За стеной страха

      Четвертый день тянулся бесконечной, липкой и душной лентой. Антон уже потерял счет часам, ориентируясь во времени только по тому, как за окном лениво бледнел рассвет, сменяясь серым питерским днем, а затем комната снова погружалась в тяжелые, зловещие сумерки.       Всё началось с дурацкой прогулки под ледяным майским дождем. Шестнадцать лет — самый возраст, чтобы считать себя бессмертным, гулять в легкой одежде, когда с залива дует пронизывающий до костей ветер. Расплата прилетела мгновенно. Родители как назло уехали в командировку на две недели, оставив ему полную свободу, которой Антон так и не успел насладиться. Уже к вечеру первого дня его затрясло.       Вызвать скорую? Набрать номер поликлиники и пригласить участкового врача? Нет. Ни за что. Один только вид белого бланка с направлением или мысль о том, что в квартиру зайдет человек с медицинским образованием и этим жутким, пахнущим спиртом чемоданчиком, заставлял сердце Антона пускаться в дикий, панический пляс, а к горлу подкатывал липкий ком тошноты. Ятрофобия не была глупым капризом. Она сидела где-то глубоко внутри, напоминая о прошлом опыте холодных больничных коридоров, равнодушных глаз и боли, которую ему причиняли те, кто обещал «помочь». Лучше сдохнуть здесь, на своем диване, завернувшись в три одеяла, чем добровольно сдаться в руки людей в белых халатах.       Три дня он глушил подступающий кошмар обычным ибупрофеном, который чудом отыскался в кухонном шкафу. Но таблетки давали лишь короткую, обманчивую передышку. Температура упрямо ползла к тридцати девяти, выжигая мысли, превращая тело в какой-то неподъемный мешок.       К концу четвертого дня Антон окончательно понял, что дело дрянь. К непрекращающейся ломоте в костях добавилось боль в горле. Еще вчера оно подозрительно саднило, а сегодня вспыхнуло настоящим адским пламенем. Глотать было больно до слез — казалось, будто в глотку залили расплавленное стекло, смешанное с наждачной бумагой.       Как назло, заветная пластинка ибупрофена опустела. Антон до последнего выдавливал из фольги спасительные капсулы, но теперь там осталась лишь пустота. Аппетита не было совсем — от одной мысли о еде выворачивало наизнанку. Все эти дни его маршрут ограничивался короткими перебежками от кровати до туалета и обратно, к подушке, которая уже казалась горячей, как раскаленный кирпич.       Но теперь выбора не было. Без таблеток ночью он просто сгорит.       Кое-как, превозмогая жуткую слабость и глухую, пульсирующую боль в висках, Антон сполз с кровати. Ноги дрожали так сильно, что едва удерживали его худое тело. Глаза слипались, перед ними то и дело вспыхивали серые точки. Натянув первые попавшиеся спортивки и огромную толстовку, он сунул босые ноги в кроссовки, даже не пытаясь завязать шнурки — на это просто не хватило бы сил. Каждое движение давалось с колоссальным трудом, дыхание было частым и хриплым.       Вывалившись в прохладу подъезда, Антон судорожно привалился плечом к крашеной стене. Железная дверь за спиной захлопнулась с тяжелым щелчком. Шастун засунул дрожащую ладонь в карман кенгурушки, нащупал скомканную купюру и телефон. Деньги есть. Осталось самое сложное — спуститься.       Впереди было три пролета. Лифта в их старой сталинке не водилось, и обычно Антон взлетал на свой третий этаж за пару секунд. Но сейчас эти ступени казались вершиной Эвереста. Парень нервно, со свистом вздохнул, и этот вдох тут же отозвался новой вспышкой боли в воспаленном горле. За свои шестнадцать лет он, наверное, впервые чувствовал себя настолько паршиво, жалко и беспомощно. Болел он редко, но, как говорила мама, метко.       Сделав шаг вперед, он буквально поволок ноги по бетонному полу. Голова кружилась так сильно, что весь мир вокруг покачивался, будто Антон находился на палубе тонущего корабля. Он шел, уткнувшись взглядом исключительно себе под ноги, судорожно цепляясь пальцами за шершавую стену подъезда и думая только о том, как бы не растянуться на первой же ступеньке. Из-за этого плотного, туманного кокона собственной болезни он полностью отключился от реальности.       Антон не слышал ни хлопка входной двери внизу, ни тяжелых, уверенных шагов человека, поднимающегося навстречу. К моменту, когда он доплелся до начала лестничного пролета, его окончательно повело в сторону. Шастун качнулся, теряя равновесие, и на автопилоте сделал шаг вперед, чтобы удержаться, но вместо этого со всего размаху врезался грудью в кого-то большого, твердого и пахнущего уличной прохладой, одеколоном и едва уловимым, до ужаса знакомым шлейфом антисептика.

