RAVEN

В ту ночь город накрыло затяжным, липким снегопадом. Не тем, который любят фотографировать туристы, а тяжелым, мокрым, почти ноябрьским - хотя на календаре стоял февраль. Снег валил с шести вечера без перерыва, залеплял окна, гнул ветки, превращал тротуары в кашу из льда и грязи. К полуночи в парке не осталось ни одной чистой скамейки и нетронутой тропинки. Городские службы сдались еще час назад. Фонари тускло горели сквозь белую пелену, нехотя, будто уже устали от этой зимы. Парк был хорош своей закрытостью. С севера его ограничивала глухая стена старого института, с юга - железнодорожная ветка, по которой ходили только грузовые поезда по ночам. С востока - частный сектор с недоверчивыми собаками. И только с запада - выход к жилому массиву, но и тот перекрывался шлагбаумом после одиннадцати. Получался такой себе природный карман, в котором можно было быть уверенным, что случайный свидетель не появится из ниоткуда. Ночью парк принадлежал бездомным кошкам, которые шныряли у мусорных баков за павильоном с мороженым, закрытым с октября. Нетрезвым компаниям, которых становилось больше к утру, когда закрывались бары в соседнем квартале. Изредка влюбленным парам, которым казалось, что ночной парк это романтично. Хенджин любил этот парк именно за предсказуемость. Каждую ночь он знал кого и где встретит. Вороны консервативны, и он не был исключением. Он прилетал сюда уже третий месяц после того, как его выгнали из старого сквера возле вокзала - там начали строить торговый центр, спилили любимый клен, и жизнь ушла из того места навсегда. Хенджин этой ночью особенно ценил тишину. Он сидел на старом дубе в северной части парка. Не на нижних ветках, где его мог заметить случайный прохожий, а высоко, почти у самой кроны, там, куда даже самые любопытные белки не забирались. Ветка под его когтями была мокрой и скользкой, но он держался крепко. Сто лет смены обличий, человеческого и вороньего, приучили его к любому холоду, любой непогоде и дискомфорту. Черные перья плотно прилегали к телу, спасая от ветра и сливаясь с темнотой. Клюв был спрятан наполовину в пух на груди. И только глаза выдавали живое существо - два рубиновых блика, неподвижных и цепких, слишком ярких для обычной птицы. Они неподвижно смотрели вниз, на центральную аллею. Внутри у него было неспокойно последние дни. Что-то менялось в городе, он чувствовал это своим вороньим нутром, той древней частью сознания, которая осталась от первых оборотней, тех, кто еще помнил времена, когда людей было меньше, чем дичи в лесах. Запах. Воздух пах иначе с начала недели. Острее. Суше. Как перед грозой, хотя февральские грозы в этом климате случаются раз в сто лет. Он уже собрался улетать, проверить южную границу парка, когда заметил движение на центральной аллее. Сначала он подумал, что показалось. Снегопад усиливался, видимость упала до двадцати метров. Но воронье зрение обмануть трудно - оно не такое цветное, как человеческое, зато острее и чувствительнее к движению. Хенджин моргнул, прочищая глаза, и сфокусировался. Человек. Один. Без шапки, без зонта, даже без капюшона. Шел медленно, не торопясь, не пряча лица от снега. Обычный человек в такую погоду бежит к теплу, сутулится, прячет нос в шарф. Этот шел так, будто гулял по летнему бульвару. Пальто длинное, черное или темно-синее - в желтом свете фонарей трудно различить. Ботинки на тонкой подошве, такие носят в офисе или на свидании, а не по сугробам в час ночи. Хенджин автоматически оценил: молодой, лет двадцать пять на вид, хотя для сверхъестественных существ возраст вообще понятие растяжимое. Темные волосы до плеч или чуть короче - мокрые от снега, но это его, кажется, совсем не беспокоило. Рост выше среднего. Худой, но не болезненно, скорее поджарый, как бегун или танцор. Лица в деталях не разглядеть, только бледное пятно под фонарем. Странным было не это. Хенджин вытянул шею, ловя запах. Вороны полагаются на зрение больше, чем на обоняние, но Хенджин был оборотнем уже более ста лет и научился использовать все чувства во всех обличиях. Ветер дул с юго-запада, от парка к окраине, но отдельные