Очарованный тишиной

Алый закат догорал в море. Волны плескались с ритмичным звоном, разбивались о скалы, распадаясь на мириады сверкающих брызг. Облака плыли по небу, такому же бездонному, как водная гладь, — бескрайнему, уходящему в бесконечность. Темные воды, не достигнуть дна. Под ногами вода, много воды, бесчисленное количество капель. Нет равновесия. Тело плывет в стихии. Воздушная бездна — над головой. Запах соли витал в воздухе. Острая галька могла поранить ступы, но юноша ходил босиком. Ханзо замер, выходя из воды. Этого парня он видел впервые. Необычно бледный для южных краев, черноволосый. Обнаженный и потерянный. Ханзо подошел ближе. Незнакомец поднял взгляд — и Ханзо утонул в нем, хотя слыл хорошим пловцом. Завихрения льдисто-голубого и глубокого синего оттенка смешивались в неземных глазах. Черный круг зрачка, в котором отражалось его собственное лицо — глупо открывшего рот от потрясения. Все мысли вылетели из головы. В горле пересохло. Он шагнул ближе, завороженный, рассматривая изящные черты лика. Словно статуя античного бога. Словно нимфа, выплывающая из морской бездны. Ханзо никогда не воспринимал всерьёз легенды, но сейчас происхождение юноши показалось ему божественным. — Ты… кто? — спросил он хриплым голосом. Он заставил себя закрыть рот. Его вело от восхищения и наваждения. Хотелось притронуться к гладкой коже, казавшейся мрамором. Он шагнул еще ближе. Ноги шатались, словно он находился в кабаке в сильном опьянении или на корабле, где безжалостная качка не щадит никого. Юноша взглянул на него внимательно. Прядь черных волос упала на лоб. Ханзо мучительно тянуло прикоснуться к ней, поправить, поцеловать этот чудесный белоснежный лоб. Он заставил себя отвести взгляд, не пожирать парня глазами. Нельзя его напугать. Тот смотрел молча. Затем коснулся горла и покачал головой. Ханзо протянул ему руку. — Как тебя зовут? — спросил он снова. Ему вдруг стало чрезвычайно важно услышать ответ. Он должен был понять, кто это, ухватить нить, удержать. Юноша ничего не ответил. Его пальцы робко коснулись ладони Ханзо, и тот вздрогнул, когда электрическая волна прошлась по позвоночнику. Ханзо глупо улыбнулся. Но беззащитный вид юноши заставил его почувствовать вину. — Почему ты здесь? В таком виде? Ты не замерз? — он отпустил его руку с неохотой и вернулся к одежде, оставленной на берегу. Это было его единственной приличной вещью, не считая старого тряпья, оставшегося дома. Но он был готов отдать все лучшее без малейших сожалений. — Надень, — он протянул сверток юноше. Тот снова покачал головой. — Ты не можешь говорить? — сердце Ханзо сжалось, когда юноша, поколебавшись, кивнул. — Тогда… тебе есть куда идти? — очередное покачивание головы. Ханзо завороженно следил за движением его шеи. Возможно, он пригодится этому прекрасному незнакомцу. Возможно, он сумеет ему помочь. — Ты можешь пойти со мной. Я не обижу тебя. Клянусь. Юноша смотрел на него долгим взглядом. В нем отразилась глухая боль. И Ханзо ощутил укол в подреберье. — Пожалуйста… — прошептал он. — Я сумею позаботиться о тебе. Я не трону тебя. Не отдам другим. Просто буду беречь. Пока ты не найдёшь другое пристанище. Сомнения плескались в бездонном синем взгляде. Но затем юноша коротко кивнул. Ханзо почувствовал, будто гора свалилась с его плеч. Он не исчезнет как видение. Останется рядом. Всю дорогу Ханзо оглядывался на юношу, ступающего за ним след в след. Его поступь казалась легкой и невесомой, хотя незнакомец был высок и физически силен. Ханзо невольно задумался о том, откуда этот человек взялся. Всех местных жителей он знал — по сути, он родился здесь, в рыбацкой деревушке. Кораблекрушений в последнее время не случалось. Штормов — тоже. Впрочем, всякое ведь бывает. Юноша мог долго плыть по открытому морю на импровизированном плоту. Но почему он оказался без одежды? Быть может, он попал в беду? Следовало выяснить, умеет ли парень писать и читать, раз уж общаться горлом он не способен. Юноша споткнулся, вздрогнул — и Ханзо отреагировал мгновенно, схватив его за локоть. Он осмотрел его пристально на предмет повреждений, но не нашел ничего. Прикосновение усилило его наваждение. Захотелось прижать этого человека к себе как можно ближе, поцеловать. Ханзо поежился и отпустил руку. Нельзя. Иначе парень просто справедливо испугается. Ханзо чувствовал себя так, будто находится в каком-то чудном сне. Оказавшись в хижине, Ханзо зажег фитиль масляной лампы. Пучки трав и сушеной рыбы висели над балкой. Он растопил очаг и завозился с ужином. Сам он не чувствовал голода, но хотел накормить бедолагу. Юноша вышел за порог, разглядывая звездное небо. Ханзо решил, что узнает его историю позже — сейчас незнакомец явно был в шоке и нуждался в отдыхе. Ханзо нервно прошипел ругательство сквозь зубы, когда случайно обжегся рыбной похлебкой. Он и сам был весьма рассеян. Он не помнил, зачем вообще сегодня пошел на море. Всю рыбу он распродал еще вчера, так что рыбачить не требовалось. Впрочем, искупаться и посидеть на берегу он любил всегда. Но сейчас в голове стоял туман. Он мог думать только о близком присутствии юноши. Выглянув за порог, он позвал его к себе, опасаясь, что незнакомец развеется как дым. С него сталось бы оказаться случайным видением при такой неземной красоте. — Ты ешь рыбу? — спросил он. Юноша кивнул. Он уселся за стол и озадаченно посмотрел на ложку, затем на Ханзо. Ханзо пожал плечами и зачерпнул ложкой немного бульона из своей миски. Юноша повторил жест и проглотил. Выражение его лица было странным, словно он увидел рыбную похлебку впервые в жизни. Движения казались медленными и неуклюжими. Ханзо наблюдал за ним, улыбаясь краешком губ, подперев голову руками. В тусклом свете лампы кожа юноши отливала оранжево-золотистым, а в голубых глазах отражались отблески теплого света. Это было очень красиво. Юноша ел слишком медленно, осторожно, неуверенно, и Ханзо отчего-то не чувствовал желания его торопить, хотя сам всегда все делал быстро. Любого другого человека он бы уже подстегнул: доедай скорее, пора спать, незачем тратить зря масло или свечи, да и подъем предстоял ранний. Но сейчас ему не хотелось отрываться от созерцания того, как кто-то неторопливо ест. Он заставил себя с трудом отвести взгляд, подумав, что вряд ли кому-то понравится, когда на него неотрывно смотрит едва знакомый человек. Он не хотел, чтобы парень счел его угрозой. Он задумался о том, где новому знакомому ночевать. У него была всего одна койка, и при желании они поместились бы, но будет крайне тесно — скорее всего, кто-то из них неизбежно свалится на пол во время сна. Если положить несколько матрасов на полу, то жить с этим можно. А позже Ханзо сколотит еще одну койку. Решение было принято, и он расстелил постель. Юноша покончил с ужином. Ханзо помыл его тарелку и потянул человека за собой. Тот послушно шагнул следом. — Хочешь спать? — задал он вопрос. Юноша покачал головой. — Все равно ложись, — он указал на койку. — Тебе понадобятся силы. Юноша послушно лег. Ханзо погасил свет. Он закрыл глаза, надеясь уловить тихое дыхание нового знакомого. Оно было едва слышным. Человек не ворочался, не вздыхал громко, не плакал. Просто лежал. Ханзо перевернулся на бок. Сон не шел к нему. Он старался не думать о том, что мог бы подняться и заключить юношу в объятия. Прошептать на ухо что-то нежное. Погладить по голове. Целовать долго. Заставить забыть обо всем. Ханзо крепче стиснул веки, стремясь унять участившееся дыхание. Неважно. Его желания не имеют значения. Он просто ему поможет. И все. Усилием воли он заставил себя погрузиться в сон без сновидений. Проснулся он посреди ночи со странным тревожным чувством в груди. Юноша сидел около его