Мальчик из Нагасаки

И в жуткий шторм, когда гремит гроза,

И в тихие часы на полубаке

Он вспоминает карие глаза

И бредит девушкой из Нагасаки.

      Порции дымка из курительной трубки лениво вились вверх и плыли по безветрию неба стайкой лебедей, долго-долго не расползаясь от влажности и тяжести напитанного солью воздуха. Такелаж скрипел так жалобно и надоедливо, что хоть вешайся, и то эта противная песня достанет кого угодно даже на том свете — «Быстрому Джо» давно требовался основательный добротный ремонт. Малинин всё не мог перестать грешить на это идиотское название, неужели Баррету, владельцу судовой компании, куда он нанялся капитаном, не хватило его хиленьких мозгов придумать чего получше? Клипер, на котором они второй месяц шли через океан, был что надо, но от скупости скряги-коммерсанта стал совсем негодный. Илья поклялся на стоянке обязательно починить то, что можно, а пока оставалось только перевалиться через планширь и сплюнуть вязкую от табака слюну в мутную воду бухты у Дэдзимы. Жёлтая пузыристая пена расходилась клином, а в полумиле от них замаячила туманная земля. Капитан плавал уже десятый год, а радость от её созерцания обнимала сердце каждый раз, как в первый.        Пятьдесят два дня плавания от Сан-Франциско казались бесконечными. За пятьдесят два дня матросы дошли до состояния, в котором перегрызть друг другу глотки за лишний кусок солонины было бы для них сущим пустяком, а Шепард, один из его помощников, нюхал кокаин прямо с бортового журнала, не стесняясь никого и ничего. За два года до этого он решил прервать свою судоходную карьеру и променять его на ремесло старателя, и золотая лихорадка сделала из него настоящего зверя, не успел он провести и пары месяцев на приисках. Малинин золота не искал — он был умнее и пессимистичнее. Если отец в своё время и успел его чему-то научить, так это тонкому искусству прагматики: Малинин искал шёлк, хлопок, китовый ус и фарфор, на который в той же Калифорнии был такой спрос, что ни за каким золотом к чёрту на рога лезть не надо было. Можно было бы прицениться к перевозке опиума, но Малинин не работал с такими дельцами принципиально: эта дрянь буквально за год свела в могилу его мать, которой врачи прописали курение для обезболивания панкреатита. Не останься в целом мире никаких других занятий, он лучше станет жрать землю и побираться, чем свяжется с этим промыслом.       Заскрипели швартовые канаты, якорь клюнул дно, и Илья спрятал трубку в карман. Спустили шлюпки, и он велел боцману на всякий случай держать ружья заряженными. Такой невеселый случай им уже подвернулся, когда в Кейптауне местные полезли к ним на абордаж; в Нагасаки они приплыли впервые, и повторения не хотелось никому. Взяли с собой только пару подзорных труб да бутылку рома в качестве жеста доброй воли.       На причале толклись японцы в серо-синих одеждах с иероглифами на спинах и рукавах — издалека они были похожи на трещины в отсыревшей мягкой глине. Переговаривались кто по-голландски, кто по-английски, хоть и с откровенно паршивым произношением, но слышать знакомую речь на другом краю света оказалось неожиданно приятно. Их команду встретил низкий человечек, завёрнутый в чёрный шелк, чернявый, с жёлтым подтоном загорелой тусклой кожи. На вид лет сорока, он был скупой и хмурый, но, что Малинина немного успокоило, безоружный. Незнакомец отвесил ему такой плавный и низкий поклон, что капитан почти услышал, как заскрипели его собственные позвонки после стольких дней лежания на жёсткой узкой койке.       — Меня зовут Дайсукэ Такахаси, — представился он на очень чистом английском, но всё ещё заметно приглушая согласные. — Я переводчик голландской торговой миссии на Дэдзима. Но Вы, как я вижу, не голландец.       — Американец, — подсказал Илья, непроизвольно подаваясь чуть вперёд и отвечая на его поклон. — Мы из Калифорнии, если это о чём-то Вам говорит.        Японец совершенно точно не оценил его подозрений в собственной необразованности, но вида не подал.       — Это очень далеко, — переводчик покачал головой. — Даже дальше, чем Голландия. И зачем же Вы проплыли полмира? Как и все, за шёлком и опиумом?       Малинин поморщился, напрочь забыв то немногое, что помнил о восточном этикете.       — За фарфором, — отчеканил он. — За деталями, поправить такелаж. И за провизией, у меня матросы цингой пухнут.       Такахаси понимающе закивал и сложил руки за спиной, отведя взгляд к рее «Быстрого Джо», на которой мокрый ветер трепал грязную парусину.        — Фарфор это хорошо. Доброе дело, — изрёк мужчина, немного помолчав. — Стойте, сколько нужно. Если найдёте время, загляните в какую-нибудь идзакаю. Сёгун велел всех иностранцев направлять туда и поить чаем.       После короткого благодарного кивка они разошлись, и Илья чуть не усмехнулся: чай в этом месте он собирался искать в последнюю очередь. Ветер нёс с городских холмов запах сосны, ладана и курительных смесей, за шиворот ползли прохладные нити дождя. Веками запертая страна встречала его негостеприимно, смотрела подозрительными вытянутыми глазами прохожих, мелких торговок, лавочников из-за бумажных перегородок, пряталась от него в мутноватой дымке вечернего зыбкого тумана. По мостовой стучали подошвы его собственных ботинок, привлекая ненужное внимание. Да, здесь уже обосновались несколько дипломатических представительств, но ни чужеземный наряд, ни золотистая копна волос бледнолицего иностранца никому не пришлись по вкусу. Малинину прежде положенного срока захотелось обратно: его сколоченное за столькие годы состояние здесь не сдалось бы ни одной живой душе, ни грамма золота, за которое ложились костьми идиоты в Сакраменто. Дóлжно было покончить с закупкой партии товара и отчалить побыстрее, но для начала и впрямь заглянуть в кабак. Ему до сих пор было стыдно за моряцкую тоску по земным удовольствиям.       