***

      Для Арсения Попова этот четверг выдался по-настоящему паршивым. В свои двадцать девять лет, будучи педиатром, он, казалось бы, успел повидать всякое: и капризы, и запущенные случаи, и детские истерики. Но сегодняшний день целенаправленно испытывал его нервную систему на прочность. Пациенты — а точнее, их гиперопекающие или, наоборот, абсолютно равнодушные родители — будто сговорились. Они наотрез отказывались его слушать и понимать. С самого утра в кабинете стоял гул: одни устраивали скандалы из-за пустяковых направлений, другие обвиняли во всех смертных грехах медицины, третьи высокомерно предъявляли претензии, требуя волшебную таблетку, которая вылечит хронический недуг за секунду. К концу смены голова Арсения раскалывалась так, словно по ней стучали отбойным молотком, а на плечи давила свинцовая усталость.       Единственным утешением было то, что теперь до дома не нужно добираться вечность. Пару недель назад Попов наконец-то переехал в эту старую, но уютную сталинку на третий этаж. С соседями по площадке он толком познакомиться еще не успел — уходил рано, возвращался поздно, — но этот переезд уже спасал его от ежедневного двухчасового ада в утренних и вечерних пробках. Близость к работе была неоспоримым плюсом.       Тяжело вздохнув, Арсений поднимался по знакомой лестнице, мечтая только о горячем душе и крепком кофе. На ходу он перебирал в мыслях оставшиеся дела, как вдруг, уже на подходе к своему этажу, краем глаза заметил тень. В следующую секунду в его грудь со всего размаху врезался какой-то долговязый парнишка.       Удар оказался неожиданным. Подросток, судя по всему, вообще не смотрел вперед, и от столкновения его, словно сломанную соломинку, повело назад. Парень начал заваливаться, теряя равновесие прямо у края ступени. Арсений резко выкинул руки вперед, перехватывая мальчишку поперек туловища, и единым слитным движением утянул его за собой на безопасную, ровную площадку подъезда, подальше от опасных ступеней.       — Эй, аккуратнее, — невольно нахмурился Арсений, удерживая парня.       Но стоило его ладоням коснуться чужого тела, даже через плотную ткань огромной толстовки, как Попова буквально обожгло. Парень под его руками был не просто теплым — от него исходил ощутимый, пугающий жар. Опыт моментально подал внутренний сигнал тревоги. Арсений обеспокоенно вгляделся в бледное, осунувшееся лицо подростка, на котором лихорадочным румянцем горели щеки.       — Ты как? Всё хорошо? — голос мужчины прозвучал строго, но в нем отчетливо прорезалось беспокойство.       Мальчишка тяжело, с трудом приподнял веки. Его глаза были мутными, полуприкрытыми, взгляд никак не мог сфокусироваться на лице Арсения. Подросток судорожно открыл рот, явно пытаясь что-то сказать или извиниться, но вместо слов из его груди вырвался глухой, надрывный и сухой кашель. Парень согнулся пополам, хватаясь за горло, и этот кашель явно причинял ему сильную боль.       Кое-как справившись с приступом, парень дернулся, неловко выкручиваясь из цепкой хватки старшего. Он выглядел напуганным и дезориентированным. Что-то невнятно и хрипло пробурчав себе под нос, — кажется, какую-то нелепую попытку отмахнуться, что всё нормально, — он, сильно шатаясь, снова развернулся в сторону лестницы, намереваясь продолжить свой путь вниз.       Попову это категорически не понравилось. Наблюдать, как полуживой подросток в состоянии тяжелейшей лихорадки пытается штурмовать ступени, было выше его сил. Арсений проводил парня обеспокоенным, тяжелым взглядом и, не раздумывая, сделал шаг следом.       И сделал абсолютно правильно. Не успел мальчишка пройти и пары метров, как его рука, судорожно потянувшаяся к перилам, соскользнула. Парня резко, по-страшному повело вбок, координация отказала полностью. Еще доля секунды — и он полетел бы спиной вниз по крутому бетонному пролету.       — Куда тебя понесло в таком-то состоянии?! — прикрикнул Арсений, совершая резкий рывок вперед.       Он едва успел. Попов перехватил парня за руку, но инерция падающего тела была довольно сильной. Чтобы самому не потерять равновесие и удержать их обоих на ногах, Арсению пришлось резко рвануть подростка на себя, буквально прижимая его обмякшее тело к своей груди.       Вот теперь этот чудовищный, неестественный жар он почувствовал сполна. Парень буквально горел, как печка, от него веяло сухим, изнуряющим теплом. Арсений быстро перехватил его удобнее, заглядывая в лицо, и похолодел: голова мальчишки безвольно откинулась назад, глаза были плотно закрыты, а дыхание стало поверхностным и частым. Подросток обмяк в его руках, превратившись в абсолютно бесформенный, тяжелый груз. Обморок.       — Черт, дело плохо… — выдохнул Арсений.       Свободной ладонью он коротко коснулся лба паренька и тут же отдернул руку — кожа была неимоверно, пугающе горячей. Там было явно за тридцать девять, если не под сорок. Оставлять его в таком состоянии в подъезде или пытаться выяснить, из какой он квартиры, не было времени. Парню требовалась экстренная помощь.       Не раздумывая больше ни секунды, Арсений подхватил длинного, худого подростка под колени и спину, без труда поднимая на руки. Мальчишка оказался неожиданно легким для своего роста, что только добавило Попову тревоги. Быстрыми, размашистыми шагами мужчина дошел до двери своей квартиры, кое-как одной рукой выудил из кармана ключи и, повернув замок, занес бессознательного соседа внутрь, намереваясь первым делом привести того в чувства и сбить эту адскую температуру.