постели на коленях. Кончики пальцев дрогнули. Ханзо сглотнул, ощутив тень прикосновения. Приснилось ему это или нет? Он не торопился с выводами. Юноша смотрел на него зачарованно, изучающе. Взгляд скользил по лицу, и сердце Ханзо сделало кульбит, когда взор его остановился на губах. Но юноша не задержался. — Почему ты не спишь? — пробормотал Ханзо. Чужая рука на щеке мешала сосредоточиться. Юноша отнял ладонь, и Ханзо почувствовал потерю. Он смотрел внимательно, и взгляд этот затягивал. Но что-то печальное и уязвимое отражалось в его глазах. — Тебе одиноко? Ханзо знал, что ответа он не получит. Но юноша, судя по всему, понимал его язык, раз откликался на просьбы. Он снова задумался о том, откуда пришел незнакомец. Возможно, он аристократ, и его похитили? Если он немой с рождения, если наследник или помеха для доступа к семейным ценностям, то ушлый брат или кузен могли бы организовать пропажу, увезти бессознательного юношу на лодке, бросить ни с чем. Правда, тогда это не слишком выгодно, ибо юноша может вернуться домой и рассказать, как все было. Если только он не обладает каким-нибудь душевным недугом. Тогда избавление от него становится понятным. Змеям всегда легче отбросить слабого. Жгучая злость поднялась в груди, но Ханзо глубоко вздохнул и приподнялся на матрасе. Он хотел утешить юношу, кем бы тот ни оказался. — Не бойся, — прошептал он. — Все хорошо. Здесь ты в безопасности. Твоим родным я тебя не выдам, если у тебя с ними проблемы. Юноша вздрогнул. А затем прижался к груди Ханзо. Его кожа была холодна, но Ханзо обнял его крепче, защищая. Он с удивлением осознал, что его новый знакомый плачет — беззвучно, без всхлипов, просто что-то влажное упало на его тело, оставило след. Ханзо погладил его по волосам — слишком гладким и мягким. — Все хорошо, — пробормотал он. — Не волнуйся. Ты можешь оставаться со мной столько, сколько тебе понадобится. Я все равно всегда один. Он шептал что-то утешающее и ласковое, пока парень не закрыл глаза. Ханзо уложил его на кровать. Коснулся лба, убирая пряди волос. Выражение лица юноши было открытым и безмятежным. Ханзо глубоко вздохнул, унимая желание поцеловать в лоб. И лег на свое место, засыпая теперь уже до утра. Предрассветные сумерки разлились туманом, словно молоко. Воздух был влажным, капли росы оставили след на ногах, когда Ханзо ушел на море. Он боялся, что за время его отсутствия юноша может испугаться, не поняв, куда хозяин делся, поэтому расставил сети быстро. Лихорадочное нетерпение жило в груди. Но пока он смотрел на серые волны, отливающие сталью, ему удалось обдумать сложившуюся ситуацию. Необходимо выменять рыбу на монеты и купить дополнительный костюм, а также бумагу. Если юноша умеет писать и читать — хорошо. Если нет, Ханзо обучит его, как когда-то обучил его самого местный жрец, друживший с его отцом. Ханзо невольно вспомнил: в этом месяце назначены встречи с несколькими женщинами. Он думал, что пора найти жену — все же еще три года, и он разменяет третий десяток. Раз он не встретил ту самую, значит, остается одно — заключить брак по выбору. Показать друг другу то, что они могут дать, создать крепкую семью. Вот только как объяснить деревне, что у него живет юноша? К чужакам относились подозрительно. Ханзо решил: пусть юноша притворится его кузеном, прибывшим с дальних краев. В конце концов, его отец, будучи молодым, и сам когда-то пришел издалека, а через год женился на его матери. Когда юноши не было рядом, Ханзо дышал спокойнее. Грудную клетку не перехватывало от желания прикоснуться. Он мог думать яснее. И сейчас он с удивлением понимал, что никогда прежде не испытывал подобного влечения. Конечно, ночи с другими женщинами у него были — давно, когда он думал, что это утолит одиночество. Но с тех пор утекло много воды. Он понял, что без любви, без эмоциональной связи физический контакт для него не имеет смысла. Впрочем, он и сам не знал, почему цепляется за концепцию любви как за святыню. В конце концов, многие живут и без нее. Любовь не обязательно должна быть такой, как в балладах — страстной, всепоглощающей, вечной, когда теряешь голову и тонешь в чувстве. Любовь может быть уважением и дружбой. Ханзо знал, что когда он женится на достойной женщине, то сможет обращаться с ней хорошо, покажет себя надежным и сильным мужчиной, каким был его отец для матери. Но пока у него живет гость, поиски невесты лучше отложить. Он обещал позаботиться о юноше — и сделает это непременно. Брак никуда не денется. Когда придет время свадьбы, он выстроит хижину побольше, станет пропадать в море чаще, чтобы обеспечить жену и будущих детей. Безусловно, он продолжит свой род, назовет сына в честь отца — Сатоши, или дочь в честь матери — Кана. Обычно эти мысли наполняли его энтузиазмом и сожалением, что отец так и не увидел внуков, но сейчас он не мог на них сосредоточиться. Если бы юноша был девушкой, Ханзо мог бы предложить брак хоть сейчас. Но он никогда не слышал, чтобы люди одного пола жили как супруги. Обычно — как тайные любовники, и то исподтишка, ибо люди просто не поймут. Ханзо никогда не тянуло к мужчинам. И тем удивительнее было осознавать, что тягу к юноше он воспринял спокойно. Тот был слишком красив, слишком растерян. Он вызывал желание прижать его к груди, защитить от мира. Он вызывал такую нежность, что простых объятий было недостаточно. Хотелось целовать его так, как целуют возлюбленную — пылко и нежно. Ханзо потер лоб, осознавая, что замечтался. Он машинально почистил рыбу, затем отправился на рынок, договорившись с портнихой, чтобы она сшила костюм. Юноша был схожего с Ханзо телосложения, но лучше было бы привести его лично, чтобы снять все необходимые мерки. Важно было только уговорить его заранее, чтобы не напугать. Ханзо снова подумал о том, как тот себя чувствует. Главное, чтобы он не исчез или не решил, будто Ханзо его бросил. Он купил бумагу, перо с чернильницей, еще кое-что по мелочи. Теперь можно наладить контакт. Этот день был первым за годы, если не за всю его жизнь, когда Ханзо вообще покупал так много. Обычно он ни в чем не нуждался, живя уединенно и аскетически. Когда он вернулся, то обнаружил, что юноша с интересом осматривает его дом. Он вертел в руках вырезанную деревянную фигурку, которую Ханзо сделал давно. Ханзо отвел глаза, ибо гость опять ходил обнаженным. — Прикройся, — скомандовал он и протянул рубаху. — Негоже так ходить. Юноша повиновался, но во взгляде его отражалось недоумение. Ханзо задумался, откуда тот вообще взялся. Может, для него нагота вполне нормальна. Либо он все-таки имеет какой-то душевный недуг. Здесь нельзя угадать наверняка. Он спросил, умеет ли юноша читать. Но тот как будто совсем не понял смысл сказанного. Ханзо написал несколько слов, и гость провел пальцами по невысохшему чернильному следу. Не было похоже на то, что это его способ прочесть написанное. Ханзо вздохнул. Кажется, все-таки придется его учить. Либо юноша не из аристократической семьи, либо его образованием очень сильно пренебрегали. Последующие дни превратились в странную рутину. Ханзо ловил рыбу, шел на деревенский рынок распродать ее, тратил запасы масла и свечей, чтобы обучить юношу читать. Тот по-прежнему молчал, но с интересом наблюдал за язычками пламени, поэтому Ханзо, скрепя сердце, старался осветить хижину ярче, раз гость приходил от этого в такой восторг. Несмотря на изначальное предположение, что юноша являлся душевнобольным, Ханзо отметил, что учился он довольно-таки быстро. Запомнил алфавит за пару дней, научился за несколько дней складывать буквы в слова, а затем впервые написал свое имя — Куай Лян. В тот день Ханзо замер, перестав дышать на короткое мгновение. Теперь новый знакомый обрел