порывы закручивались вокруг дуба, поднимая с земли старые запахи. Сейчас ветер нес мокрую кору, прелые листья под снегом, бензин с ближайшей дороги, сладковатый запах замерзающего пластика от фонарных столбов, и - ничего. От странного парня не пахло ничем. Ни потом, что бывает даже у самых чистоплотных людей после двадцати минут ходьбы в тяжелой одежде. Ни парфюмом, хотя сейчас многие пахнут так сильно, что их слышно за десять метров. Ни даже перегаром, что для полуночи в парке было бы самым обычным делом. Ничего. Абсолютная чистота. Только слабый, едва уловимый запах пыли - старой, плотной, как в заброшенном книжном шкафу, который не открывали десятилетиями. Это было неправильно. Но более неправильным оказалось другое. Хенджин перевел взгляд на лицо незнакомца, и только заметил то, что должно было броситься в глаза с первого раза. От парня не шел пар. Изо рта. Из ноздрей. Вообще никакого белого облачка, которое появляется в холодном воздухе при дыхании. При минус двадцати, при почти стопроцентной влажности, при активном движении - дышать должен каждый, кто еще жив. Собаки дышат с паром. Кошки дышат с паром. Бездомные под мостами дышат так, что пар валит клубами, как из заводской трубы. А этот не дышал. Вообще. Хенджин почувствовал, как по спине, от шеи до хвоста, пробежала холодная дрожь. Не от погоды. Это был страх - древний, животный страх, который вороны чувствуют перед хищником. Когти сами собой впились в кору глубже, мышцы напряглись для резкого взлета. Он подавил это движение. Силой. Ведь был не просто птицей, а человеком, прожившим целый век и повидавшим достаточно, чтобы не паниковать от каждого странного совпадения. Но внутри уже щелкнул механизм. Включилось внимание, которое он обычно берег для настоящей опасности. Он посмотрел внимательнее. Парень шел, не оставляя следов. Вернее, следы были, но не те, что положены. Вместо глубоких вмятин, какие оставляет человеческий вес в рыхлом снегу, от ботинок оставались лишь легкие вдавленности, будто человек весил килограммов двадцать, а не семьдесят-восемьдесят. И эти следы почти сразу затягивались снегом, не за десять секунд, а за две-три. Словно снегопад вокруг этого человека был быстрее, плотнее, услужливее. Хенджин перевел взгляд на тень под ногами. Парень как раз проходил под ярким фонарем, и тень должна была быть четкой, короткой, послушной. Она была. Но что-то в ней не складывалось. Он присмотрелся. Тень отставала. Тело шагало вперед, а черный силуэт на снегу двигался с задержкой, будто плохо синхронизированная видеозапись. Всего на долю секунды, но для глаза, обученного замечать детали, это было заметно. Будто тень не принадлежала этому человеку, а была отдельным существом, притворяющимся тенью. И тут парень остановился. Прямо под фонарем, который почему-то замигал. Раз. Два. Три. Сначала Хенджин подумал, что это просто старое оборудование, в парке вообще часто барахлило освещение, администрация экономила на всем, включая лампы. Но мигание было слишком ритмичным. Слишком своевременным. Будто кто-то щелкал выключателем изнутри электрической сети. На четвертом мигании фонарь погас совсем. Не зашипел, не вспыхнул напоследок - просто выключился, как по команде. Аллея погрузилась в темноту. Из работающих источников света остались только два дальних фонаря: один в тридцати метрах за спиной парня, другой в пятидесяти метрах перед ним. Они давали два желтых конуса, между которыми зиял черный провал. Хенджин перестал различать черты лица. Только силуэт: острые плечи, чуть наклоненная голова, узкие бедра. Силуэт стоял неподвижно почти полминуты. Хенджин тоже не шевелился. Потом силуэт повернулся. Прямо к дубу. Прямо к нему. Хенджин не был суеверным, для этого он слишком долго жил и слишком много видел. Он знал, что в этом мире есть вещи, которых люди не объясняют, но это не делает их магией в сказочном смысле. Оборотни не магия. Вампиры, если они существуют, тоже не магия. Это природа. Просто другая, незнакомая большинству. Но сейчас он всем своим нутром, каждой клеткой, каждой косточкой ощутил: на него смотрят. Сквозь темноту. Сквозь