Полевые свадьбы

Пока просыпались по звонку с командного пункта и выскакивали из-под ящиков встречать самолёты свои и пилотов своих из дальнего вылета. Пока пересчитывали свои ругающиеся позвонки о ребристые серебристые створки ангарных ворот, считая, сколько надсадно кашляющих моторов на посадку зайдёт - десять, одиннадцать?.. нет, двенадцать, как полагается, но не с таким же хрипом, воем и матюгом, о небеса... Пока обрадованно отбегали с дороги - кто к налитым зеленью кустам у рулёжки, кто обратно к своим рабочим местам... Пока садились. Пока всей эскадрильей привычно заруливали в ремонтный ангар - кому насколько хватало грации повреждённых машин. Пока всем ремонтным ангаром не менее привычно ругались на растяп-пилотов, снабженцев-жадин и уродов-врагов - да так, что видавший три войны и их отбившуюся от манер молодёжь полненький интендант поспешно сбежал, затыкая уши, горестно завявшие под роскошнейшими залысинами. Пока командирам дивизии и полка писали и отправляли рапорта - кто прилетел, и сколько, и как, что нашли и что уничтожили, и как предлагается-предполагается громить наконец-то найденный аэродром врага... Наконец-то наступила ночь, позолотив на прощание командный пункт и укрыв усталое солнце за капонирами в брезент тумана, раз уж больше негде молодому светилу блестеть, серьёзничать и озоровать. Самое время механикам не поспать и поспать - пилотам. Ну, насколько можно не смыкать слипающихся над разводными ключами глаз и смыкать глаза, на сетчатке которых отпечатались, кажется, навсегда все сегодняшние разрывы зенитных снарядов, не сбившие ни один самолёт. Впрочем, к этому уже все привыкли, так что и заснули замотавшиеся пилоты достаточно быстро, и также быстро проснулись невыспавшиеся техники, разобравшись под матерки, как недвусмысленно в последний вылет раскорёжило их обожаемые самолёты. И, пока одни самоотверженно чинили, пытаясь понять, что же с моторами и плоскостями произошло, вторые также упорно пытались не видеть пылающие подробности во сне. Получалось. К рассвету тревожным сном уже спали все - и залатанные самолёты, и весь личный состав эскадрильи - по капонирам да укромным местам ремонтного ангара, от усталости не добравшись до давно обжитых казарм. На рассвете взлетела разведка - как обычно, звено, как обычно, вернувшись - лучшие и со свежейшими данными - свежими, как неостывший ещё столовский хлеб аж с цельными подсолнечными семечками - с каких ещё времён у бережливой и кругленькой, как хомяк, пожилой поварихи ещё остались?.. Не иначе, как на ожидающийся крупнейший разгром с последней жатвы и приберегала, или выменяла где... После наспех проглоченного завтрака взлетать побежала уже вся эскадрилья, повторяя свои части стратегии налёта на бегу, перебрасываясь замечаниями и редкими шуточками. Окончательно рассвело, и солнце обещало бить врагу в глаза, укрыв от взглядов и пуль. Это обнадёжило. В небе было ясно и очень тихо, только пели лесные птицы. Ангар шумел. ... Перешучиваются или переругиваются все. Без насмешничанья разговаривают двое. - Не грусти, - пилот, шкафообразный грубиян и задира, неумело и ласково вытирает едкую слезу со щеки своего механика - уставшей девушки, что была вдвое, а то и вчетверо, меньше него. - Я непременно вернусь, - почти шепчет он непривычно растерянно. - Ну а если всё-таки вернусь, то и замуж выйду, за тебя. ... Первым после этого вылета встречает его именно она. - Ну а я даже кольца купила, достала нам, - почти не трясущимися руками она вытаскивает из безразмерного кармана куртки изрядно помятую гаечным ключом картонную коробку. Чёрные пятна смазки уже успели в неё въесться, как и в руки механика, - и коробка, и кисти рук напоминают оставленную дома проказливую пятнистую собаку. В наконец раскрытой коробке отсвечивает в отблесках самолётных фар позолота самых дешёвых обручальных колец и тусклое золото колец для самолётного мотора. - И где только достала, - парень восхищённо качает головой, прежде чем поцеловать и обнять невесту. - В городе же, - она усмехается успокоенно. - Будто бы не знаю, что твой прожорливый зверь больше всего на завтрак любит. - Зверь? На завтрак?.. - Ну да. Самолёт твой с утренним облётом с прямо завидным постоянством на завтрак ест разрывные пули зениток, упорней, чем наш комэск по симпатичным женщинам бегает. Как только мотор не тошнит машинным маслом?.. А с сегодняшнего обстрела, мне комбриг сказал, если и вернуться можно, то только в вашем вот состоянии, - механик кивает на почти разваливающийся самолёт. - Ну вот я и подсуетилась... По знакомству. - Верила, значит, что я вернусь... - Знала. В ангар один за другим заворачивают машины потрёпанной эскадрильи и, наконец, останавливаются. В сборе все двенадцать, и у всех - характерные повреждения техноалхимического мотора. - Девочки, - механик звонко цокает языком, и одиннадцать старательно не смотревших голов одновременно поворачиваются к ней. - Похоже, мне для всех для вас нынче в город опять бежать за колечками. Скидываемся, а