имя. — Красиво, — выдохнул он и потянулся к волосам юноши, погладив его по голове. — Ты назван очень красиво. Порой Куай Лян сильно удивлял его. Однажды Ханзо проснулся посреди ночи от сильного запаха рыбы. Он нахмурился. Перед ним сидел юноша. С черных волос стекала вода. Он снова был полностью обнаженным. Но Ханзо заметил что-то странное. В руках его находилась рыба. Ханзо мгновенно приподнялся с лежанки. — Что это? — спросил он резко. Откуда в доме свежая рыба? Если гость поймал ее, то каким же таким образом, если Ханзо пришлось учить его самым простейшим бытовым вещам? Юноша просиял и протянул ему рыбу. Он выглядел слишком счастливым, поэтому Ханзо не осмелился отказаться. Ханзо поморщился, прикоснувшись к скользкой чешуе. Он не настолько любил свою работу, чтобы обрадоваться рыбе посреди глубокой ночи. Он встревоженно посмотрел на юношу. — Ты ходил на море? — кивок. — Ты поймал ее? — снова безмолвное утверждение. Ханзо бросил рыбу в ведро, решив оставить ее чистку на утро. Вымыл руки. Подошел к юноше, зажег свет. Он провел полотенцем по влажным черным прядям. — Что это ты устроил? — ласково поинтересовался он. — Зачем? Если бы Ханзо разбудили посреди ночи, особенно ради такой ерунды, как сырая рыба, он бы обругал разбудившего последними словами, не стесняясь в выражениях, и вообще бы не испытал угрызений совести, однако на юношу это правило, видимо, не распространялось. Ханзо отставил полотенце в сторону. Но желание прикасаться никуда не ушло. В ладонях покалывало от напряжения. Слишком уж соблазнительно выглядел его гость. Он сглотнул и отвел взгляд в сторону. — Объяснись, — выдохнул он тихо. Ханзо следил за чужими пальцами, медленно вычерчивающими линии в воздухе. За пару месяцев совместной жизни они установили определённые правила общения. Я… хотел… позаботиться… — Позаботиться? — Ханзо нахмурился. Ты… приносишь… рыбу… Я… принес… рыбу… тебе… Я… хороший… охотник… Я… не бесполезен… Сердце Ханзо сжалось от странной боли. Он яростно помотал головой в отрицании. — Ты не бесполезен! С чего ты это взял? Кто тебе вообще это сказал? Его изумляла логика юноши. Он же просто хотел помочь, не требуя ничего взамен! Куай Лян качнул головой, но на вопрос так и не ответил. — Ты не бесполезен, — повторил Ханзо. — Ты помогаешь мне во всем. Не волнуйся. Ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. Я… рад, что ты живешь у меня. Юноша улыбнулся. В глазах его отражались неверие и счастье одновременно. А затем он прижался к Ханзо, обвив руками его шею. Ханзо замер. Его собственные руки висели по швам. Он стиснул зубы. Он бы не смог оттолкнуть ни при каких обстоятельствах, вот только понимал ли вообще юноша, что так вести себя не стоит? Ханзо же не железный! Куай Лян потерся щекой о его плечо, затем носом о шею. Ханзо чувствовал, как сердце его колотится в горле. Его гость выражает привязанность и благодарность. Это не… приглашение. Он аккуратно сомкнул руки за спиной юноши. Кожа его казалась прохладной. Ханзо вздрогнул при мысли, что юноша мог бы утонуть ночью, пока сам он крепко спал. — Не делай так больше, — прошептал он ему на ухо. — Море опасно. Я не хочу, чтобы ты утонул. Юноша посмотрел на него. Во взгляде его впервые за все время отразилась отчетливая насмешка. Он беззвучно фыркнул, словно слова об утоплении показались ему нелепыми. — Я серьёзно, — Ханзо нахмурился. — Ты можешь считать, что контролируешь ситуацию, но море забирает даже опытных пловцов и моряков. Никогда не угадаешь наверняка, смилостивится ли оно над тобой или нет. Юноша просто обнял его крепче, будто бы утешая. Ханзо не понимал, что и думать. Это были не единственные эпизоды, в которых юноша вел себя странно. Изначально он не умел ни мыть полы, ни чистить посуду. Когда Ханзо вручил ему швабру, тот смотрел на нее так, словно ожидал, что она взорвется. Лишь после того, как Ханзо показал ему, что делать, он принялся за уборку. Ханзо не настаивал, чтобы юноша готовил, опасаясь, что он обожжется, но с остальными поручениями его гость справлялся прекрасно. Важно было только показать один раз, как он тут же учился. Память у него была феноменальной. Ханзо старался не думать о том, что если бы он показал ему, как целоваться, то юноша бы прекрасно справился и здесь. Дурацкие фантазии ему совсем ни к чему. Он чувствовал стыд и неловкость за то, что это вообще взбрело ему в голову. Попытки разузнать о прошлом гостя не дали результата. Юноша указывал рукой на море, когда Ханзо спрашивал, откуда тот явился, но за морем его родиной могло оказаться что угодно — от соседних островов до дальнего континента. Встречи с невестами тоже не задались по причине нового знакомого. Ханзо сообщил им, что живет с немым кузеном, и попросил их быть снисходительнее. Но в итоге юноша отвлекал его по пустякам пуще прежнего в эти дни. То какую-то раковину покажет, то дернет за рукав, то просто глядит на него неотрывно на протяжении всех смотрин. Ханзо приходилось оправдываться, что такова особенность характера его двоюродного брата, но девушки смотрели странно. Ханзо прекратил вообще все встречи, когда юноша просто уселся к нему на колени под ошарашенным взглядом потенциальной невесты. Ханзо криво улыбнулся, сказав, что брат ведет себя как ребенок, но быть грубым с Куай Ляном он никогда не умел. Все выговоры тот слушал с легкой улыбкой, словно понимал, что Ханзо никогда на него не сердится. Он следовал букве запрета, но не духу. Не приносить раковины — да, не ходить голым перед посторонними — да, но насчет того, что нельзя садиться на колени, когда ему захотелось, Ханзо ничего не говорил. — Справедливо, — Ханзо потер лоб с усталым выражением лица. — Наверное, такими темпами я никогда не женюсь. Куай Лян, живущий с ним, ощущался чем-то правильным. Ханзо не хотел даже думать о том, что однажды юноша может покинуть его. Он наблюдал с умилением, как в один из дней его гость уставился огромными глазами на паука. Ханзо уже хотел было улыбнуться и объяснить, что тот не опасен и всегда жил в этом углу, как юноша резко схватил его за запястье и оттеснил в сторону. Дыхание перехватило от столь железной хватки, ибо Ханзо ее совсем не ожидал. Он и предположить не мог, что Куай Лян такой сильный. Хотя это казалось естественным. Ханзо и сам не был хлипким, напротив, он часто мог защищать тех, к кому приставали пьяные, кулаками, не боялся ввязываться в драки, чтобы охладить чужой пыл, однако сейчас ему показалось, что если юноша захочет, он с легкостью переломает ему кости. На сердце его стало тревожно. Но только на миг. Поскольку увидев, как его гость грозит пауку кулаком, Ханзо не смог сдержать смеха. Он расхохотался искренне, до слез, и схватился за ладонь юноши. — Стой, стой, — он отчаянно пытался говорить внятно перед приступами смеха, мучившими его. Живот его заболел от мышечных усилий. — Это всего лишь паук. Он никого не трогает, не ядовитый. Ну, разве что мухи могут пострадать, но не думаю, что меня это как-то печалит. Все в порядке, — голос Ханзо смягчился. Куай Лян повернулся к нему. Выражение лица его было изумленным и зачарованным. Ханзо перестал смеяться, когда юноша коснулся его щеки, затем губ. Пальцы его оставались прохладными, несмотря на летнюю жару. Это было по-своему приятно. — Что случилось? — тихо пробормотал Ханзо. Куай Лян не ответил. Только улыбнулся ярко и поцеловал Ханзо в лоб. Затем, как ни в чем не бывало, отошел, но не забыл бросить взгляд, полный подозрения, в сторону паука. Ханзо коснулся рукой разгоряченного лба, не совсем понимая, действительно ли это произошло. Ощущение чужих губ жгло. Он хотел почувствовать их на своих устах. Отчаянно хотел. Ханзо выводил юношу на рынок, и тот с интересом наблюдал за