снегопад. Сквозь двести метров пустого пространства, полного падающих хлопьев, которые должны были бы скрыть любые детали. Незнакомец смотрел точно на него. Не в сторону дуба, не вверх, над собой, а конкретно в ту маленькую точку среди веток, в которой прятался ворон с рубиновыми глазами. Хенджин не дышал. Он вообще забыл, что дышит. Грудная клетка замерла. Сердце, которое у птиц бьется быстрее, чем у людей, сделало один сильный удар и будто остановилось. Парень на аллее улыбнулся. Хенджин не мог разглядеть деталей в таком свете и на таком расстоянии. Но он ее увидел, тем самым внутренним зрением, которое срабатывает у оборотней в моменты опасности. Улыбка была белой. Очень белой. Слишком белой для человека, который гуляет по ночному парку без шапки. И в этой улыбке было что-то… голодное. Не сексуальное, не дружеское. Голодное в самом прямом смысле - как у зверя, который увидел добычу и решает, стоит ли нападать сейчас или подождать. Потом парень развернулся. Не резко, плавно, почти танцевально. И пошел дальше, вглубь парка, туда, где аллея сужалась, обступали старые ели, и свет от работающих фонарей почти не пробивался. Бесшумно. Даже снег под ботинками не скрипел. Это было последней каплей. Хенджин пережил две войны, три смены политического строя и около дюжины попыток его убить за то, кем он был. Он знал звуки. Знал, что снег скрипит всегда, если по нему идет человек. Скрип может быть тихим, если обувь мягкая или человек крадется. Но он есть. А здесь тишина была полной, будто парень не шел по снегу, а парил над ним в сантиметре. Хенджин ждал, пока фигура не скрылась за поворотом. Потом медленно, стараясь не шуметь крыльями, перелетел на три дерева ближе. Потом еще на два. Приземлился на ветку старой лиственницы, с которой открывался вид на ту часть аллеи, куда свернул незнакомец. Пусто. Аллея была абсолютно пуста. Ни следа, ни фигуры, ни даже сломанной ветки, по которой можно было бы понять, в какую сторону пошел человек. Просто снег, фонари, ели и тишина. Хенджин замер. Внутри нарастало неприятное чувство, то самое, когда понимаешь, что реальность только что дала трещину, а ты не заметил, в какой именно момент это случилось. Он облетел весь парк. Не спеша, методично, квадрат за квадратом. Начал с северной части, где сидел изначально - пусто. Переместился к восточной границе, к частному сектору - пусто. Западный выход к жилому массиву - шлагбаум закрыт, будка охраны пуста, на снегу ни одного свежего следа. Центральная аллея - пусто, только наметает сугробы. Он осмотрел каждую скамейку. Каждую беседку. Каждый темный угол за кустами сирени. Заглянул под сцену летнего театра, которая стояла заколоченная с октября. Облетел детскую площадку. Никого. Хенджин приземлился на крышу туалета, который зимой не работал, и перекинулся в человеческое тело. Быстро, без боли, привычно, он научился делать это почти мгновенно, без лишних звуков. Одна секунда и вместо ворона на снегу стоял высокий, худой мужчина с черными волосами до плеч и кожей, которая не видела солнца, кажется, никогда. Он был совершенно голым, одежда не перекидывалась вместе с телом, это одно из неудобств его природы. Впрочем, в этой части парка ночью вряд ли кто-то ходил, а если бы и зашел, Хенджин успел бы перекинуться обратно быстрее, чем человек успел бы понять, что увидел. Холод ударил по телу сразу, жестко, зло, с явным намерением напомнить, что минус двадцать не шутка. Кожа покрылась мурашками, дыхание вырвалось облаком пара. Он присел на корточки, не обращая внимания на холод, и провел пальцами по снегу. Никаких следов. Вообще. Снег лежал ровно, не тронуто, как в первый час снегопада. Но ведь еще десять минут назад здесь кто-то шел. Хенджин видел. Или не видел? Моргнул, и нет. Он уже хотел перекинуться обратно и улететь, когда заметил. Внизу, у самого основания фонарного столба, на снегу была маленькая вмятина. Не след - след был бы больше, глубже, с четкими краями. А это было просто небольшое углубление, будто кто-то поставил на снег ненадолго что-то тяжелое и круглое. Пятка? Хенджин опустился на колени, вглядываясь. Да. Пятка. Неполный