***

      Сознание возвращалось медленно, через силу, словно Антона вытягивали со дна глубокого, болотного омута. Первым, что ворвалось в его реальность, был ужасный, резкий и невероятно противный запах, от которого мгновенно закружилась голова, а к горлу подкатила тошнота. Этот едкий шлейф аммиака буквально вонзился в носоглотку.       Кое-как разлепив тяжелые веки, Антон увидел перед собой расплывчатый силуэт. Зрение сфокусировалось не сразу, но через секунду он разглядел мужчину: брюнет с невероятно яркими, пронзительными голубыми глазами. Незнакомец сидел на корточках перед диваном, на котором лежал Шастун, и держал у самого его носа клочок ваты, источавший этот чудовищный аромат.       Антон слабо замычал, морщась от отвращения, и попытался отвернуться, вжимаясь затылком в чужую подушку. Мужчина среагировал мгновенно — тут же убрал ватку в сторону, потом мягко, но уверенно перехватил парня пальцами за подбородок, вынуждая смотреть прямо на себя.       — Ну здравствуй. Живой? — негромко, глубоким голосом спросил брюнет.       Антон с колоссальным трудом разлепил сухие, потрескавшиеся губы. Голос прозвучал как шелест сухой листвы, едва разборчиво:       — Где я нахожусь?.. Вы кто вооб..?       Договорить он не смог. Собственные слова отозвались в горле такой резкой болью, будто там провернули нож. Антон зашелся в глубоком, надрывном кашле, судорожно хватаясь рукой за грудную клетку. Мужчина тут же приподнял его за плечи, помогая сесть повыше, чтобы парень не задохнулся, и аккуратно похлопал по спине.       — Тише, тише, спокойно. Не говори много, побереги горло, — мягко, но строго попросил незнакомец, когда приступ утих. — Давай познакомимся. Меня зовут Попов Арсений Сергеевич. Я врач-педиатр, живу здесь, в сороковой квартире. Мы столкнулись с тобой на лестнице, и ты прямо у меня на руках рухнул в обморок. Пришлось затащить тебя к себе.       Слово «врач» бахнуло в сознании Антона, как разорвавшаяся бомба. Внутри всё мгновенно сжалось от липкого, леденящего ужаса. Разом нахлынул адреналин, сердце заколотилось о ребра, как бешеное. Врач. Он в квартире у врача. Наедине.       Арсений Сергеевич, не замечая внутренней паники подростка, продолжил:       — Я буду задавать вопросы, а ты отвечай коротко или вообще просто кивай головой, ладно? — Мужчина протянул руку к тумбочке, стоявшей рядом с диваном, и взял электронный градусник, который приготовил заранее. — Для начала давай померим температуру. Поставь под мышку.       — Нет, — Антон дернул плечом, сильнее кутаясь в свою толстовку и отстраняясь. Голос до сих пор хрипел, но в нем отчетливо прорезалось упрямство.       — Что «нет»? — Арсений нахмурился, глядя на него сверху вниз. — У тебя жар сильнейший, парень. Это не шутки. Ставь градусник.       Антон упрямо мотнул загоревшимися лихорадочным румянцем щеками и спрятал руки под мышки, всем своим видом показывая, что ни к какому прибору он не прикоснется. Попов вздохнул, поджав губы, но, заметив, что от порции адреналина парень хотя бы немного взбодрился и пришел в себя, решил сначала собрать хоть немного о нём информации, а уже потом воевать за физические показатели.       — Ладно. Как тебя зовут? — спросил Арсений, внимательно наблюдая за ним.       — Антон, — буркнул подросток, не сводя настороженного взгляда с мужчины.       — Хорошо, Антон. Расскажи мне, куда ты направлялся в таком состоянии? Ты же еле на ногах стоишь.       Антон промолчал. Он отвел глаза в сторону, уставившись на незнакомые обои, и плотно сжал губы. Рассказывать о том, что он довел себя до полусмерти и шел за банальными таблетками, потому что затянул болезнь, было глупо.       Арсений недовольно цыкнул и задал следующий вопрос, который волновал его не меньше:       — А родители твои где? Как они вообще тебя отпустили одного из дома в таком виде?       — Их нет, — хриплым шепотом ответил Антон, решив сказать правду, чтобы от него просто отстали. — Ну, в смысле, в командировке они. На две недели.       Попов тяжело, сокрушенно вздохнул и потер переносицу. Ситуация становилась всё краше: явно несовершеннолетний парень, один в квартире, доведенный до обморока.       — Давно болеешь? — спросил врач.       Антон лишь слабо помотал головой из стороны в сторону.       — Ты занимался самолечением? — парень кивнул головой. — Скорую не вызывал?       — Нет, сам… кхм… справлюсь.       — Вижу я как ты сам, — недовольно произнес старший. — Так, Антош, препирательства в сторону тогда, — Арсений снова протянул ему пластиковый корпус градусника. — Давай измерим температуру. Мне нужно понимать, насколько всё критично.       Но паника внутри Антона уже разрослась до огромных масштабов. Осознание того, что перед ним сидит медицинский работник, который сейчас начнет его осматривать, лезть в горло, колоть лекарства или делать еще Бог знает что, выжгло остатки здравого смысла. Шастун нашел в себе какие-то скрытые резервы сил, уперся ладонями в диван и попытался подняться.       — Вы… вы вообще не имеете права меня тут держать! — сорвавшимся, сиплым голосом выкрикнул он, тяжело дыша. — Я ухожу. Пустите меня.       Он попытался встать на негнущиеся ноги, но Арсений твердо, хотя и без грубости, уложил его обратно за плечи, слегка надавив сверху.       — Куда ты пойдешь? Ты до двери не дойдешь, упадешь опять. Лежи.       — Отпустите меня! — почти в панике закричал Антон, хотя из-за больного горла это вышло скорее похожим на жалобный писк. Тело затрясло мелкой дрожью. Он заперт. Заперт в чужой квартире с врачом. Мысли путались, рисуя самые страшные картины из детства, где люди в халатах удерживали его силой.       — Я обязательно тебя отпущу, — спокойно произнес Арсений, пытаясь утихомирить разбушевавшегося подростка. — Но сначала мы измерим температуру. А потом я вызову скорую помощь. Пусть тебя забирают в больницу и под наблюдем будешь лечиться.       — Нет! Никакой скорой! — Антон буквально шуганулся в угол дивана, поджимая к груди длинные ноги. Глаза округлились от ужаса. — Не надо скорую, пожалуйста!       — Антон, ты упал в обморок прямо в подъезде, — терпеливо, как маленькому, объяснял Попов. — Это значит, что у тебя критические цифры на термометре. Скорая необходима.       Подросток затрясся еще сильнее. В уголках его огромных глаз скопились горячие слезы, которые вот-вот готовы были покатиться по пылающим щекам. Он выглядел настолько испуганным и загнанным в угол, что Арсений невольно смягчился. Мужчина пошел на уступку.       — Хорошо. Давай так. Ты сейчас меряешь температуру сам, без истерик. И по результатам мы решаем, что делать дальше. Идет?       Шастун всё равно упрямо мотал головой. Страх парализовал его, не давая здраво рассуждать. Видя, что договориться по-хорошему не получается, Арсений вздохнул.       — Ладно, раз ты такой сознательный… — Брюнет потянулся сам, намереваясь аккуратно засунуть градусник парню под мышку. Но Антон, завидев приближающуюся руку, с диким испугом дернулся назад, едва не перевалившись через спинку дивана. — Не трогайте меня!       Арсений остановился. Его лицо приняло абсолютно серьезное, даже жесткое выражение. Профессиональный тон сменился строгим, не терпящим возражений.       — Антон. Если ты сейчас же не поставишь градусник нормально, я измерю тебе температуру ректально. Выбирай.       Из-за тумана в голове, лихорадки и общей паники Антон в первую секунду даже не сообразил, что это значит. Он просто продолжил брыкаться, испуганно шугаясь от мужчины и выставляя вперед ладони в защитном жесте.       Арсений Сергеевич глубоко вздохнул, смерил парня тяжелым взглядом, молча поднялся со своего места и вышел из комнаты.       Оставшись один, Антон шумно выдохнул. Сердце безумно колотилось, но он попытался немного расслабиться, надеясь, что от него просто отстали или мужчина пошел открывать входную дверь. Но облегчение длилось недолго.       Уже через минуту Попов вернулся. В его руках была внушительных размеров пластиковая аптечка. Мужчина сел на край дивана, щелкнул замками и открыл крышку. Антон напряженно вытянул шею, наблюдая за его манипуляциями. Взгляд парня намертво приковал к себе прибор, который Арсений достал из недр коробки — это был термометр с длинным, тонким наконечником.       Только сейчас до воспаленного мозга Антона начал доходить смысл сказанных ранее слов. Картинка сложилась, и парень почувствовал, как остатки крови отливают от его лица, оставляя лишь смертельную бледность.       — Р-ректально… — тихо, совсем хриплым и дрожащим от ужаса голосом переспросил он, сглатывая подступивший к горлу ком. — Это… это как?       Арсений тем временем абсолютно спокойным, будничным движением достал из пачки одноразовые латексные перчатки и начал натягивать их на руки. Характерный, резкий щелчок резины о запястье прозвучал в тишине комнаты как смертный приговор.       — В попу, Антон, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом ответил Попов, расправляя перчатку на пальцах. — Так температура измеряется гораздо точнее, особенно при подозрении на тепловой удар или критическую лихорадку. Раз под мышкой ты мерить отказываешься, будем делать так.       — Нет! Не надо! Вы не имеете права! Я не хочу! — снова закричал мальчик, предпринимая слабую попытку отползти дальше, но упираясь спиной в подлокотник дивана. — Пожалуйста, не надо!       — Перевернись на бок и приспусти одежду, — непреклонно скомандовал брюнет, беря в руки прибор. — Не устраивай цирк, Антон. Мне нужно знать твою температуру.       — Нет, я не буду! Перестаньте! — Шастун уже откровенно паниковал, его голос сорвался на хриплый писк, а по щекам всё-таки покатились первые слезы горячечного бессилия.       Голубые глаза Арсения сузились. Он замер, держа прибор в одной руке, и посмотрел на брыкающегося подростка с ледяной решимостью.       — Значит так. Либо ты сейчас ложишься нормально, либо я прямо в эту секунду беру телефон, вызываю скорую помощь и сообщаю им, что у меня на дому несовершеннолетний в неадекватном состоянии с подозрением на ангину или бронхит, судя по твоему кашлю. И церемониться с тобой в больнице с температурой, поверь, никто не будет. Выбирай.       Арсений сделал характерное движение руками в медицинских перчатках, проверяя термометр. Антон с неподдельным ужасом уставился на эти натянутые, поблескивающие в свете люстры латексные пальцы, понимая, что попал в самый страшный кошмар в своей жизни.       Этот леденящий, иррациональный ужас пустил корни в его душу еще в глубоком детстве. Лет до пяти Антон боялся поликлиник обычной, стандартной детской боязнью — из-за резкого запаха лекарств, чужих строгих теток в регистратуре и смутного страха уколов. Но всё изменилось, когда ему исполнилось десять. Тот год разломил его жизнь на «до» и «после».       