товарами, за шумом людей, за переговорами. Когда портниха снимала мерки, Ханзо старался не сжимать кулаки. Слишком уж он привык быть единственным, кто прикасался к юноше. Хотя сам Куай Лян не боялся, но и не льнул к чужому человеку. Просто следил за действиями женщины с искренним любопытством. — Какой у тебя милый брат, Ханзо, — портниха улыбнулась. — Жаль только, что боги не наделили его голосом. Но зато у него есть тот, кто о нем позаботится. — Благодарю, — Ханзо уважительно поклонился и отсчитал нужные монеты. С каждым днем Ханзо осознавал что-то новое о Куай Ляне. Тот совсем не знал, что такое деньги, и Ханзо пришлось это подробно объяснять. Платить деньги — очень удобно, написал Куай Лян. Хорошо, когда за добычу не нужно драться — можно просто договориться и отдать немного монет. Ханзо изумленно поднял бровь. Откуда свалился этот юноша, если не понимал до встречи с ним концепцию денег, экономического обмена? Быть может, он дикарь с неизведанных земель? — А часто у вас дрались за добычу? — спросил он. Куай Лян кивнул. — И ты… ты страдал? Юноша пожал плечами. Меня защищал брат, начертил он на песке. Это было первым, что Ханзо непосредственно услышал о его прошлой жизни. — И… где он сейчас? — отчего-то Ханзо опасался узнать ответ. Он… в племени, рука Куай Ляна выводила буквы крайне медленно, словно он колебался. Я… был бесполезен… Мои сородичи… отреклись… выгнали… Он согласился с решением вожака… Он не мог возразить ему, потому что мы должны были делать все, что прикажет вожак… Ханзо замер. Затем твердо положил руку юноше на плечо, взглянул в глаза. — Со мной тебе не нужно делать ничего, что ты не хочешь. Обещаю. Просто будь рядом. Юноша улыбнулся, словно услышал то, что хотел. А затем снова обнял его, обвивая руками спину. После этого разговора Ханзо заметил, что Куай Лян стал еще более безмятежным. Однажды он проснулся от того, что Куай Лян перелег к нему на пол и обнял его. Ханзо резко открыл глаза. — Разве ты не должен спать на кровати? — спросил он хрипло. Юноша вопросительно наклонил голову. Выражение лица у него было таким, словно он просил Ханзо о куске рыбы. К слову, Ханзо пришлось отучать своего соседа от того, чтобы тот ел рыбу сырой. Когда он в первый раз увидел это, он немного ошалел. Но благо, что юноша однажды написал, что рыба в похлебке или в жареном виде все же вкуснее. Чужие пальцы легли ему на губы. Ханзо осекся. Как сквозь сон, он протянул руку к юноше. — Хорошо, — пробормотал он. Дыхание его участилось. — Ты можешь спать со мной. Куай Лян крепче стиснул его в объятиях. Ханзо лежал, не шевелясь. Может, ему поинтересоваться у соседа о концепции романтических ухаживаний, принятых в его племени? Может, хватит этих сладких мук? И если в первую ночь Ханзо думал, что совместный сон был случайным капризом юноши, то на следующую ночь все повторилось. А затем снова и снова. Ханзо не признавался себе в том, что теперь с нетерпением ждал ночи. Юноша ложился к нему не сразу, в основном посреди ночи. Он клал ладони на спину, руки проводили по лицу, по волосам, по шее. Он втискивал колено между ног Ханзо, будто хотел максимального контакта между ними. Ханзо больше не мог спать спокойно. Если юноша снился ему и раньше, то сейчас сны окончательно заполнились им. Ханзо словно чувствовал вкус его кожи, соленой, как морская вода. Во сне он переворачивал юношу на спину, прижимал его запястья к полу и целовал долго, наслаждаясь вкусом его губ. Однако наяву он старался успокоить свой пульс, не думать ничего лишнего. Это не провокация. Просто форма близости. Он должен уважать это. Ханзо не знал, почему еще держится. Но желание не испортить отношения с Куай Ляном, не напугать его было сильнее. Куай Лян начал активно помогать ему с сетями. Порой сам уходил к морю, писал мелом на дощечке, чтобы Ханзо отдохнул сегодня. Ханзо трогало это выражение заботы. Однажды юноша принес ему странный фрукт — непохожий ни на что из того, что Ханзо видел раньше. Ни манго, ни драконий фрукт, ни персик. Это был яркий плод: разноцветные чешуйки на кожуре сверкали дивным оттенками — розовыми, фиолетовыми и голубыми. — Это можно есть? — Ханзо застыл от удивления. Он никогда не видел подобной красоты. С волос Куай Ляна стекала вода. Он, видимо, искупался в море по пути. — Где ты это взял? Куай Лян не ответил. Он подошел к Ханзо и разломил плод. Пальцы его оказались в золотистом соке — внутренней мякоти. Он достал нож и разрезал фрукт на кусочки. Ханзо потянулся попробовать, но юноша перехватил его руку и покачал головой. Удивление стало привычной эмоцией в отношениях с ним, но теперь Ханзо захотелось понять, что же юноша предпримет дальше. Он повиновался его команде, отчего-то закрыв глаза. А затем распахнул взор от изумления, когда его губ коснулась сладость. Куай Лян решил покормить его? Собственными руками? Изначально Ханзо думал возразить. Он взрослый человек! Он… был бы не против сделать наоборот. Щеки его заалели. Куай Лян, однако, улыбнулся с мягкой настойчивостью. И Ханзо принял подношение. Позволил длинным изящным пальцам подносить ему один кусочек за другим. Позволил прикасаться к себе с блаженной улыбкой. Юноша смотрел с удовлетворением, словно был рад. Ханзо не понимал, что с ним происходит. Последние несколько месяцев он был сам не свой. Но это не пугало его. Будто наконец он обрел то, что так долго искал. И все же в последнее время он старался немного отстраниться от всепоглощающей связи с юношей, потому что боялся оступиться. Он поговорил со жрецом, и тот благословил его. Он принял предложение других рыбаков пропустить в кабаке стаканчик чего-нибудь горячительного. Он предупредил юношу о том, что задержится сегодня, чтобы тот не волновался, и двинулся к месту встречи. На какой-то момент выпивка взбодрила кровь. Ханзо смеялся, слушая рассказы об отце и рыбацких казусах: то сеть в воду свалится, и вся рыба улепетывает; то внезапно королевские стражники решат проверить у рыбаков документы — и приходится таскать на рыбалку деревянный жетон с собственным именем и профессией, нацарапанным и врученным деревенским старостой в момент шестнадцатилетия. — Мне как-то дочка говорит: «Пап, а кому ты будешь жетон показывать, неужто рыбам?» — рассмеялся Ичиро, мужчина лет сорока. — Ах, если бы, если бы рыбам. Ханзо улыбнулся. Он никогда не носил жетон с собой, но местные стражники знали его и уважали, поскольку однажды он помог им поймать грабителя. — Да стражники-то ладно, — махнул рукой Такеши. — Страшнее другое. Когда море расступается, и дитя бездны выходит на берег. Мне мой дед рассказывал, как однажды видел самую настоящую сирену. Она была прекрасна. Босоногая, хрупкая, смотрит большими глазами. Ну точь-в-точь девчонка твоей мечты, беззащитная, нежная, болезненно красивая. Она заговорила, а мой дед как упал на колени. Поклялся ей в верности. Говорит, если бы она сказала — «вырви сердце из собственной груди» или «убей лучшего друга», он бы просто попросил ее подождать немного и пошел бы исполнять. У меня мурашки по коже от такой жути. — Да брешет твой дед, — хмыкнул Ичиро. — Как же он тогда столько лет прожил, внуков вот народил, с твоей бабулей прожил душа в душу до самой смерти. — А его любовь и спасла, — Такеши усмехнулся. — Ну и случайность. Сирена потянулась поцеловать его, а перед глазами жена — родная, теплая, не то что эта океанская ледышка. Он и отпрянул, и как помчался со всех ног прочь от берега! Заткнул уши, ибо только так — не слыша их чарующую песнь — можно избавиться от наваждения. Если они беззвучны для ушей, то они безвредны. По крайней мере, так гласят легенды. Но никто не знает наверняка. Ханзо подпер подбородок руками. От выпивки клонило в сон. Чужие небылицы и россказни