отпечаток, только задняя часть ступни, без носка. И этот отпечаток был теплым. Не холодным, не ледяным, как должен быть снег, а именно теплым. Хенджин провел пальцем по краю углубления и почувствовал влагу - снег подтаял. Недавно. Буквально минуту назад. Будто нога, оставившая этот след, имела температуру не как у живого человека, а намного выше. Или намного ниже, но тогда бы снег не подтаял, а стал бы хрупким. Теплый след в морозном парке. От существа, у которого нет дыхания, не скрипят шаги и тень живет своей жизнью. Хенджин поднял голову. Снег падал ему на лицо, таял на щеках, стекал за воротник. Он не двигался несколько минут. Стоял на коленях в сугробе, голый, и смотрел на темные ели в глубине парка. Ветер донес слабый запах. Тот самый, пыльный, чужой. И что-то еще, едва уловимое. Сахар? Нет. Мед? Тоже нет. Что-то сладкое. Хенджин знал этот запах. Он встречал его однажды, очень давно, еще в двадцатых годах, когда ему пришлось бежать из страны, и он ночевал в старом склепе под Варшавой. Трупный запах. Но не разложения, того зловония, от которого тошнит. Другой. Консервированный. Как в музее, где бальзамировали древних царей. Хенджин встал. Колени замерзли, пальцы на ногах онемели, но он не обратил внимания. Он перекинулся в ворона и взлетел. С высоты парк выглядел как белая чаша, наполненная тьмой. Фонари горели редкой цепочкой, слабой, почти бесполезной. Хенджин сделал круг над всей территорией, потом второй, третий. Ничего. Нет, что-то было. В самой дальней части парка, там, где старый дуб соседствовал с заброшенным колодцем, снег лежал иначе. Не ровно, а буграми, словно кто-то прошел здесь недавно, а ветер еще не успел сгладить следы. Хенджин спикировал вниз. Приземлился на край колодца, доски прогнили, но держали. Следы вели к колодцу. И обрывались прямо у края. Он заглянул внутрь. Темнота. Запах сырости, ржавчины, и тот самый пыльный запах. Снизу тянуло холодом, но не уличным, а подземным. Колодец. Закрытый. Без ведра, без цепи. Сколько он здесь стоял? Может, лет пятьдесят. Может, сто. Хенджин посидел на краю, принюхиваясь. Запах был слабым, но устойчивым. и он не выветривался, будто источник был прямо там, внизу, но слишком глубоко, чтобы ворон мог добраться. Он запомнил это место. Запомнил запах. Запомнил все. Потом улетел. Не домой - домой он не хотел. Он полетел к южной границе города, туда, где в старом промышленном районе жила одна ведьма, которую он знал лет тридцать. Она могла объяснить, что за существо оставляет теплые следы и пахнет музеем. Но когда он прилетел, дом оказался пуст. Окна заколочены, дверь заперта, на крыльце толстый слой снега. Никто не жил здесь уже несколько месяцев. Может уехала. Может умерла. Или убили. Хенджин переночевал на чердаке соседнего заброшенного ангара, свернувшись в клубок под крылом. Не спал. Думал. Он не знал, кого видел сегодня. Не знал, существует ли вообще этот человек или он стал жертвой столетней усталости, которая иногда играет с восприятием. Но воронья память не врала. Он видел фигуру. Видел улыбку. Чувствовал запах. И еще он знал - это не последняя встреча. Человек без дыхания посмотрел на него тогда, в парке, не случайно. Он не испугался ворона на дубе, сверхъестественные существа всегда узнают друг друга, хотя бы на уровне запаха или присутствия. Он посмотрел. Улыбнулся и ушел. Не убежал, не спрятался. Именно что ушел, спокойно, неторопливо, с чувством выполненного долга. Он хотел, чтобы его заметили. И Хенджин это понял. Перекинулся в человека и достал из старой ниши за доской, там, где он прятал аварийный набор, смятую пачку сигарет и зажигалку. Закурил. Сигаретный дым смешался с паром изо рта. — Кто ты? - спросил он вслух, просто чтобы услышать свой голос. Хриплый, прокуренный, не похожий на птичий. Ответа не было. Снег все падал. Где-то далеко, за железной дорогой, завыла собака. Или волк. В этом городе волков не было, но Хенджин знал - иногда они приходят с севера, когда в лесах голодно. Он докурил, перекинулся обратно в ворона и полетел в город. На следующую ночь он вернулся в парк и начал искать. …….. Конец первой главы