Забредя в переулок настолько узкий, что разворот плеч едва вмещался в него, не касаясь стен, капитан отыскал убогую с виду лачужку. У входа покачивалась вывеска с названием «Серебряная рыба» на двух языках — именно это и убедило зайти внутрь. Старое дерево впитало дымчатый жирный настой жареного угря и опиума, под потолком висели красные лампы, и в их тусклом свете Малинин углядел с полдюжины голландских моряков, пьяных настолько, что они уже не отличили бы саке от собственных соплей. Им соседствовал китайский торговец и тоскующий грузный мужчина неопределённой национальности, что сидел в углу, обхватив бутылку рисовой водки, с таким видом, с каким ждут конца света.       Илья пристроился, где было посвободнее, заказал односолодовый виски, который нашёлся у хозяина-буддиста — лучше бы, конечно, эль, но хорошего здесь наверняка днём с огнём не сыщешь —, и миску копчёной рыбы с дайконом. Хотелось забытья, сухости и покоя, и искать это всё на дне бутылки было вполне привычно.       Кто-то хлопнул в ладоши, и несколько фонарей погасли, а разговоры вмиг поутихли. Остаток освещения упал в центр комнатки, где виднелся круглый выступ с тростниковым татами. «Сцена», — догадался капитан, хотя, по его мнению, на такой в самый раз разделывать особенно крупную рыбу, а не выступать. Он наклонился было к соседу, чтобы расспросить, но его никто не слушал, а потом из самого тёмного угла навстречу всеобщим взглядам выскользнула фигура. Малинин раньше её не приметил.       Мальчонка, лет восемнадцати, дай Бог, двадцати замер в центре зала, тонкий, как лезвие кортика. Непослушные волосы цвета спелых плодов каштана выгорели на макушке — где только успели, если тут тучи с неба не сходят? Пряди укрывали тенью большие раскосые глаза, чайно-тёмные, напомнившие Илье воду Портсмутской бухты в шторм. Одет был юнец в короткое объемное кимоно из дешёвенького синего хлопка, перехваченное тонким ремешком из скатовой кожи. Рукава были широки и не доставали до ладони — на голых кистях чернела поплывшая краска каких-то татуированных знаков. Узкий свод босой стопы отчего-то напоминал женский, и он топтался по бамбуковому настилу с немного нервной дрожью, как у едва объезженного жеребёнка-двухлетки перед первой скачкой. Малинин кое-что в этом понимал: его дядя был охотник до лошадиных бегов и разводил в Кентукки квотерхорсов. Именно так мальчишка и выглядел, будто сделает сейчас всего один шаг и запутается в собственных длинных ножках.       Илья понял сразу, что юноша не местный: не японец, не китаец и не голландец тоже. Скулы у него были поставлены остро и высоко, прямой нос, «стрелочкой» сужающийся книзу, ироничный изгиб густых бровей — нездешняя, диковатая красота, наклон головы и взгляд с весёлым задором. Японцы не смели так смотреть ни на кого.       — Что за плясун? — шепнул капитан сидевшему рядом седобородому моряку.        — Из России пожаловал, — в груди будто перекатился веками стоявший на одном месте булыжник. — По здешним кабакам танцует. Говорят, что он из беглых крестьян. Может, сирота, но вообще чёрт его знает. Он не рассказывает. Все его просто «жаворонком» зовут, за голос.       — А танцует-то он что?       Матрос пожал плечами и отмахнулся от него, и Малинин возвратил взгляд на сцену.       Мальчонка улыбался, демонстрируя рядок кривых зубов, спину держал прямо, а ноги вместе — и вдруг весь его стан пришёл в движение, когда он ударил пяткой по полу.        Воздух запел. Этот шельмец отплясывал джигу, ирландскую, мать её, джигу, которую капитан в последний раз слышал лет пять назад в каком-то пабе, когда они пристали в Дублине, но теперь её исполнял не наглый шотландец или какой-нибудь портовый рабочий, надравшийся потина. Джигу танцевал этот тонкий, хрупче фарфора, паренёк, неизвестно, откуда набравший таких умений, неизвестно, откуда появившийся здесь сам. По всем законам судьбы он должен был сейчас пахать чернозём где-нибудь в Таврической губернии или помереть от холеры в каком-то обозе по пути на Камчатку, но он был здесь. Малинин не был воцерковлён, но коли уж Господь и правда есть, то пути его воистину неисповедимы.       Ноги мальчишки двигались будто сами по себе, отрывисто и быстро выбивая дробь: ступни босые, но звук от этого не становился ни тише, ни сбивчивее. Пальцы его то плотно сжимались в кулаки, то распускались, когда руки-крылья взмывали вверх, обнажая следы перенесённой проказы на белой коже. И в жизни нельзя было бы подумать, что эти длинные конечности, тонкокостный стан, птичьи острые лопатки и лебединая шея вдруг станут двигаться так умело и ловко, с таким мастерским знанием каждого следующего шага.       Развеселённые зрители подхватили ритм аплодисментами. Шайка голландцев захлопала в ладоши, китаец бросил звонкую монету ему под ноги, а мужик в углу отлепился от своей бутылки и протяжно засвистел, но капитану было все равно. Он не мог оторвать взгляда от танцора, что выписывал по сцене круги, изгибался, стучал по полу и сиял такой улыбкой, будто выступал в труппе императорского театра, а не на потеху хмельным матросам в захолустном японском кабаке.       В самом конце он рухнул на колени, тяжело и в один миг, как подстреленный воробей. На его коже проступил пот, худая грудная клетка ходила ходуном, и когда парень поднял голову, его взгляд встретился именно с глазами Ильи.        — Ты здесь откуда? — на вдохе прошептал Малинин по-русски, сбитый с толку пониманием того, как давно он этого не делал.       