явно не то, что ему хотелось бы слушать. Сейчас он стремился как можно скорее вернуться домой. Время тянулось медленно. Но наконец компания разошлась. Ханзо побрел по пустынному берегу. Луна светила низко над горизонтом, ее свет окрашивал песок в серебристо-серый. Волны плескались тихо. Ханзо думал о том, что же делал юноша во время его отсутствия. Скучал он по нему или нет? Ханзо замер, когда заметил знакомый силуэт. Сердце его забилось чаще. Куай Лян! На берегу моря! Ветер развевал его короткие черные волосы. Ханзо сжал кулаки, когда понял, что юноша не один. Кто-то еще стоял напротив него. Молодой мужчина, возможно, ровесник самого Ханзо. Он побежал к ним, молча, хотя и желал окликнуть. Сильное напряжение сковало его мышцы. Кто этот человек? Куай Лян встречается с ним тайно? Ноги увязали в песке, воздух показался ему плотным и густым. Запах соли въелся под кожу. Мужчина схватил Куай Ляна за запястье. Лунный свет полной луны осветил контуры его тела — слишком идеальные, будто высеченные из мрамора. Длинные черные волосы, аристократические черты лица. Взгляд был суров, но горел огнем. Мужчина оказался обнажен, и это разозлило Ханзо еще больше. Неужели у Куай Ляна есть тайная любовная связь? Как мог Ханзо этого не заметить? Горячий гнев поднялся в нем. Ханзо был влюблен, сходил по нему с ума, а тот и не испытывал ничего, кроме благодарности за кров? Использовал его? Он сжал кулаки и выкрикнул его имя. Куай Лян обернулся. Впервые в жизни Ханзо увидел его испуганным. Большие синие глаза распахнулись в ужасе. Он отчаянно покачал головой, словно умоляя не приближаться. Но Ханзо было плевать. — Эй ты, — закричал он мужчине. — А ну отойди от моего кузена! Не смей прикасаться к нему, иначе я так тебя отлуплю, что мало не покажется! Мужчина обернулся медленно, не торопясь. Черты его красивого лица исказило презрение. — На колени, червь. Не смей лгать о кровном родстве с моим братом. Ханзо задрожал. Ноги подкосились. Будто беззвучный гром грянул — голос давил на него каменной плитой, впивался в стенки черепа. Ханзо схватился за грудь, испытывая страх и горе от того, что разозлил этого человека. Куай Лян физически удержал мужчину, схватив за локоть, но тот вырвал руку. Он зашагал к Ханзо неторопливо, величественно. Распущенные черные волосы развевались на ветру. Он приподнял подбородок Ханзо, осматривая с брезгливым прищуром, а затем отпустил, отряхнул ладонь, словно коснувшись грязи, и отошел в сторону. — Ты живешь с ним? — его голос был прекрасен, но презрение, сочившееся из него, заставило Ханзо безмолвно заплакать от унижения. Он не знал, чем заслужить одобрение этого мужчины. Куай Лян кивнул. Его взгляд был наполнен мольбой. — Отпусти его, — беззвучно шевелились его губы. — Пожалуйста. Мужчина покачал головой. — Ты притворяешься перед ним обычным человеком. Скормил ему плод Жизни, который украл из наших садов. Ради кого — этого жалкого человечишки? Куай Лян шагнул ближе, но мужчина остановил его одним лишь взглядом. — Ответь мне, брат, что ты нашел в этом рыбаке? Люди не умеют ценить преданность. Они убивают нас за наш голос, потому что боятся тех, кто выше их. Ты думаешь, я не знаю, что у них в голове? — Голос его зазвучал тише, опаснее. — Ответь мне, червь, ты желал моего брата? Ханзо зачарованно посмотрел на мужчину. Он не хотел подвести господина, осквернить свои уста ложью. — Да, — прошептал он. — Я хотел его. — Они вожделеют нас, а затем ненавидят за это вожделение. Ты обязан вернуться, Тундра. Теперь я вожак, и мое слово — закон. Ты должен жить со своим народом. Тебе было некуда идти, я понимаю. На мелководье и планктон хорош, чтобы не умереть с голоду. Он кормил тебя и заботился о тебе. Но Сектор мертв. Отныне я властвую над племенем. Никто не посмеет перечить мне. Куай Лян помотал головой. — Твоя сентиментальная привязанность нелепа и бессмысленна. Он первый же от тебя отшатнется, когда узнает правду. Как ты не понимаешь! — в голосе брата прорезалось отчаяние. — Ты не можешь избрать себе в пару человека. Это извращение! Это против нашей природы! Если бы ты приказал ему утопиться позже, я бы еще понял. Если ты благодарен, то достаточно просто не убивать, это уже милость для таких, как они. А ты даровал ему лишние годы жизни, которых он не заслужил. Теперь он проживет сотни лет, как мы с тобой. И это твоя вина, брат. Плод Жизни — отрава для людей, если только он не преподнесен человеку как дар, добровольно, кем-то из морского народа. Он никогда не должен был вкусить его. Ты слишком мягкосердечен, Тундра. За это тебя и изгнали. Когда ты отказался петь, хотя морскому колдуну требовались ресурсы того корабля. Это было твоей инициацией, а ты ее провалил. Вспомни это и не повторяй ошибок прошлого. Ханзо испытывал отчаяние. В глубине души ему было больно видеть агонию в глазах возлюбленного. Он попытался пошевелиться, в надежде, что господин ему позволит. — Твоя любовь построена на песке — ее снесет ветер, — мужчина усмехнулся. — Подойди сюда, Ханзо, — имя было произнесено с насмешкой, но сердце Ханзо затрепетало. — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Хочешь моей любви? Ладони Ханзо дрожали. Он закрыл глаза. Все в нем взывало к тому, чтобы господин прикоснулся, одарил своей милостью. Он встал, но остался стоять на месте. — Ты никогда не использовал свою власть над ним, Тундра, но на самом деле его вожделение имеет один и тот же источник, — мужчина сам подошел к нему вплотную. Ханзо мог почти ощутить его запах. Его пальцы прикоснулись к щеке Ханзо. — Он не хотел тебя как личность, брат. Только как сирену. А ты даже сейчас боишься заговорить при нем. Напрасно. Он всего лишь пустая оболочка, которая выполнит любой наш приказ. Если я скажу, что ты, Ханзо, будешь моим на вечность, ты убьешь моего брата? Согласишься ли? Холодная улыбка тронула губы мужчины. Он казался солнцем, спустившимся с небес. — Скажи это. Вслух. От всего сердца. Скажи, что ты убьешь моего брата, просто потому что я так хочу. Потому что ты хочешь не Куай Ляна. Ты реагируешь на него, как улитка, — ползешь беспомощно, стоит лишь вытащить ее из раковины. Потому что вся ваша хваленая человеческая воля — ничто. Ее так же легко разрушить. Возможно, раздавить и вас в процессе вместе с ней. Но сейчас мне нужно от тебя подтверждение, что ты совершишь все возможное, чтобы порадовать меня. Ханзо молчал. Он хотел целовать руки господину, склонить голову у его ног, пообещать, что сделает ради него все, лишь бы тот не сердился. Но убить его милого Куай Ляна? Зачем? Сердце его пронзило острой болью при одной только мысли причинить ему вред. Два противоречащих импульса столкнулись в голове, раскалывая его на части. Чужой голос вызывал у него невыносимое желание. Он не понимал себя. Его тяга была столь мучительна, что казалось, если незнакомец поцелует его или возьмет на глазах у Куай Ляна, Ханзо будет только испытывать облегчение. — Иди ко мне. Возьми то, что ты так хочешь, — прошептал мужчина. — Поцелуй меня. Забудь обо всем. Ты узнаешь, что такое настоящее блаженство — в моих объятиях. Не сдерживайся. Покажи все, на что способен. Ханзо чувствовал, как пульс глухо стучал в ушах. В горле стало сухо. Он лихорадочно хватал ртом воздух. Губы горели от желания поцеловать. Броситься на колени перед ним снова и снова. Бесконечно просить прощения за то, что своей мелкой любовью вклинился между священными узами двух братьев. — Н-нет, — он сам не понимал, почему еще сдерживается. Слова отказа резали горло. — Пожалуйста… — он протянул ладонь к руке мужчины. Каждое прикосновение заставляло его дрожать. Дыхание сбилось. Он медленно отвел чужие пальцы от своего лица. Каждое движение казалось противоестественным. Словно