Антон неудачно упал с гаражей и сломал руку. Перелом оказался сложным, со смещением. О боже, какой же ад начался тогда для десятилетнего ребенка. Его привезли в дежурную больницу, где смена врачей, казалось, состояла из закоренелых садистов и глубоко несчастных, злых на весь мир людей. Они не просто выполняли свою работу — они делали это с какой-то извращенной жестокостью. На плачущего от невыносимой боли мальчика кричали, грубо дергали его сломанную конечность, приказывали «заткнуться и не реветь, как девчонка». Врачи упрекали его за слезы, которые Антон ронял от абсолютной безысходности, физических мучений, которые приносили неимоверную боль, и страха. Ему не объясняли, что делают, его просто будто ломали, вправляя кости под ледяное равнодушие и упреки.       С тех пор парень начал сознательно, глубоко и до дрожи в коленях бояться абсолютно всех медицинских работников. Для него белый халат стал синонимом унижения, боли и полной беззащитности. Чтобы затащить Антона в больницу или хотя бы заставить выпить новое лекарство, родителям приходилось прикладывать колоссальные усилия, которые чаще всего заканчивались грандиозными скандалами и новыми истериками. С лечением у него тоже были связаны исключительно плохие воспоминания: горькие микстуры, от которых выворачивало, болезненные уколы и полное игнорирование его жалоб.       И вот сейчас этот напуганный десятилетний мальчик внутри шестнадцатилетнего Антона снова проснулся. Подросток тихо ронял слезы, уткнувшись лицом в колени, отчаянно зажимая рот ладонью. Больше всего на свете он боялся, что этот строгий брюнет сейчас увидит его слабость, разозлится, начнет кричать и сделает еще больнее.       — Антон, поворачивайся. Не тяни время, — еще раз попросил Арсений, но его голос, вопреки ожиданиям Шастуна, оставался ровным и спокойным.       Антон предсказуемо даже не пошевелился. Он сжался в плотный комок, надеясь стать невидимым. Видя, что парень ушел в глубокую глухую оборону, Арсений вздохнул. Мужчина действовал уверенно, но предельно аккуратно. Он мягко обхватил ладонями длинные, горячие щиколотки парня и плавно потянул его на себя, заставляя из полусидячего положения лечь ровно на матрас. Ослабший от четырехдневной лихорадки организм Антона практически не мог сопротивляться — мышцы были как ватные. Арсений осторожно перевернул его на бок, лицом к спинке дивана и спиной к себе, а затем точным, чисто механическим движением медика спустил спортивные штаны и трусы парня до середины бедер.       — Нет… пожалуйста… я не хочу… — судорожно, сквозь душащие слезы зашептал Антон, пытаясь дернуться, но ладонь Попова, легшая на его поясницу, мягко зафиксировала его на месте. — Пожалуйста, не делайте мне больно… отпустите…       — Больно никто делать не будет, Антош, не нужно плакать, температуру ещё больше нагонишь, — спокойно и негромко проговорил Арсений, и в его интонациях не было ни капли той жесткости, которую ожидал услышать Шастун. — Это обычная медицинская процедура. Ее даже самым маленьким детям делают, они и не замечают почти. Дыши глубже.       Попов протянул руку к аптечке, достал небольшую баночку с медицинским вазелином и обильно смазал палец в латексной перчатке. Антон почувствовал, как прохладное прикосновение коснулось его кожи у самого ануса, и судорожно выдохнул, готовый разрыдаться в голос.       — Пожалуйста, не надо… — взмолился он, вжимаясь лицом в сгиб локтя.       Арсений не стал торопиться. Свободной рукой он начал медленно, убаюкивающе гладить мальчика по напряженной спине, проходясь ладонью вдоль позвоночника.       — Ну чего ты испугался? Ничего страшного или постыдного здесь нет, ты у врача находишься, а не какого-то маньяка. Если хочешь, я потом тебе документы, которые подтверждают, что я врач, покажу. Расслабься. Сейчас я немного растяну мышцы, подготовлю тебя, чтобы прибор вошел гладко и тебе точно не было больно.       Мужчина аккуратно, медленно ввел кончик пальца внутрь. Мышцы подростка тут же сжались, парень судорожно всхлипнул, еще сильнее утыкаясь в локоть и пытаясь подавить рвущиеся наружу звуки.       — Расслабь попу, Антош. Не зажимайся, сам себе хуже делаешь, — ласково прошептал Арсений. Его свободная рука переместилась на голову парня, мягко перебирая взмокшие от пота, спутанные кудряшки. Мужчина терпеливо ждал, совершая пальцем медленные, круговые, растягивающие движения. Он давал организму парня привыкнуть, не форсируя события.       Слыша тяжелые, прерывистые всхлипы, которые Шастун изо всех сил пытался заглушить, Попов продолжал тихо нашептывать успокаивающие, нежные слова: «Молодец, вот так, умница… почти всё, солнце, потерпи…». Он аккуратно протолкнул палец чуть глубже, убеждаясь, что спазм прошел. Когда Арсений понял, что мышцы наконец поддались и палец двигается абсолютно свободно, он плавно вынул его.       Быстрым движением мужчина подхватил сухую салфетку, обтер перчатку, затем взял антисептик и тщательно продезинфицировал наконечник электронного термометра. Щедро смазав его вазелином, Арсений так же плавно и аккуратно ввел прибор в прямую кишку парня.       Антон тихо, жалобно проскулил от глубокого, чужеродного и крайне неприятного чувства внутри.       — Тихо, тихо, всё, — тут же утешил его Арсений, возвращая теплую ладонь на его кудри и продолжая убаюкивающе поглаживать. — Теперь нужно просто полежать, желательно не делая резких движений, чтобы случайно не повредить себя. Потерпи минуток пять, хорошо?       Шастун лежал ни жив ни мертв. Внутри него бушевал настоящий ураган из противоречивых чувств. Неприятное, давящее проникновение прибора ощущалось отчетливо, но параллельно с этим он чувствовал невероятно мягкие, ласковые поглаживания по голове и спине. У него в воспаленном мозге никак не состыковывался тот факт, что перед ним — врач. Тот самый представитель касты «мучителей», которые всегда только кричали и делали больно. Это был единственный медик в его жизни, который правда утешал. Да, его перевернули, раздели и сделали всё это насильно, не спросив разрешения, но зато с ним говорили так ласково, так бережно, будто он действительно был для этого чужого мужчины кем-то важным.       Время тянулось бесконечно, но ласковые пальцы Арсения в волосах странным образом заземляли, не давая провалиться в новую паническую атаку.       Наконец, термометр тихо, противно запищал. Арсений аккуратно вынул прибор. Антон с облегчением выдохнул, хотя двигаться всё еще боялся. Попов повернул экранчик к себе, вытер наконечник салфеткой и вгляделся в цифры. На его лице отразилась тень серьезной тревоги.       — Сорок два, — негромко, но четко произнес он вслух.       У Антона от этих слов сердце чуть не сделало безумный кульбит в груди. Сорок два?! Это же… это же умирают от такого?!       Заметив, как парень судорожно вдохнул, Арсений тут же поспешил его успокоить, ласково похлопав по бедру:       — Спокойно, не пугайся. Это ректальное измерение, здесь показатели всегда значительно выше. Если переводить на обычное измерение, то у тебя примерно тридцать девять и девять. Но это всё равно критически много, Антон.       Мужчина взял пачку влажных медицинских салфеток и тщательно, бережно вытер кожу парня сзади, убирая остатки вазелина. Антон лежал неподвижно. Наверное, из-за тяжелой болезни и высокой температуры он не до конца осознавал всю степень двусмысленности и даже некой интимности происходящего, иначе он уже сгорел бы от стыда и стал пунцово-красным. Сейчас ему было просто слишком плохо, чтобы стесняться.       Арсений вернул одежду подростка в исходное положение, аккуратно натянув штаны обратно до пояса. Затем он снова продезинфицировал градусник, отложил его на тумбу, сдернул с рук латексные перчатки и точным броском отправил их в мусорное ведро.       — Попробуй присесть, — попросил он.       Антон кое-как, цепляясь руками за подушки, принял полусидячее положение на диване, подтянув колени к подбородку. Он снова был полностью одет, но его по-прежнему трясло мелкой лихорадочной дрожью.       Брюнет тем временем вернулся к аптечке. Он достал небольшой медицинский фонарик и деревянный одноразовый шпатель-палочку.       — Так, Антош, теперь открой рот. Мне нужно посмотреть твое горло.       — Нет… — по привычке слабо запротестовал парень, пытаясь вжать подбородок в грудь.       Арсений остановился и строго, с легкой усмешкой посмотрел на него поверх фонарика, напоминая:       — Антон, за прошлые протесты мы уже мерили температуру ректально. Хочешь продолжить осмотр в том же духе, с угрозами?       Шастун мгновенно вспомнил ощущение латекса и прохладного пластика и испуганно захлопал ресницами. Он тут же послушно открыл рот, вытягивая шею. Арсений аккуратно прижал палочкой корень языка и посветил фонариком. Горло было ужасным: малиновое, сильно отекшее, с явными признаками острого воспаления. Мужчина нахмурился, убрал шпатель, тут же взял из аптечки флакон со спреем и, скомандовав: «Дыши носом», — дважды прицельно пшикнул лекарством прямо в воспаленную глотку.       Антон мгновенно поморщился, едва не закашлявшись от противного, горько-ментолового вкуса, который обжег и без того больное горло.       — Терпи, это снимет отек, — бросил Попов.       Следующим из недр пластикового бокса появился стетоскоп. Старый, надежный прибор, который Арсений приобрел еще во времена своей первой практики в университете.       — Приподними толстовку, послушаю тебя.       Антон недовольно, с явным опасением покосился на металлический кругляшок в руках врача. В его памяти отчетливо жили воспоминания о том, как педиатры из детства с размаху лепили ему на грудь ледяной металл, от которого всё тело пробивал неприятный озноб. Парень неохотно потянул край огромной кенгурушки вверх, оголяя худой, бледный живот и ребра. Он уже зажмурился, готовясь к противному холодному прикосновению, но вдруг замер.       Арсений не стал сразу прикладывать инструмент. Он зажал металлическую мембрану в своей широкой, теплой ладони и интенсивно потер её, согревая металл теплом собственного тела. И когда прибор наконец коснулся кожи Антона, парень удивленно распахнул глаза — металл был теплым, почти неощутимым.       Арсений сосредоточенно слушал, прикрыв глаза. Он давал четкие, спокойные указания.       — Дыши… глубже… выдыхай. Молодец. Теперь задержи дыхание… Дыши.       Повернув парня немного боком, он точно так же тщательно прослушал его со спины, перемещая мембрану между лопатками. Закончив, Арсений аккуратно опустил край толстовки Антона вниз и отложил стетоскоп обратно на стол. Его лицо было предельно серьезным.       — Значит так, Антон. Ситуация у тебя паршивая, если не стесняться выражений. Оставлять тебя одного в квартире с такой температурой и таким горлом крайне опасно. Любой нормальный врач сейчас бы уже упаковал тебя в скорую и отправил в стационар. И я всё-таки за то, чтобы вызвать бригаду.       Услышав слово «стационар», Антон посмотрел на Арсения такими умоляющими, полными смертельного ужаса глазами, что у мужчины, кажется, дрогнуло сердце. Парень беззвучно, одними губами зашептал: «Пожалуйста, нет», — готовый снова сорваться в бездонную панику.       Попов тяжело вздохнул и поднял руку, останавливая этот готовый начаться новый протест.       — Ладно, тихо, не паникуй. Я могу прямо сейчас сам сбить тебе температуру здесь. Но с одним условием: сегодня ты ночуешь у меня, под моим личным присмотром. А завтра утром мы решим, что делать дальше. Когда, ты говоришь, родители возвращаются?       — Через… через неделю только, — хрипло выговорил Шастун, шмыгая носом.       — Тем более. Одного я тебя не оставлю, — отрезал брюнет. — Завтра мне на работу. И скорее всего, я возьму тебя с собой и определю в палату, под наблюдение. Чтобы ты был у меня на глазах.       Антон дернулся, собираясь бурно возражать против больничных палат, но Арсений жестко перебил его, пресекая любые попытки спорить на корню.       — Пожалуйста, давай не будем ссориться. Иначе ты сильно на меня обидишься, если я разозлюсь. Об этом мы будем думать завтра утром. А сейчас главная задача — как можно скорее сбить эту адскую лихорадку, пока ты снова в обморок не грохнулся.       Мужчина решительно повернулся к столу, на котором стояла открытая аптечка. Антон, не мигая, завороженно наблюдал за каждым его движением. Арсений со щелчком распаковал прозрачный одноразовый шприц. Сердце Антона снова замерло, а в груди разлился липкий холод. Шприц. Настоящий, с длинной, хищно поблескивающей в свете лампы иглой. Парень с ужасом смотрел на этот инструмент, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота.       — Сколько тебе полных лет? — обыденным тоном спросил Арсений, не оборачиваясь и шурша упаковками.       — Шестнадцать… — едва слышно выдавил из себя Шастун, вжимаясь в диван.       Попов кивнул, высчитывая в уме дозировку. Он взял несколько стеклянных ампул — анальгин, димедрол и папаверин, — составляя классическую литическую смесь. Раздался резкий, сухой хруст надламываемого стекла. Арсений одну за другой аккуратно разбил ампулы и, перевернув шприц иглой вниз, начал медленно набирать прозрачную, смертельно опасную, по мнению Антона, жидкость внутрь пластикового цилиндра.       Спустя минуту Арсений повернулся и подошел к дивану. В его руках был готовый шприц, в котором прозрачным ядом поблескивала набранная литическая смесь, пахнущая резким медицинским спиртом ватка и пара новых латексных перчаток. Мужчина аккуратно поставил шприц и вату на тумбочку и уже занес руки, чтобы со знакомым, жутким для Антона щелчком натянуть резину на пальцы, как подросток моментально среагировал.       — Пожалуйста… можно без них? — сорвавшимся, умоляющим шепотом выдохнул Антон, во все глаза глядя на перчатки. Этот латекс ассоциировался у него исключительно с недавним, унизительным осмотром и той детской больницей, где грубые руки в резине причиняли только страдания.       Арсений на секунду замер, внимательно посмотрел в полные ужаса зеленые глаза мальчишки и кивнул.       — Как пожелаешь, Антош.       Он убрал перчатки обратно в аптечку, взял флакон с антисептиком и еще раз тщательно продезинфицировал руки — точно так же, как делал это перед тем, как набрать лекарство в шприц. Затем мужчина снова приблизился к дивану.       — Переворачивайся на живот и приспусти штаны с трусами, — тихо, но твердо попросил Попов.       У Антона началась настоящая паника. Мелкая дрожь переросла в сильный тремор, он судорожно вжался спиной в подушки, подтягивая колени к груди, словно пытаясь закрыться от всего мира и от этого шприца в частности. Травмированный мозг напрочь отказывался соображать.       — Нет, нет, пожалуйста, не надо укол! Арсений Сергеевич, пожалуйста, я умоляю вас! — слезы хлынули из глаз Антона с новой силой, оставляя на пылающих щеках мокрые дорожки. — Я выпью любую таблетку, честно! Я найду деньги, я куплю… Пожалуйста, не надо, мне очень страшно! Не делайте мне больно!       — Чш-ш, тихо, маленький, ну ты чего? — Арсений сел на край дивана. — Никто не хочет сделать тебе больно. Таблетки сейчас не помогут, у тебя слишком высокая температура, её нужно сбить немедленно. Я сделаю всё максимально аккуратно, обещаю тебе.       Уговоры длились долго. Антон плакал, умолял, захлебывался собственными слезами от безысходности и страха, но мягкий, гипнотический и ласковый голос Арсения, который не кричал, не ругал за слезы и не упрекал в трусости, постепенно делал свое дело. Понимая, что выбора нет, и израсходовав последние силы на панику, Антон со слезами на глазах, судорожно всхлипывая, всё-таки перевернулся и лег на живот, утыкаясь лицом в ладони.       — Умница. Теперь приспусти одежду, — попросил Арсений.       Антон дрожащими пальцами ухватился за резинку спортивных штанов и трусов и потянул вниз, но отпустил совсем чуть-чуть, едва оголяя самый верх поясницы.       — Побольше, Антош. Так не получится, — мягко скомандовал врач.       