Юноша принял стакан саке, протянутый довольным хозяином, подошёл к капитану и опустился на скамью напротив. По глазам было видно, что понял, но ответил зачем-то всё равно по-английски, с таким ломаным ужасным выговором, что заскребло по черепу.       — Раз спрашиваете на русском, значит, уже знаете. Я танцор, из России.       — И как ты тут оказался, танцор из России?       Парень утёр лоб рукавом, сделал глоток и вдруг зашёлся сухим, почти чахоточным кашлем. Малинин потянулся передать ему воды, но он только мотнул головой, унимая хрип, и продолжил, на этот раз на родном языке.       — Я убежал, чтоб меня не съели волки.       Не зная, чем ему ответить, Илья вытащил из кармана жилета кисет с жевательным табаком — настоящим, добротным, не местной японской трухой напополам с опиумом, но юнец отказался, вежливо улыбаясь.        — Не увлекаюсь.        — И правильно, — кивнул Малинин. — Ты далеко от дома, парень.       Тот помолчал, на секунду его лицо заволок мрак, делая его похожим статую, высеченную из мрамора и обретшей физическую оболочку тоски.        — Верно. А Вы разве нет? — танцор наклонил голову, прищуривая глаза — вопреки глубине и темноте цвета в них блеснуло что-то льдистое. — Такой молодой, а уже капитан. Вы тоже не дома, и всё что-то ищете.        Речи мальчонки были удивительны: он не спрашивал о торговых декларациях, не заглядывал в рот, прицениваясь, чем можно поживиться, и не смотрел злобным взглядом голодной гиены. Мальчонка танцевал джигу и говорил о доме — Малинин повидал целый свет, а такое встречал впервые.       — Тут говорят про тебя, что ты «жаворонок». Но какой же ты жаворонок? — рассуждал он. — Ты журавль. Или цапля.       Танцор вдруг вскочил на ноги с лёгкостью гибкой крупной кошки, отвесил грациозный сценический поклон и улыбнулся:       — Я Миша, это остальные по-птичьи кличут, от незнания. А Вам можно, как матушка нарекла, раз уж Вы свой, — и ушёл, тряхнув волосами.       Капитан горько усмехнулся ему вслед, ведь в этом юнец неправ: Илья «своим» никогда не был. О России он знал лишь по редким рассказам родителей, покинувших её ещё до его рождения, в поисках лучшей жизни занесённых в далёкий Новый Свет. Он родился в Вирджинии, второй ребёнок в семье корабельного плотника и единственный переживший совершеннолетие. Отец сколачивал торговые суда, мать пыталась наняться к кому-нибудь гувернанткой, но слабое здоровье вытягивало из неё силы быстрее, чем морская соль вытягивает воду из изнывающего от жажды тела.       Первое плаванье случилось в жизни Малинина в шестнадцать лет, когда он ещё был сопливым ни на что не способным юнгой на старенькой шхуне, что возила треску из Делавэра в Мэриленд. Её капитан, старый Скотт Миллер, научил Илью вязать узлы, драить палубу, не плакать, когда снастями перебило и измозолило пальцы, и не верить ни одной женщине, которая улыбается ему с берега.       В девятнадцать ему достался первый чин помощника капитана на китобойном судне. Китов он не любил, не любил, что у китов были глупые печальные глаза и большие хвосты, хлеставшие водную гладь Атлантики, когда они умирали. Но деньги были очень нужны, и Илья продолжал, отворачиваясь, не желая глядеть, как их кровь окрашивает океан в уродливые ржавые оттенки.       В двадцать Малинин стал капитаном сам, возил кофе из Рио, табак из Гаваны, хлопок из Алабамы. Прогнившая посудина полуразорившегося судовладельца из Провиденса не подвела его ни разу: Илья не разбился, не потерял груз — в портовых кабаках его почитали счастливчиком. Он сам был уверен, что везение тут было совсем не причём, просто боялся ошибиться так же сильно, как его отец, проигравший в покер построенный им же корабль.       Илья не пил, не ругался с Богом и не сетовал на проклятущую судьбу, потому что знал, что она его не пожалеет, просто нанимался на любой корабль, готовый его взять, и уплывал: сперва на месяцы, потом на годы. В двадцать семь ему встретился Баррет, старший партнёр процветающей торговой компании, коренастый лысеющий мужичонка с лицом, поеденным оспой, и крепкой хваткой прирождённого дельца. Он предложил ему плавание к берегам Японии, контракт на три года, и Малинин согласился без лишних размышлений — ему всё ещё было без разницы, куда плыть, в Нагасаки или огненную геенну.       Той ночью после возвращения из идзакаи сон к капитану не шёл, задержавшись покачаться на пене волн, плескавших за бортом тихо и ласково. Он слышал, как в трюме храпела спящая команда, как, треща, горел фитиль чёрной коптилки, а поверх всего этого, он готов был поклясться, звучала танцевальная дробь парнишки в синих одеждах.       Он вынырнул ему навстречу из рыжего рассветного тумана, когда Малинин пыхтел трубкой, стоя на пробуждающемся причале. Всё так же босой, всё в том же кимоно, но перетянутом на этот раз простой бечёвкой. Вместо приветствия Малинин спросил, куда делся прежний ремень, на что Миша, неловко краснея, объяснил, что продал его за несколько серебряных монет — в кабаках нынче платили не слишком щедро. Волосы его забавно вились и липли ко лбу, пропитанные утренней влагой, лицо было ещё не отошедшим со сна, но такое же улыбчивое и беззаботное, как вчерашним вечером. Миша глядел на Илью исподлобья, внимательно, будто впервые, а потом вдруг предложил показать город — раз уж ему плохо спалось.       Капитан хотел было заартачиться, возразить, что ему нужно на склады, проверить груз, а затем явиться в факторию для подписи бумаг, но парень уже не слушал его, хватая за рукав рубахи стремительно и самую малость нахально, как делают те, кому нечего терять и некого стесняться. Твердил, оборачиваясь через плечо, что коммерция никуда от него не денется, а Нагасаки очень даже может, поэтому надо было пользоваться моментом. И Илья пошёл за ним следом, впервые такой покорный и безропотный.       