он добровольно лишал себя бесконечного наслаждения. — Не надо, — пробормотал Ханзо и выпустил руку незнакомца. Его собственная бессильно упала. Он сделал шаг назад. Затем еще один. Все его существо отчаянно вопило: сократи расстояние, слейся с мужчиной. Казалось, он умрет, если не осуществит свое желание прямо сейчас. Он готов был откусить себе язык за собственные слова. Он будто продирался сквозь толщу плотной воды. Прикоснуться. Как он мечтал об этом все время, как жаждал все эти полгода. Прикоснуться — к Куай Ляну. Взгляд знакомых голубых глаз мелькнул в памяти подобно вспышке молнии. Сердце сжалось от боли: Куай Лян плакал в ту первую ночь, когда Ханзо привел его к себе в дом. Огни в хижине. Понимание, что его ждут дома, столь драгоценное. После смерти отца окна его дома всегда были такими темными и пустыми. Отец всегда его ждал. Готовил свою коронную похлебку. Длинные седые волосы, прищур его добрых карих глаз, когда он звал Ханзо ужинать. Он умер, а Ханзо остался. Ханзо так долго был один. Юноша, сидящий у него на коленях. Смотрящий прямо в душу. Старательно записывающий буквы. Любопытный и ласковый. Обнимающий по ночам. Заботящийся о нем. Грудь его сдавило тисками. Слезы на щеках были подобны лаве. Когда он обнимал его, он чувствовал обретенный заново дом. Когда клялся беречь его — знал, что исполнит клятву, и ничто на свете не остановит его. Даже в самую черную ночь он вернется к нему. Он взглянул на мужчину прямо и увидел равнодушные темные глаза. Красоту, не оставляющую трепета в сердце. Он оттолкнул его с силой — и сам не понял, как мог испытывать такое сумасшедшее желание всего миг назад. Это был просто незнакомец, не вызывающий ничего, кроме ярости. — Ты… я убью тебя! — прорычал Ханзо. — Ты не отнимешь его у меня! Я ненавижу тебя! Убирайся! Убирайся отсюда! В свое море! Он прыгнул на него с кулаками, готовый драться насмерть за недавнее унижение, отбивать свое право на любимого человека. А затем мощный удар в челюсть свалил его с ног. Кровь потекла из разбитого носа. В голове зазвенело. Он оперся локтями на песок, стремясь подняться и продолжить бой. — Ты… осмелился поднять на меня руку… — взор брата Куай Ляна полыхал яростью. Очи засветились ярким синим огнем. В глазах Ханзо потемнело, будто он ослеп, и последним, что он увидел, оказалось бушующее море. Черная бесконечность расступилась над ним, чтобы забрать с собой. — Жалкий червь. Ты умрешь за свою дерзость. Твое время вышло. Возвращайся в бездну, она ждет тебя. Дыши водой и тьмой. Свет и воздух теперь яд для тебя. Его голос был подобен колоколу, звуковые волны ударили по его ушам. Ханзо схватился за голову и закричал от невыносимой боли. Казалось, он захлебнется кровью прямо сейчас. Агония была смертельной. Он не понимал, как ее вытерпеть. Он звал Куай Ляна сквозь рыдания, но ничего не слышал. Только боль, только темноту, только море. Казалось, его сердце остановится от шока. А затем другой голос вторгся в сознание. Незнакомый — но такой родной. Слезы восторга потекли по щекам. Ханзо словно услышал пение ангела. Песня исцеляла пустоту в его душе. Ему хотелось обнять ангела, хотелось жить. Он стоял на коленях и блаженно улыбался. Он ничего не видел — только слышал песню, только видел бесконечный свет. Он никогда не слышал такой красивой мелодии. Когда самое священное прорывается из глубин души. Если бы голос приказал ему умереть за него, он бы послушался без малейших сожалений. Потому что знал сердцем: поет Куай Лян, его милый немой юноша. Кто же еще. Это длилось вечность. Он видел звезды внутренним взором, тонул в космосе, в беспредельности. Но это прекратилось. Подобно вырыванию из материнской утробы — насильственно, грубо, резко. Ханзо дернулся. Вернулись другие звуки — плеск волн, звон в ушах, биение крови в висках. Свет ударил по глазам. Наступал рассвет. Он не знал, сколько пел Куай Лян, но теперь понимал: прошло не менее нескольких часов. — Хорошо, — брат Куай Ляна казался каменным. — Хорошо. Я все понял. Это твоя добыча. Ты можешь делать с ним все, что угодно — даже жить вместе и лелеять как драгоценный цветок. Хорошо. Прощай, Куай Лян. Ты сделал свой выбор. Но выберет ли тебя после всего произошедшего человек? Я бы поставил на то, что нет. Страх плохо сочетается с преданностью. Прощай. Я буду помнить о тебе. — Я тоже буду помнить о тебе, Би-Хан, — дивный голос заставил сердце Ханзо дрогнуть. Мужчина зашагал прямо в море. Волны поднялись, расступились перед ним, а затем сомкнулись над его головой. В мгновение ока не осталось и свидетельства того, что в море кто-то был. Ханзо ощупал нос — и с удивлением осознал, что лицо его невредимо. Песня может исцелять, начертил Куай Лян слова на песке. Не только губить. Ханзо отвернулся. Юноша оказался не человеком. Тем, кто мог заставить его встать на колени по собственной воле. Сделать все что угодно ради него. Сирены действительно существовали, а он и вообразить не мог, что сегодня повторит сцену из пьяной байки Такеши. Куай Лян протянул ему руку. Но Ханзо не принял. Страшная мысль пришла ему в голову. Что, если вся его влюбленность, его безумное желание — лишь наваждение, вызванное природой Куай Ляна? — Значит, все это время ты мог говорить, — пробормотал Ханзо. — А я ведь учил тебя читать. О чем еще ты умалчивал, Куай Лян? Юноша опустил голову. Ханзо ненавидел то, как сильно желал, чтобы он сказал что-то снова — вслух. Несмотря на сомнения, его желание обладать этим не-человеком не только не испарилось, но и возросло еще больше. — Если ты можешь говорить, общайся со мной голосом, — потребовал он. Юноша упрямо покачал головой. Ханзо захотелось цепко схватить его за руку, потащить за собой, показать, кто здесь на самом деле контролирует ситуацию. Ему было сложно дышать от смеси гнева, унижения и желания. — Пойдем отсюда, — скомандовал он. Куай Лян повиновался. Кровь жгло от осознания того, что он, никогда не стоявший на коленях, хотел умолять ту морскую тварь прикоснуться к нему. Того, кто назвал его червем. Жгучая ненависть выжигала душу. Он не знал, сможет ли когда-нибудь забыть эту ночь. Он постоянно оборачивался, проверяя, идет ли за ним юноша. Будь он Орфеем из легенд, он бы проиграл в мгновение ока. Впрочем, Орфей оглянулся из любви и беспокойства, а Ханзо — из одного лишь недоверия. Алкоголь выветрился из его крови, однако Ханзо впервые в жизни тянуло напиться. Он не знал, как принять тот факт, что любовь всей его жизни оказалась сиреной, а значит, и его чувства могли быть пустыми. Он не мог доверять тому, кто губил корабли в легендах. Но Куай Лян ведь и не губил. — Ты должен объяснить мне все, — заявил он. Он отчаянно презирал себя за то, как сильно хотел, чтобы Куай Лян никогда не смел уйти от него. Юноша кивнул. И принялся писать. Ханзо читал молча, отмечая про себя полученные факты. Меня изгнали, когда мне исполнилось семнадцать циклов. Два года я скитался в море, выживая самостоятельно. Но мне было так одиноко. Ни одна стая сирен не примет изгнанника. Я решил заговорить с человеком. Ханзо помнил тот день, когда Куай Лян появился перед ним, подобный видению. Помнил собственную слабость, заставившую вести себя глупо. И все же он хотел вернуть то время, когда еще не знал правды. Когда думал, что его гость просто странный и милый парень, а не опасный морской хищник. Воспоминание о брате Куай Ляна снова заставило кровь вскипеть. Ханзо никогда не был злобным человеком, но впервые в жизни понимал, что готов убить это существо, если только оказался бы на это способен. Ты был очень добр ко мне. Теперь я это понимаю. Меня всегда называли слишком доверчивым. Я мог бы уйти с кем угодно. Но судьба послала мне тебя. Сердце Ханзо