилось, что на холсте — не цветы, а чьи-то распахнутые рты, навсегда застывшие в беззвучном крике.       Беллатрикс не знала, сколько прошло времени прежде, чем её стало мутить       Стало дурно от того, как точно это красное попало в неё, как будто художник знал о ней всё — о её бессонных ночах с виски, о её пустоте, о её тихом отчаянии. Картина пугала. Пугала до холодного пота на спине, до желания отвернуться, убежать и забыть.              Но она не могла отвести взгляд.              И в этом ужасе, в этой дурноте вдруг проступило нечто другое: облегчение. Потому что, если картина может её так напугать, значит, она ещё жива. Значит, внутри неё есть что-то, что можно задеть. Значит, художник смогла вызвать в ней чувство. Пусть страшное. Пусть до тошноты. Но чувство.              — Наверное, я куплю её, — сказал Рабастан. — А тебе что-нибудь приглянулось?              — Да, — но она тут же перевела тему. — Ты знал, что художникам идёт десять процентов от продажи?              — Так мало? Мартин наживается на них: тридцать процентов — благотворительность, десять — художникам, остальное — галерее. С другой стороны, галереи же нужно как-то существовать.              Следующая картина была буйством мракобесия: люди с головами животных, утопленники, демоны и черти.              — Напоминает Босха, — заметила Беллатрикс. — Она бесится. Не в смысле злится, а творит всё, что ей угодно, выходя за рамки, и издевается над всеми.              — Кто?              — Грейнджер. Это её стиль.              Они постояли в молчании, наблюдая за странным сюжетом.              — Какой нос, — Раб отвлёкся от картины на женщину в длинном чёрном платье с длинным носом с горбинкой. Беллатрикс закатила глаза на его маленькую страсть. — Она либо армянка, либо итальянка. Я пошёл знакомиться, пожелай удачи.              Женщина стояла у противоположной стены, рассматривая картину. Потом резко обернулась, улыбнулась. Рабастан подумал, что это ему, и сделал несколько шагов навстречу. Женщина двинулась к нему, но для него стало неожиданностью, когда она обошла его, слегка задев плечом, и, обернувшись на ходу, бросила короткое «Mi scusi tanto», после чего устремилась в первый зал. Рабастан остался в недоумении. Беллатрикс подошла к нему.              — Какая жалость, — усмехнулась она, проследила за женщиной, и с её лица тут же упала вся весёлость, когда она поняла, к кому та помчалась.              Женщина с красивым длинным носом подошла к Гермионе почти вплотную, её рука коснулась ладони художницы. И впервые за весь вечер Беллатрикс заметила, что Грейнджер позволяет себе тактильность. Та протянула руки навстречу, обняла женщину, положив ладони на открытые лопатки, а подбородок на плечо, слегка сжала и тут же отпустила. В их взглядах всё было ясно. Сколько раз Беллатрикс просила неопытных молодых актрис, попадавших в студию через постель Раба, изобразить нечто похожее. Здесь не надо было ничего изображать. Между ними что-то было и что-то есть, и это что-то — до хруста в челюсти нежное — существовало только для них двоих. От этого стало ещё противнее.              — Я ухожу, — Беллатрикс отвернулась от интимной сцены, которую поняла только она.              — Не хочешь поехать в «Максим»? — спросил Рабастан. В этом баре собирались сливки общества: салон, где люди обсуждали всё, смеялись, выпивали, знакомились, целовались, изменяли, играли в карты и проигрывали крупные суммы.              — Нет.              На сегодня ей было достаточно людей. Она получила необходимую дозу социальной активности и обогатилась культурным просвещением. Достаточно.              Накинув пальто, она вышла из здания галереи. Водитель уже ждал. Она вернулась в свою пустую квартиру, налила бокал виски и прошла в кабинет. Открыла ноутбук, пустой файл и пальцы быстро задвигались по клавишам, наполняя белые листы словами и предложениями. Бокал наполнялся очередной порцией виски снова и снова, пока бутылка почти не опустела.              Утро было отвратительным. Беллатрикс проснулась вся помятая и невыспавшаяся, хотя проспала десять часов. Консьерж оставил сообщение, что ей доставили посылку, которая ожидает у двери. Она накинула тонкий халат и тапочки, чтобы выйти в зону лифта. Там действительно стоял квадрат, закутанный в крафтовую бумагу, перетянутую шершавой верёвкой.              Она открыла упаковку, аккуратно разорвав её. «Закат над Волгой».              Из свёртка выпал сложенный трижды листок, вырванный из блокнота. Крупные буквы, острый подчерк с наклоном вправо, микс печатных и прописных. Карандаш, словно писали первым, что попалось под руку.              «Я надеюсь, Вы не пожалеете об этой импульсивной покупке».              — Дерзко, — усмехнулась она уголками губ и спрятала записку в ящик прихожей тумбы. В голове уже возникла идея куда повесить картину.