Миша петлял по переулкам с прыткостью мячика, подбрасываемого чьей-то невидимой рукой, с самым серьёзным видом рассказывая байки и городские легенды о ёкаях и древних призраках, о вечерах в питейных заведениях, о том, какая публика приходит смотреть на его танцы. На каменные ступени, убегавшие ввысь по холму, он взлетел крылатой быстрой стрекозой, а Малинин тратил все усилия, чтобы не отставать. Наверху ветер пах солью, холодом и немного песком, а перед ними до самой линии горизонта стелилось гладкое маслянистое море не то синего, не то зелёного цвета — капитан слышал, что в японском языке для этих двух понятий было только одно слово. В бухте на волнах трепыхались корабли — маленькие червоточинки пейзажа, серые, уставшие, с белыми проплешинами кусков парусины на мачтах. Где-то совсем далеко простирался необъятный материк, в другую сторону, ещё дальше — Сан-Франциско и родная Вирджиния, где Илья не бывал уже четыре года.       — Красиво, — выронил он.       Других слов у него не было.       — Это Вы так говорите, потому что не живёте здесь. И слава Богу, что не живёте, — рассуждал Миша, подставив лицо потокам свежего бриза. — А я живу, каждый день хожу сюда посмотреть бухту. Наверное я дурак, что сбежал и не утонул где-нибудь в дороге.       Мальчишка хохотнул, не весело, не кокетливо, как смеются надушенные дамы на светских приёмах, а как-то очень осознанно, коротко и рвано. Если капитана не подводила память, то именно такое в русском языке звалось тоской. Чтить приличия было ни к чему, и он не поскромничал спросить, отчего же Миша убегал.        — Я родом из Симбирска. Вы плаваете, карты разбираете, наверняка знаете, где это, — начал свой рассказ Миша, усевшись на валун и свесив ноги в обрыв. — Матери я не знал, умерла родами, а отец служил у наших господ в крепостном театре, ну и за меня тоже похлопотал. Ставили, что барину на ум придёт, я там и танцевать начал, и даже читать выучился, — парень посмотрел на него с такой робкой гордой улыбкой, что у Ильи на сердце разом потяжелело. — А потом имение распродали, всех дворовых тоже, театр девать было некуда. Отца забрали преподавать какому-то барчонку французский, а я им был не нужен, меня собрались везти везти в Тобольск.       Капитан машинально потянулся к трубке в кармане, закурил, нервно расчёсывая кожу на запястье. Всю свою жизнь Илья был скован обязательствами, сперва безденежьем, потом одиночеством, но он никогда не знал, что такое быть действительно несвободным, не принадлежать себе самому, быть проданным и купленным. Вопреки всему у него всегда был выбор — а у Миши не было, и вот он сидел перед ним, рассказывая об этом так, будто это совсем ничего не значило.       — Я ночью перед отъездом выбрался из имения и окольными дорогами пошёл отца искать, слышал, переправили его в Омск. Как дошел, так и узнал, что его в пути чахотка погубила, а назад мне было нельзя, иначе каторга. Я двинулся дальше, то сам, то с обозами, добрался до самого Приамурья, а дальше было некуда, только море. Меня подобрало рыболовецкое судёнышко, капитан у них был уж очень жалостливый, переправил меня в трюме с сельдью, а она пахнет так, что до сих пор не могу её есть, — лицо Миши снова изобразило улыбку, от которой у Малинина закружилась голова, как от долгой тошнотворной качки. — И вот теперь я здесь, созерцаю страну восходящего солнца.       Руки подрагивали странным тремором, когда капитан отнимал трубку ото рта и больше не глядел ни на слоистую высь облаков, ни на причал внизу — только на мальчишку, поднявшегося на ноги и призывно качнувшего головой в сторону спуска обратно. Он мимолётно потрепал Малинина по плечу, посоветовал не исходить на жалость и снова рассмеялся: над собой, над судьбой, негромко, но даже этого бы хватило, чтобы поднять мёртвых самураев из их могил.       Миша отвёл их в красный синтоистский храм, почтительно замедлился, когда проходил через священные тории, а на входе остановился возле каменных собак комаину, погладив голову каждой по очереди. Сразу оттуда — на рыночную площадь, за милю пахнущую солёной рыбой и соей. Туда-сюда сновали торговки в широкополых шляпах, подзывая зевак голосами, похожими на скрип несмазанных колёс. Юноша торговался с ними на каком-то местном наречии, Илья догадывался, что плохо выученном, но выглядел он очень уверенным, и в конце даже выменял им миску тофу в обмен на почерневшую гнутую монету. Часа полтора у них ушло, чтобы добраться до каменистого дикого пляжа на самом отшибе острова. Море там не было загрязнено мутными отхожими водами, было такое прозрачное, что можно было увидеть стайки мелких рыбок и крабов, с медитативной медлительностью перебирающих своими клешнями.       Миша опустился на острые камни и снова принялся болтать — на этот раз его рассказ был про влюблённых с побережья Койдзи, убитых чужой грешной ревностью, а Илья смотрел на его подсвеченный полуденным солнцем профиль, на выгоревшие пряди волос, на изгиб улыбки и не переставал думать о том, насколько он был юный.       — По-моему, глупости эта вся любовь, — протянул капитан.       Парень скосил на него блестящие янтарём глаза.       — Правда? — он достал из глубокого кармана флягу и сделал два коротких глотка, а после протянул Малинину. — Тогда давайте выпьем за самую чудесную глупость на свете. После моей, конечно.       