замерло. Он вспомнил полное незнание Куай Ляна людского мира, элементарных вещей. Горло его сдавило. Если бы он попался работорговцу. Если бы встретился не слишком умудренному совестью человеку. Кто бы эксплуатировал его. Вспомнил свои собственные мысли: если Куай Лян так податлив, так легко учится, то и другому он вполне мог бы научиться. От этого стало тошно вдвойне. Я полюбил тебя. Мне хотелось всегда быть рядом с тобой. Ты никогда не прогонял меня. Обнимать тебя было так здорово. Я так хотел, чтобы ты всегда был бы моим. Ханзо мечтал об этих словах. Отчаянно мечтал, хоть и не признавался в этом даже самому себе — слишком уж сокровенным было желание. Однако сейчас в них трудно было поверить. Сирена могла соблазнять его тем, чего он хочет. Воздействовать на волю. Ханзо до сих пор хотел услышать его песню — даже осознавая цену. Он знал, что не забудет ее никогда. Он никогда не обретет покоя, даже если изгонит Куай Ляна. Всю дорогу мысли метались — от варианта уйти и забыть все как страшный сон до того, чтобы вцепиться и не отпускать, заставить его остаться. Но если Куай Лян обманывал его, то отчего же дал тот фрукт, рискнул своей жизнью, чтобы украсть его? Здесь Ханзо знал, что это правда, ибо сказал ее враг, обвиняя брата. Сейчас он соединял в голове разрозненные точки. Насмешку Куай Ляна на его беспокойство о том, что тот может утонуть. Первичную привычку есть рыбу сырой. Настойчивое желание быть полезным. Нечеловеческую силу. А также полную тишину. Он не шипел от боли, не мычал, как мычат немые, его язык был на месте. И все же он сохранял неестественное самообладание, не издавая ни звука. Его слова о том, что он пришел с самого моря. Это было не «издалека, из других земель». Это оказалось буквальной правдой. А после того, как Куай Лян дал ему тот плод, Ханзо стал замечать, что почти и не устает, мышцы не болят после тяжелой физической работы, он всегда чувствует себя выспавшимся. Но тогда он не придал этому значения. Люди другие. У сирен жесткая иерархия. Мой брат любил меня, но слово вожака — закон, который нельзя нарушить. А изгнание из стаи хуже, чем смерть. Если заговоришь с изгоем, сам станешь изгоем. Ты вел себя иначе. Не наказывал меня за то, что я тебе не подчинялся. Позволял мне быть близко к тебе — как я и хотел. Спрашивал о моих желаниях. Когда я в первый раз не справился с уборкой, я ожидал, что ты ударишь меня. Но ты просто улыбнулся и сделал все сам, тем самым показав, как надо. Ты никогда не сердился на меня. Это было так удивительно. Ханзо сжал кулаки. Как можно ударить Куай Ляна? Это казалось ему кощунством! Возмущение заполонило душу. Он знал, что сирены опасны, но сейчас ему хотелось подраться со всеми, кто обидел его не-человека. Лишь бы не испытывать боль от того, что защитить сирену человек не способен. Он не знал, что помогло ему освободиться от влияния брата Куай Ляна. Я никогда не хотел причинять тебе вред. Я молчал намеренно, понимая, что мой голос воздействует на людей как гипноз. Я помню, как ты рассказывал об этом. Я хотел, чтобы мы просто были вместе. Прости меня за то, что ты пострадал. За то, что медлил до последнего, потому что боялся. Заговорив снова, я прошел точку невозврата. Ты больше не сможешь воспринимать меня как прежде. Я все понимаю. Сегодня я увидел всю глубину моего падения. Ханзо все же схватил его за руку. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебе доверять. Не уверен, что люблю тебя, а не тянусь к твоему очаровывающему влиянию. И не знаю, игрушка ли я для тебя или действительно любимый человек. У меня нет власти над тобой. Но сейчас… сейчас я просто хочу спать. На свежую голову думается лучше. Давай решим все завтра. В глазах Куай Ляна отражались боль и желание возразить. Ханзо на мгновение почувствовал удовлетворение, посчитав это доказательством небезразличия, но тут же сердито отбросил это чувство в сторону. Хорошо, начертил Куай Лян воздухе. Прости. Он помедлил, будто собирался сказать что-то еще, но затем просто поцеловал Ханзо в лоб и двинулся к койке. Ханзо захотелось остановить его, поцеловать самому — на этот раз так, как он давно хотел, зная, что чувства его взаимны. Но вместо этого он улегся на лежанку и отвернулся от юноши. Усталость казалась всепоглощающей, сон забрал его в свои объятия. Ханзо очнулся ближе к полудню. Он с тревогой оглядел койку Куай Ляна — та оказалась пуста. Чувство неправильности затопило его душу. Он обошел хижину, но никого не обнаружил. Не было ни записки, ни знака, ни предупреждения. Может, он решил отправиться искупаться или наловить рыбы? Спасительная мысль заставила его броситься к берегу. Но море было пустынно. Лишь чайки кричали в поднебесье. Небо заволокло серыми облаками. Стояла пасмурная погода. Тревога Ханзо нарастала, когда он вспоминал печальные глаза Куай Ляна. Его поцелуй в лоб. Его слова. Неужели то было прощанием? Ханзо стиснул ладони в кулаки — ногти впились в кожу, оставляя следы. Как он мог? Ханзо ведь даже не решил ничего, а Куай Лян уже ушел! Он решил не делать преждевременных выводов. Пошел в деревню, расспрашивая всех о кузене. Но никто не видел его. Ни его неудавшиеся невесты, ни жрец, ни портниха, ни рыбаки. Ханзо не знал, что и думать. Вернулся он ближе к ночи — обессиленный и потерянный. Он так надеялся обнаружить юношу в хижине, что царящая тишина наполнила его душу отчаянием. Сердце болело от пустоты, от отсутствия. Как он мог уйти? Ханзо ведь не выгонял его! Не говорил ничего, что можно было бы понять иначе. Он сказал о сомнениях, но ничего — о полном отказе от их связи. Так почему же он даже не попрощался? Он заметил наряд, который портниха сшила для Куай Ляна. Юноша гордился синей рубахой, чистил одежду, носил аккуратно. Сейчас она лежала сложенной стопкой. Ханзо схватил ткань и прижал к груди. Горячие слезы закапали вниз. Он сидел так, не замечая времени. Но понимая, что его возлюбленный ушел. Просто ушел. И возможно — навсегда. Его спасло от магии сирены одиночество. Одиночество, заполненное любовью. Куай Лян стал тем, кто спас его. И теперь Ханзо снова остался один — с еще более глубокой раной. Последующие дни он отчаянно звал Куай Ляна. Приходил на берег и долго вглядывался в бесконечную линию горизонта. Море окрашивалось в багровые, золотые, черные, синие и серые тона. Оно никогда не оставалось одинаковым. Изменчивость волн, никогда не повторявших друг друга, резко контрастировала с однообразием его дней. Ханзо ловил рыбу, продавал ее, покупал все больше свечей и зажигал их до последнего, надеясь, что Куай Лян вернётся, увидев свет в его окне. Он отчаянно расспрашивал всех, не переставая, где его человек. Но жители молчали — они ничего не знали. Ханзо писал послания на песке, но буквы всегда стирал ветер. Ханзо плакал по ночам, но по утрам неизменно просыпался один. Никто не обнимал его, не ждал, когда он приходил домой, не грозил кулаком паукам в углу. Он никогда не слышал, как Куай Лян смеется. Никогда не слышал своего имени — только из уст его брата. Но то наваждение не вызывало эмоций. Ханзо с изумлением осознавал: ему было все равно. Если магия сирены остается внутри, разве не должен он был желать и брата после того воздействия? Вспоминать чужие прикосновения и ненавидеть себя за это? Но вместо этого он не чувствовал ничего, кроме пустоты и недоумения, когда думал о нем. Словно ему заговорил тогда зубы грабитель — и это вызывало раздражение и отвращение, а не желание повторить тот опыт. Что подтверждало то, что Ханзо скучал по Куай Ляну не потому, что тот сирена. Ему не хватало его улыбки, его рук. Тихих разговоров. Ханзо столько всего рассказывал юноше — а теперь сожалел, что не мог расспросить его ни о чем. Он так хотел бы