Шастун, зажмурившись, сдвинул ткань еще на пару сантиметров. Попов лишь тяжело, понимающе вздохнул. Не став больше мучить напуганного подростка, он сам аккуратно и уверенно спустил его одежду до середины ягодиц, открывая нужное для инъекции поле, потом задумался и уже полностью оголил ягодицы, спуская одежду до начала бёдер.       Арсений еще раз быстро протер руки антисептиком, взял с тумбочки шприц и проспиртованную ватку. Холодная влажная ткань коснулась верхней наружной четверти правой ягодицы, мгновенно заставив Антона судорожно сжаться.       — Расслабься, пожалуйста. Если зажмешься — будет больно, — попросил Арсений, снимая колпачок со шприца.       — Я не могу… не могу, она сама… — сквозь глухие рыдания прохрипел Антон, у которого от страха все мышцы превратились в камень.       Тогда Арсений свободной левой рукой начал нежно, размеренно гладить парня по пояснице, успокаивая вздымающееся от плача тело.       — Тихо, тихо… Всё хорошо. Дыши глубже…       Антон честно постарался расслабиться, сосредоточившись на теплых поглаживаниях, но подсознательный страх всё равно держал мышцы в напряжении. Ждать больше было нельзя — медлить с такой температурой опасно. Итак уже очень много времени потеряли. Арсений пошел на проверенную медицинскую хитрость: он наотмашь, коротко и звонко шлепнул парня по левой ягодице. Антон от неожиданности возмущенно замычал и на долю секунды рефлекторно расслабил мышцы правой стороны. В этот же миг Арсений точным, быстрым движением руки ввел иглу глубоко в правую ягодицу.       — А-а-ай! — вскрикнул Антон, утыкаясь лицом в диван, не ожидая, что его ударят.       Мужчина перехватил шприц и начал медленно, плавно надавливать на поршень. Литическая смесь — штука крайне болезненная, поэтому уже сейчас она начала жечь внутри.       — Мх… Больно, пожалуйста, хватит! Вытащите её! — плакал парень, судорожно дергаясь, но тяжелая ладонь Арсения на его пояснице мягко, но намертво фиксировала его на месте.       — Знаю, солнце, знаю, что больно. Потерпи, уже скоро, половина осталась. Ты молодец, Антош, — без умолку ласково шептал Арсений, вводя последние миллилитры лекарства.       Наконец поршень дошел до конца. Мужчина быстро прижал к месту прокола, рядом с иглой, вторую, заранее подготовленную чистую ватку со спиртом и одним точным движением извлек иглу.       — Всё, всё, солнце, самое страшное позади, — выдохнул Попов, сразу же плотно прижимая ранку ваткой и начиная аккуратно, круговыми движениями массировать мышцу, чтобы лекарство быстрее разошлось и меньше болело.       Антон уже плакал навзрыд, не сдерживаясь, его длинное тело сотрясалось от крупных рыданий. Весь тот ужас, который он копил в себе, сейчас выходил вместе с этими слезами.       Арсений аккуратно подтянул штаны и трусы парня обратно, зафиксировав ватку одеждой, а затем бережно перевернул Шастуна на спину. Видя, в каком разобранном, беззащитном состоянии находится этот шестнадцатилетний мальчишка, Попов не выдержал. Он присел на край, аккуратно приподнял Антона и крепко, надежно заключил его в свои теплые объятия, прижимая лохматую кудрявую голову к своему плечу.       — Ну тихо, тихо… Всё закончилось, никто тебя больше не тронет, — нежно шептал Арсений, мерно покачивая парня в своих руках и зарываясь пальцами в его влажные от пота волосы. — Честно говоря, не так я хотел с новым соседом познакомиться… Но уж как вышло.       Антон поначалу слабо, чисто на автомате попытался дернуться и побиться в этих объятиях, но тепло, исходящее от мужчины, и его ласковые поглаживания по голове действовали как самое лучшее успокоительное. Силы окончательно покинули подростка. Он обмяк, уткнулся носом в домашнюю футболку Арсения и просто тихо, прерывисто всхлипывал, чувствуя, как его окутывает невероятное, незнакомое чувство безопасности.       — Сейчас тебе нужно хорошенько отдохнуть, — тихо говорил над его ухом Попов, продолжая гладить его по спине. — Чтобы температура спокойно спала, без всякого лишнего стресса. Укольчик сейчас подействует, и станет намного легче. Когда ты проснешься, мы обязательно обо всем поговорим, и о том, почему ты не вызывал скорую, и о том, как опасно и плохо заниматься самолечением или не лечиться вообще, — с укором произнём врач. — И ты поешь. Я приготовлю тебе что-нибудь легкое для горла. Но сейчас надо дать организму поспать.       Спустя минут десять таких убаюкивающих, ласковых объятий и непрекращающихся утешений, Антон почувствовал, как тяжелая усталость наваливается на него с новой силой. Жар внутри потихоньку начинал отступать, сменяясь спасительной прохладой и слабостью. Его веки будто налились свинцом, дыхание выровнялось, став глубоким и редким. Глаза закрылись сами собой, и парень провалился в глубокий, целебный сон.       Он уже не чувствовал, как Арсений бережно, стараясь не потревожить, переложил его обратно на диван и укрыл его наполовину легким и тонким покрывалом. Не слышал, как мужчина тихо поднялся, собрал с тумбочки использованные ампулы, пустой шприц, ватки и пошел на кухню, чтобы выкинуть этот медицинский мусор. Сейчас всё это было абсолютно не важно. Главное, что Антон впервые за четыре дня был в безопасности, его лихорадка отступала, а рядом был человек, который, как позже поймёт Антон, защитит его от любых кошмаров.