Внутри оказалось горькое тёплое саке, отдававшее на язык рисом и айвой. На двоих они распили его до конца, а после настало время возвращаться. Ноги у Малинина налились свинцом от непривычки столько ходить, но он совершенно не замечал этой тягучей боли, всю дорогу по узким переулкам слушая, как Миша за его спиной насвистывает незатейливый мотив какой-то песенки, точно ею можно было призвать счастье и дом, которого у него больше не было.        Вытянутые мачты «Быстрого Джо» молчаливо приветствовали их, раскачиваясь и скрипя на ветру. Миша подарил Илье на прощание долгий взгляд, пообещав возвратиться как-нибудь снова, и побежал обратно в город, босоногий, тонкий и вытянутый, как струна, что вот-вот лопнет, но пока ещё должна была петь.        Вернуться юнец не успел: быть может, забыл о своих словах или просто затерялся в толпе, но ещё несколько недель, что они здесь были, так ни разу и не показался. Малинин ощутил новую для себя тягу к поиску другого человека, неуловимого, как мираж, и чувство это подогревало его нутро мягким теплом. Пока он утопал в торговых делах, из его головы не выходил образ русского мальчонки, бросившего дом, рассказывающего легенды и отплясывающего джигу в красном маслянистом свечении ламп кабака. Однажды, проиграв поединок сиюминутному порыву, под вечер капитан пришёл в ту идзакаю, где они впервые встретились, но нашёл там только опиумный чад и пустые глазницы местных пропоиц.       «Быстрый Джо» уплывал на рассвете, холодном и тусклом, и, смотря на удаляющиеся крестовины высоких мачт, что таяли в молочном тумане, капитан думал, что впервые оглядывается назад, а не смотрит вдаль, по курсу, как следует. Может быть, эта уступка самому себе однажды его погубит, но он чувствовал, знал, что должен будет ещё вернуться.       Произошло это через полгода — срок, за который в Калифорнии умирает целый отряд старателей на приисках, банкротятся целые концерны и буквально из ничего вырастают шумные суетливые города, которых доселе не было на картах. Полгода — срок, за который корабль Малинина успевал дойти до Сан-Франциско, разгрузиться, отремонтироваться и снова устремиться к чужим берегам на том краю Земли, где говорят на чужих языках, курят вонючие смеси и пахнет соевым соусом и водорослями.       Спустя полгода Илья стоял на палубе и узнавал Нагасаки с трудом: от прежнего строгого неприветливого города не осталось ничего. Он оброс новыми причалами, новыми гильдиями и лавками торговцев, приехавших попытать своё счастье, укрылся завесой печного дыма из труб в жилых кварталах. Чужеземные корабли толклись в бухте, тесня друг друга, как жирные чайки, дерущиеся за кусок корки хлеба, размоченный морской водой. Капитан командовал по-прежнему чётко и твёрдо, веля бросать якорь, но перед глазами стояло чужое худенькое лицо и босые ноги, а в голове метались мысли, много мыслей, и все об одном и том же.       «Только бы ты был жив. Только бы не умер от пневмонии, не сгнил, пойманный каким-нибудь работорговцем, не утонул в бухте. О большем я волноваться не буду, довольно и этого».       Спускаясь в порт, Илья прихватил с собой увесистый резной сундук с медной инкрустацией. Там его у встретился Такахаси, постаревший и измотанный, но всё ещё способный держать маску холодной вежливости. Переводчик позволил себе только одну вольность, сказав, что удивлен его возвращению, и что не думал, что тот выживет. Малинин знал, что спрашивать о безымянном для всех остальных мальчишке было глупо, но именно за глупость они и пили в их последнюю встречу. Быть может, положиться на неё не было так уж безнадёжно?       — Я знаю, видел его, он жив, — спокойно и безразлично сообщил Такахаси. — Жив, но… «Серебряная рыба» сгорела два месяца назад. Хозяин повесился после того, как проигрался в карты. А жаворонок… Он теперь тут, работает в порту, грузит корабли. Больше не танцует.       Илья ощутил, как будто горло опутали стебли терновника.       — Где он?       Переводчик объяснил ему, как умел, как пройти к самой дальней пристани. Торопливо ступая по сырым доскам, капитан наблюдал, как Нагасаки на его глазах превращался в ад: рабочие ругались на разных наречиях, перекрикивая друг друга, в кабаках звенели разбитые бутылки, в темени, куда не доставал свет фонарей, дрались пьяные матросы. Когда почти все суда остались позади, и по правую руку на волнах качались только самые убогие шхуны, Малинин отыскал глазами фигурку человека, сидевшего на пустом перевёрнутом ящике и напоминавшего живого мертвеца, по неизвестной причине почему-то ещё не уложенного в рыхлую землю.       Полгода — много, чудовищно много для мальчонки, который и без того был тонким и призрачным, как тень. Волосы у Миши отросли и спутались, глаза ввалились и потеряли цвет, ногти на пальцах рук обломались до живого розоватого мяса. Синего кимоно у него больше не было — только подранные штаны, висевшие на узких бёдрах, и грязная рубашка из грубого льна. Ссутулившись и поджав ноги под себя, юноша сидел и грыз черствую рисовую булку, воткнув отсутствующий взгляд в землю.        Малинин позвал его, тихо-тихо, будто от одного звука Миша мог растаять, как видение. Парень встретил его взгляд, но не выразил и капли удивления, только усталость на грани с измождённостью. Всего полгода, за которые он будто бы нажил все пятьдесят лет, маленький, сгорбленный, с голосом, охрипшим не то от табака, не то от криков в перебранках с рабочими.        — Капитан-счастливчик! Не ждал, что Вы вернётесь. Думал, сопьётесь по дороге на родину.        Малинин осторожно, точно стараясь не спугнуть дикую горную серну, опустился рядом, потеснив его к краю ящика. Раньше от Миши пахло чем-то свежим, с едва уловимой сладостью, наверное, лакрицей, теперь — потом и дешёвым спиртом.       — Зато ты не спился, — заметил капитан, и стало вдруг очень больно.       — Это потому что денег нет, — мальчонка взмахнул ресницами, как гейша веером. — Чтобы спиться, нужно сначала разбогатеть. В порту это сделать несколько сложно.       — Выше нос, — ободрил Малинин, сам себе не веря. — Я тебе кое-что привёз.       Миша встрепенулся воробьём, которого вернули обратно в гнездо после падения, и только теперь обратил внимание на сундучок, что Илья всё это время сжимал в руках. Щёлкнула тяжёлая крышка, откидываясь назад, и парень ахнул. Внутри на чёрном бархате лежали вещи, которым в забытом всеми богами японском порту делать было совершенно нечего. Изысканная, выделанная из тончайшего шёлка блузка цвета хаки с отложным воротником. Ткань украшала искусная, редкой красоты вышивка цветков белого лотоса, нитка к нитке, какую исполнит только самый одарённый мастер. Рядом с ней покоилась тонкая заколка из пятнистого черепашьего панциря, а в самом углу — мужской перстень с красным рубином, на цвет в точности как коралловый риф. На самом дне, в углублении, пара белых сафьяновых туфель с атласными лентами на мысках, такие изящные, что напоминали игрушечные.       — Я два часа торговался за них с китайским лавочником, — поспешил объясниться Илья. — Думал, ещё немного, и он меня прирежет прямо там. Я ему сказал, что подарю это жене, а у меня нет никакой жены, я вёз это тебе, только тебе.       Миша застыл изваянием, безмолвный воин грозной терракотовой армии, пугаясь сделать лишний вдох. Вцепился почерневшими пальцами в колени и устало выдохнул.       — Я не сплю с мужчинами, капитан. Даже за лучший китайский шёлк.       Впервые за эти полгода Малинин рассмеялся искренне, не сдерживаюсь и не стесняясь.       — Я не для этого, — укоризненно прошептал он. — А ну, надевай это всё и показывай, что там у тебя осталось от твоего танцевального бесстыдства.       Мальчонка замялся, всё ещё не решаясь сдвинуться с места. Над их головами из-за туч вышел лунный диск, круглый, серебристый, белый, как фарфор, за которым Илья приехал сюда полгода назад и вот теперь тоже. В его свете Миша на мгновение показался прежним, гибким, что тростинка, без устали отплясывающим стремительный быстрый ритм по сцене из бамбука. Медленно, точно боясь обжечься, коснулся рубашки — ткань заструилась сквозь скрюченные худые пальцы, как живая вода.       — Вы сошли с ума… Я не умею носить такие вещи. У меня их никогда не было.        Малинин пожал плечами.       — Научишься.       Миша неспешно поднялся с насиженного места, разгибаясь в полный рост, и вдруг сорвал с себя старую, пропахшую солью и портом рубаху, как сдирают старую отжившую кожу. Остался в одних изорванных штанах, тонкий, как прутик, с рельефом вдающихся в кожу позвонков, как у отощавшего жеребёнка. В глаза капитану сразу бросился свежий, розоватый ещё шрам, дугой подчёркивающий выпуклое нижнее ребро.       — Не спрашивайте, — тихо, вкрадчиво попросил Миша. — Я уже сам не помню, откуда, пьяная драка, наверное. Или не пьяная, тут уж нет разницы.       Он бережно, словно держал в руках святыню, надел рубашку, и шёлк мягко облёг его худые угловатые плечи, доходя до бёдер, струясь по впалому животу. Илья сам закрепил заколку на его жестковатых спутанных волосах, и черепаховая пластина засверкала, отражая лунный свет. Лицо Миши преобразилось, стало вновь чистым, строгим и гордым, с такой красотой, какой описывают падших ангелов. Кольцо он долго крутил в ладонях, поднося по очереди к каждому пальцу и не решаясь надеть — в итоге сунул в карман.       Из трюма ближайшего судна заиграла гитара, немного уныло, но для них двоих теперь ничто не могло звучать более жизнеутверждающе. Миша подошёл к краю причала, задумчиво взглянув на своё отражение в чёрной гладкой воде, обернулся, и в блеске его глаз Малинин увидел что-то былое, не забытое, озорное и дикое, то, что притянуло их двоих в ту первую встречу в сгоревшем теперь кабаке.       — Давай сюда туфли, капитан, — твёрдо произнёс парень. — Хочу станцевать тебе так, чтобы вся рыба повыпрыгивала из воды от зависти. Хоть почувствую себя снова человеком.       Сафьяновые башмачки пришлись ему почти впору, хоть и были слегка велики, но Миша набил их каким-то тряпьём и тут же выпрямился. Плотно сжал кисти рук, непреклонно, гордо вскинул голову — и задвигался. Первый шаг не узнать было нельзя.        Джига.       Теперь она была нежнее, плавнее, без прежнего пыла, потому как истощённое тело уже не могло плясать с былой быстротой, но всё тот же танец, всё тот же ритм, напомнивший Илье стук дождя по каменной мостовой. Туфли сияли во мраке белизной, шелк рубашки развевался, нежно обнимая стройный стан. Илья любовался, не скрывая, как в самый первый раз, но внимательнее и яснее.       Матросы повысовывались из своих убежищ, заголосили громче, начали свистеть и дёргать струны гитары яростнее, звонче — Мише не было до них никакого дела.       Когда его пляска была окончена, он снова упал на колени, прямо подле ног Малинина. Поднял раскрасневшееся лицо и, жарко дыша, протянул обе ладони к лицу капитана. Кожа у него была огрубевшая, шершавая, и на секунду Илье подумалось, что он держит не руку мальчика, а тонкую лапку трепещущей птицы, которая вот-вот улетит.       — Капитан, — едва слышно шепнул Миша, сближаясь с лицом напротив. — Не уходите снова на полгода. Я не выдержу ещё раз.       И доверчиво вжался губами в чужие губы, как солнце целует воду, скрываясь за горизонтом в самый яркий золотой час.       