узнать его получше. Услышать снова его голос. Чтобы тот произнес его имя, слова любви вслух. Ханзо грезил об этом. Он не заметил, как прошло полгода. Отчаяние росло, грызло душу. Неужели Куай Лян никогда не придет? Неужели Ханзо придётся жить без него? Он стоял в очередной раз на берегу. Звезды смотрели свысока. И Ханзо решился. Он не мог найти Куай Ляна. Не мог докричаться до него. Жрец сказал, что молитва обязательно поможет страждущему сердцу. Но Ханзо молился столько ночей — и все молитвы так и не получили ответа. Он сделал шаг в воду. Он не хотел умирать, но море осталось его единственным шансом. Он вспомнил, как Куай Лян проявлял сверхъестественную чувствительность к морю. Знал, когда будет шторм. Указывал, куда плыть, чтобы улов был отличным. Держал за руку и упрямо качал головой, если считал, что сегодня идти к морю опасно. Ханзо тогда принимал все как есть, не задавая вопросов. О ком ты грустишь? — задал он единственный важный вопрос самому себе. О нем, всегда о нем. Он шел, и волны омывали его ступы. Темные, глубокие. Ханзо не боялся воды. Приди, воззвал он сердцем. Пожалуйста. Мне все равно, кто ты. Я люблю тебя. Мне все равно, какова природа моих чувств. Полюбил ли я тебя сам или изначально твоя суть стала катализатором. Это не важно, потому что я не перестану любить тебя. Прошу тебя, вернись ко мне. Он кричал, но рокот прибоя заглушал его голос. Он плакал сердцем от разлуки, зовя нечеловеческого возлюбленного. Все, что у него оставалось, только надежда. Что это сработает. Что он услышит. Волны сомкнулись над его головой. Ханзо продолжал идти. Он знал, что теперь он ведет себя как в страшных легендах. Но это было не из-за песни сирены. Он искал свою любовь. Вернись. Умоляю, море, отнеси мою песнь ему. Умоляю, волны, расскажите ему о том, как я его люблю. Умоляю, бездна, возьми меня, если не возьмет он. Легкие горели. Глаза — тоже. От соли, от вязкой морской воды. Он шел. Он не умирал. Время текло немыслимо долго. Он не знал, стал ли призраком. Утопленником, превратившимся в мистическое существо. Или же фрукт не из этого мира дал ему способность дышать под водой. Он просто ступал по морскому дну — упрямо, не отступая. И встретил того, кого искал. Куай Лян подплыл к нему, схватил за руки. Его облик был тем же, но другим: чешуя на шее, острые зубы, вертикальные зрачки. Голубой свет его глаз. — Ты самый безумный человек на свете, — голос звучал приглушенно, но впивался в самые кости. Ханзо распахнул глаза шире, испытывая блаженство. — Я ушел, потому что не хотел навредить тебе. А ты последовал за мной в бездну. Ты невозможен, Ханзо. Имя ударило его подобно приливу. Голос — любимый, божественный голос — произносил его имя. В первый раз. Словно волны моря. Словно гул прибоя. Словно падение в пропасть. Он хотел, чтобы Куай Лян произнес его имя снова. И еще. Чтобы никогда не забывал его имени — даже если он захлебнется водой и не сможет дышать. Даже если никогда не вернётся на сушу. — Ханзо, — ласкающая песнь достигла его ушей. Ханзо задрожал. Он взглянул на возлюбленного с мольбой. И Куай Лян накрыл его губы своими, делясь дыханием. Ханзо чувствовал, как легкие перестают гореть, как проясняется сознание. — Пойдем домой, — позвал Ханзо. — Прошу тебя. Живи со мной. Я буду любить тебя всегда. — Тебе не нужно просить о том, чего я хочу больше всего на свете, — выдохнул Куай Лян. И обнял его крепко. Ханзо закрыл глаза. Он чувствовал, как они поднимаются наверх. Когда веки дрогнули и открылись, над головой сквозь капли, стекающие с ресниц, сияли звезды. Они вышли к берегу. Куай Лян стоял обнаженный, но теперь вновь выглядел человеком. Впрочем, физическая форма больше не имела значения для Ханзо. Его любимый был красив для него в любой своей ипостаси. Ханзо обнял его. Мокрая одежда липла к телу, но его это не волновало. Он приник к нему, отчаянно целуя его уста. Уловил легкий вкус соли на языке, не понимая, вода это или кровь из прокушенной нетерпеливо им самим собственной нижней губы. Куай Лян опрокинул его на песок, помог освободиться от одежды. Ханзо едва не содрогнулся от радости, когда их тела соприкоснулись. Он так давно этого ждал. Он жадно целовал его, захлебываясь в ощущениях. Желание жгло. Так долго он отказывал себе в его утолении, не смея думать, что это может быть возможно. — Ты забудешь обо всем, кроме меня, — сказал он юноше. Голос не слушался его. Тот покорно кивнул. Но Ханзо понимал, что это он забудет обо всем сейчас. Он вскрикнул, когда их тела соединились. Он не знал, что может быть так хорошо. Не знал, что каждое движение будет медленной сладкой пыткой. Он молил Куай Ляна произнести хоть что-нибудь. Он жаждал слушать его голос вновь и вновь, как любимую мелодию, как то, что заставляет возвращаться из тьмы и погружаться в нее опять. Он вглядывался в чужие глаза, терялся в них, как в лабиринте. Рука скользнула по щеке. Губы приоткрылись. Он не мог оторвать взгляда, жадного, внимательного, от другого. — Ханзо, — прошептал Куай Лян, и острая волна удовольствия накрыла его с головой. Он задыхался от того, что никогда не забудет эту ночь. — Ханзо. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Ты мой. Ты полностью мой. — Твой, — согласился он с безумно счастливой улыбкой. — Всегда твой. Они долго лежали на песке. Но теперь впервые за долгое время покой окутал его душу. Ханзо вздохнул. Восторг обладания смешивался с щемящей нежностью. Куай Лян положил голову ему на грудь. — Ты будешь говорить со мной? — спросил он. Юноша посмотрел ему в глаза. — Да. По большей части. Есть три градации голоса — голос, не несущий команды, голос-приказ — как у моего брата. И песнь. Самое мощное оружие сирены. Человек может сойти с ума, если в песнь внедрить такой указ. Я никогда не обижу тебя, — он погладил его по щеке. Пальцы нежно скользнули к подбородку, обхватив челюсть. — Клянусь тебе, Ханзо, я никогда не прикажу тебе ничего. Я всегда буду защищать тебя. — Я знаю, — Ханзо подался навстречу прикосновению, прикрывая веки. — Я знаю. Но думаю, в деревне лучше сохранять прежнюю легенду. Ты будешь говорить только со мной. — Конечно, — юноша наклонил голову. — Я только этого и хочу. Ханзо не верил самому себе. Когда руки дрожали от желания прикоснуться, он прикасался без малейшего стыда и сомнений. Но оторваться от возлюбленного оказалось невыносимо трудно. Он чувствовал, что теряет рассудок, но впервые был этому искренне счастлив. Он крепко прижимал юношу к себе этой ночью, не отпуская ни на миг, даже когда они возвращались вместе в хижину. Только сейчас он поймал себя на мысли, что все-таки надо сколотить нормальную кровать, а не спать вдвоем на полу, как было это в последние месяцы до разлуки. Ханзо все откладывал это дело на потом, но пора пришла. Проснулся он от запаха рыбы ранним утром. Ханзо недоуменно моргнул, а затем увидел улыбающегося и довольного Куай Ляна. — Завтрак, — объявил тот невозмутимо. Ханзо нахмурился, пытаясь удержать рвущуюся наружу ответную улыбку. — Знаешь, — медленно произнес он. — Я тебя очень люблю, Куай Лян, но если ты еще хоть раз принесешь мне рыбу в постель, я тебя убью. Защекочу до смерти, так и знай! Куай Лян расхохотался, звук его прекрасного голоса был подобен звону колокольчиков на ветру. Ханзо все же улыбнулся — широко и открыто. — Ну, раз ты поймал рыбу, то это значит, что сейчас ты будешь учиться ее готовить — под моим чутким руководством. Посмотрим, насколько хорошо ты освоишь и этот навык. Куай Лян слегка покраснел, но послушно направился к кухонному столу. Ханзо последовал за ним. Счастье разливалось внутри золотистым пламенем рассвета. Все только начиналось. Ханзо знал это точно. Все было хорошо. И будет тоже. Непременно.