Илья обхватил одной рукой его затылок, второй — подрагивающее плечо, и с готовностью приоткрыл губы шире. Он больше не был капитан и торговец, только на эту минуту сделавшись обыкновенным молодым мужчиной, приведшим корабль за фарфором и оставившим сердце на другом далёком берегу, пришвартованным к чужим острым лопаткам, чайным глазам и черепаховой пластине на заколке.       — Пообещайте мне это, слышите? — бормотал Миша в каком-то судорожном горячечном бреду. — Пообещайте, пожалуйста. Только сегодня, только сейчас. Даже если Вы мне солжёте, пообещайте, а я поверю.       Малинин обессилено умостил голову в сгибе между его плечом и шеей.       — Хорошо.       Он пообещал, Миша поверил, и щербатая бледноликая луна была свидетелем этой великой в своей спасительности лжи.       Шесть месяцев, снова, мучительно долгие и тягучие, как полузастывшая патока. Каждый день капитану грезился разрез чужой кривоватой улыбки, танец — апофеоз жизни вопреки всему сущему, и то, как на маленькой гибкой фигуре зеленеет китайский шёлк. Миша просил его остаться, Илья согласился, но оба они знали, что это не могло быть правдой. Малинину никогда не стать его адмиралом Нельсоном, а Мише — его леди Гамильтон, так и печалиться почём зря не следовало. Не следовало, а Илья всё равно захлёбывался тоской по несбыточному, точно юнга, впервые выпавший за борт и скрывший при найме на корабль, что не умеет плавать.       Капитан не мог до конца принадлежать себе самому: у капитана были обязательства, у команды — семьи, которые нужно было кормить, а мир давно надиктовал железный закон: если хочешь есть, поплывёшь, куда угодно. Даже если тебе самому не угодно плыть больше никуда.       В третий раз бухта Нагасаки встретила его так же, как и в прошлый, только ещё более людная, тесная, наполненная вечерней суетой и жаром. Малинин не стал дожидаться утра, не дотерпел бы, не смог, и кинулся искать Мишу, едва его нога ступила на берег. Обежав все причалы и не встретив знакомого лица, Илья замер посреди дороги, и тогда ему снова встретился Такахаси, выправившийся, прямой и более здоровый на вид.       — Вы к нам зачастили, капитан, — приветливо заметил он, прослеживая его мечущийся туда-сюда взгляд. — Что, ищете всё того же?       — Где он? — нетерпеливо вопрошал Малинин.       — Так он здесь не работает больше, со времён Вашего прошлого отплытия, — размеренно докладывал переводчик. — Устроился в другую идзакаю плясать, «Красный мак», если не ошибаюсь. Воодушевлённый был, ручаюсь Вам, говорил: «Пойду снова танцевать, как раньше, а не то умру».        Облегчение, что испытал Илья, сравнить нельзя было ни с чем. Вот что, значит, случилось в его голове в ту ночь — он снова на своём месте, снова танцует, снова в безопасности. Капитан вежливо попросил сопроводить его в кабак, Такахаси не отказал.       Они шли, расталкивая тесные кучки прохожих, торговок, шебутных детей в каком-то рванье, петляли переулками и продвигались всё глубже в город. Закатное солнце дышало жарой, по коже струился липкий пот, но это не злило — в Нагасаки, наконец, пришло настоящее лето.       «Красный мак» прятался в небольшом полутёмном закоулке и оказался заведением даже более злачным, чем то, где мальчонка танцевал до этого. Даже ещё не войдя, можно было ощутить стойкий запах опиума, дешёвых духов, рвоты и чего-то тошнотворно сладкого. У Малинина до боли скрутило желудок, но он приказал себе сделать ещё несколько шагов.        Двери на ржавых петлях трепыхались порывами ветра, распахнутые настежь, а внутри яблоку упасть было негде: прохожие и забулдыги-посетители жались к друг к другу, как селёдки в бочке. Среди них Илья выхватил взглядом суровые фигуры караульных в форме с восковыми безучастными лицами, и внутри все оцепенело. Под подошвой ботинка захрустело битое стекло, чавкнула пролитая жижа с запахом спирта и риса. Пришлось протиснуться, распихивая зевак, замерших изваяниями. Кто-то шептался, кто-то надрывно испуганно завизжал. Выйдя вперёд всех, капитан окопался, устремив немигающий взгляд в дальный угол, где лежали скомканные запачканные кровью циновки и опрокинутые стаканы.       И тело.       Маленькое, тонкое, в болотно-зелёном шелку. Босое.       Игнорируя недовольные окрики караульных, Малинин опрометью кинулся вперёд, падая на колени прямо в осколки бутылок. Боли не было — только пустота, чёрная такая, с уродливой зловонной пастью, что поглотила за миг и город, и бухту, и корабли, и этот проклятый фарфор. Остались только обрывки окровавленной ткани, черепаховая заколка, надломленная пополам и кольцо, выкатившееся из кармана.       Он его так и не надел.       Миша лежал на правом боку, подогнув колени к животу, как ребёнок, убаюканный тихой колыбельной, только глаза его были открыты. Тёплая коричневая радужка с янтарным отливом и крапинкой у самого зрачка погасла, сделалась стеклянной и ничего более не выражала: ни боли, ни озорства, ни задора, ни веры в жизнь, что помогла ему унести ноги от голодных волков на родине и заставляла танцевать, как не умел никто другой.       Шёлковая блузка с белыми лотосами была разорвана на израненной груди, расцветавшей не меньше дюжиной полосок от яростных ножевых ударов. Туфельки из сафьяна стояли совсем рядом, в двух шагах у стены, будто Миша снова поднимется и наденет их перед тем, как пуститься в пляс.       Слова замерли во рту вязкой неподатливой глиной, из которой невозможно было слепить ни единой фразы. Вплетая трясущиеся пальцы во влажные от крови Мишины волосы, капитан сумел произнести только глухое и отрывистое, исполненное отчаяния:       «Кто?».       — Какой-то джентельмен в чёрном фраке, — ему отвечал неизвестный прокуренный голос из толпы. — Голландский коммерсант. Малец взялся для него танцевать, чудо как хорош, бедняга, а этот… Он гашиша накурился, совсем был не в себе… глазища, как у Сатаны…       «Танцевал. Миша умер, танцуя».       Кто-то стал шептаться, что в Роттердаме он прирезал свою жену в пылу ссоры, а после скрылся здесь и принялся ходить по кабакам. Говорили, что у него рыжая борода, что он торгует лекарствами — всё это стало Илье до смешного не важно.       Он нашёл глазами побледневшего Такахаси и обратился к нему.       — Где он сейчас?        — На своей шхуне, в порту, — проблеял переводчик, вытирая влажные дорожки с щёк. — Стоит на рейде, у самого выхода из бухты. Завтра утром он отплывает в Батавию.       Не отнимая руки от холодного Мишиного лба, капитан прикрыл глаза, и на обратной стороне век проступают картинки: вот босые ноги, отстукивающие ритм по сцене из бамбука, вот он сидит, светясь, как медный диск в лучах полуденного солнца, рассуждая о любви и о глупости, вот кружится в новом шелку цвета хаки на пустом причале среди дегтярной ночи, и рыбы выпрыгивают из воды, завидуя ему больше всего на свете.       Вот Миша целует его, как целуют самое дорогое, что бывает в жизни. Вот Миша просит его остаться, а Илья бессовестно ему лжёт. Теперь он пообещал бы ему всё, что бы ни попросил, и каждое слово до единого оказалось правдой — но было уже поздно.       — Капитан, — тихо прошелестел Такахаси, подходя сзади и кладя руку ему на плечо. — Вы не виноваты. Вы ничего не могли….       — Я знаю, — оборвал Малинин. — В этом и есть всё дерьмо.       Он подобрал оторванный шёлковый лоскут, безнадёжно испорченную заколку и выпавшее кольцо. Наклонился ко лбу Миши, ледяному, как воды Атлантики в шторм, и оставил на них долгий отпечаток собственных губ — прощание, мольба о прощении, на которую теперь никогда уже не услышать ответа.       — Как называется судно?       — «Бегущий по ветру», — пробормотал переводчик, точно ему приказали, и тут же сообразил, что именно сейчас сказал. — Что Вы собираетесь…       Капитан вышел и более его уже не слушал, растворившись в ночи, мерцавшей белым, как сафьяновые башмачки. Шёл, едва разбирая дорогу, чувствуя, как ярость пополам с принятым решением горит где-то в глубине сознания красным цветом, но не тем, в каком танцевал Миша в «Серебряной рыбе», а более ярким, острым и больным.       Через рубашку кожу над левым ребром призывающе холодил револьвер во внутреннем кармане жилета — надёжный, верный, он ни разу не подводил его ни в родной Вирджинии, ни у берегов архипелага Огненная Земля.       На причале Малинин прыгнул в свободную шлюпку, налёг на вёсла и кисельный туман сомкнулся за её носом, как смыкаются воды над телом идущего ко дну утопленника. На корабле горел единственный фонарь, и лодка ткнулась в борт с глухим стуком. По свешенному трапу капитан взлетел вверх, точно на крыльях, влезая на пустую палубу. Почти пустую — в дальнем её конце виднелся сутулый неподвижный силуэт, и Илья сразу признал в нём того, кого искал.             На полубаке сидел господин во фраке с рыжими бакенбардами и лоснящимися холёными руками, не державшими в жизни ничего тяжелее кожаного портфеля с товарными накладными. Голландец, Ван дер как-то там. Малинин кликнул его, и ему встретились чужие глаза с красными прожилками, заволочённые мутной дурью гашиша, не выражавшие ничего, кроме сытой безнаказанной скуки. Попросил его на минутку разговора, и ответом ему было одно только плохо различимое хрипение.        — А вы кто?        — Я танцевал с Вами сегодня вечером. У театра кабуки, в зелёном шелку. Не узнаёте?       Выстрел расколол воздух, как камешек — скорлупу тухлого яйца, пуля прошила череп ровно по центру лобной кости. Тело брякнулось на пол, крася доски палубы чернильной тёплой кровью.        На шум никто не сбежался, во всяком случае, до того, как капитан успел покинуть корабль, совершенно не торопясь, спуститься по шторм-трапу. Море мягкими перекатами шелестело у Ильи в ушах, пока он вспоминал, что прежде никого не убивал, и это было не убийство тоже, так, гигиена, сделавшая мир на одну мразь чище. В тёмной воде отражался, расползаясь по ряби, седой лунный диск, белый-белый, как сафьяновые Мишины туфельки. Каюта долго хранила молчание Малинина, пока он сидел, склонившись над своей скудной добычей: сломанную пополам китайскую заколку, обрывки шёлка с воротника и холодный рубиновый перстень — единственное, что осталось целое.       Когда «Быстрый Джо» отдал швартовые и взял курс на Сан-Франциско, а дневальные ушли спать, капитан завернул всё это в носовой платок, поднялся на палубу, смотря, как перемигиваются показавшиеся из-за туч звёзды, и бросил свёрток на пенистые гребни волн, бившихся о корму. Нужды говорить шёпотом не было, и Малинин во всю полноту охрипшего от ветра голоса сказал:       — Это тебе. Плыви туда, где нет крепостных театров и голландцев. И танцуй босиком, сколько захочешь.       Почти два месяца обратной дороги казались теперь сущим пустяком, дни сменяли друг друга один за одним, уносимые вдаль под смех матросов, что пили ром и играли в кости. Кто-то из них временами замечал углубившееся молчание капитана, особо смелые тянули ему бутылку и призывали присоединиться, но Илье было всё равно. На чужое участие он отвечал равнодушием. Ему снились карие глаза, шелест парусов и ритм джиги, а наяву ждала давно запланированная увольнительная — Баррет поворчит, но подпишет —, блеск до сих пор ненавистного золота и реки светлого пшеничного эля в барах на берегах Сакраменто.

У ней такая маленькая грудь,

А губы! — Губы алые, как маки.

Уходит капитан в далёкий путь,

Не встретив девушки из Нагасаки.