то эти обалдуи опять изволили прилететь не в джентельменском виде... - Ну пардоньте, - верзила-пилот виновато чешет затылок, - не доглядели малясь, обещаем исправиться. Больше не повторится, мы им всё там начисто разнесли. Уж очень уж я хотел к своей разлюбезнейшей вернуться, ну а парни поддержали... - Не вопрос, скинемся, как не побаловать красивенькими побрякушечками героев... Из карманов и нычек в полу торопливо выгребается мелочь и одобрительно шуршат бумажки. - Ну кто ж знал, что не её раздолбай, а все такими прилетят... - Эх, вот мне хоть на пол-кольца-то хватит?.. - Слышь, девочки, мне золотую пломбу выскребать, или и так наберётся?.. - Да наберётся, кажись, особенно если ещё тряхнуть интенданта... Как подарок за начисто распаханный важный вражеский аэродром, в доверчиво раскрытой мятой коробке лежат четыре кольца - два золотых, два позолоченных. Золотые в предвкушении блестят. В белой тряпочке под витриной, знает ушлая механик, у продавца лежат заботливо отложенные ещё двадцать два таких же, и последнее, чуть покоцанное, - про запас. - Вот спасибо, - растерянно говорит верзила, спугнув густым басом щебет девчат. - А если что, и наши обручальные продадим, чтоб только хватило... Невеста снимает с пальца и кидает в общую кучу обычное серебряное кольцо. Жених вынимает из уха единственную золотую серьгу с зелёной эмалью и с помощью зубов вставляет в почти заросшее ухо невесты, любуясь яркой зеленью её глаз. Спутанная грязная светлая короткая стрижка серёжку выгодно оттеняет. - Если что, и серёжку тоже, но только после клятвы у алтаря, - добавляет жених. - Женимся сегодня же, на закате. За ночь как раз успеем купить всё и починить, ежели не нажрёмся... - А вроде и набирается, - с надеждой тянет командирский механик, - глядишь, и не придётся невестину серёжку плавить и раскурочивать главмеховский зуб... - Отставить панику и крохоборство, - подобравшийся незамеченным комэск метко, как ракету в штаб, кидает в почти переполненную мелочью картонку здоровенный доисторический портсигар - золото, серебро, какие-то камни и завитушки, из-под приоткрывшейся от удара крышки вылезают три дорогих сигары. - Даааа, такого дара хватит до конца, аж на три замены, - присвистывает кто-то из девчат, восхищённо цокая. - До конца войны, надеюсь, - бабник и балагур непривычно собранен и хмур, лоб тонким шрамом пересекает первая седая прядь. Утром её ещё не было, сбитых о приборную панель костяшек - тоже. - И ожидание заката отставить тоже, - он усмехается и оттаивает. - Мы недаром постарались так разделаться побыстрее - и отремонтироваться, и как следует за здоровье трахающихся молодых надраться хватит... Его слова встречает одобрительный взрыв хохота подошедших пилотов. - А научите, как? - Невеста отчаянно смотрит на комэска - тот старше их всех на добрых десять лет, почти на вечность. - Ну, что ночью молодые делают, новобрачные, ну?.. Мы почти тут все - нецелованные даже, не знаем... - Научу, - он кивает с каменным лицом под второй одобрительный взрыв хохота, на этот раз - всего ангара. Вслед этому сыплются скабрезности из услышанных на бегу местных анекдотов и притащеных из дома песенок, подслушанных любопытными малолетками у старших. Напряжение отпускает под улюлюканье и смешки, и, кажется, неторопливо хихикают даже самолёты, забыв про развороченые плоскости, оперение и прочие части бесценных своих организмов. Степенные птицы, с любопытством подглядывающие за людьми... ... Свадьбу, как и положено, играют у леса во поле за ангарами на закате. Молодых, по традиции, осыпают хлебом и зерном - ржаными сухарями в прозрачных упаковках, их раскроют скоро, когда перейдут за праздничные столы. Роль зерна выполняют наспех набранные в ангарах болты и гайки - какого изобилия желать боевому механику, как не в избытке наличествующих запчастей? - и колпачки от стреляных гильз - чего желать самому меткому пилоту, как не новых побед, засвидетельствованных базой?.. Впрочем, несколько традиционных зёрен, оставшихся с утра, дарят тоже - на классическое плодородие добрыми детьми, так,чтоб полон дом и детского смеха, и хлеба. - Ну, один ребёнок у нас уже есть, - смеётся уже пять минут как жена, похлопывая по гладкому, будто кошкой вылизанному боку уже пятьдесят пять минут как полностью отремонтированный ею самолёт мужа. - Шалопай, каких только поискать, весь в отца... Разумеется, ему дарят предписанную обрядом пелёнку - правда, брезентовую, как раз закрыть капонир, или при починке разложить разбегающиеся детали, все должны влезть, наконец, а то в старом брезенте уже дыры такие, что полсамолёта в них убежит... А то и весь. Непоседливому сынку под взрывы хохота желают не огорчать родителей и пойти осторожностью и осмотрительностью в мать. Нарушающий почти все полётные правила отец негодующе фыркает и показно смиряется под нарочито укоризненным взглядом комэска. Но материнской красоты и ухоженности желает своему птенчику именно он. Мать-наседка в ответ лишь заливисто смеётся, по-собачьи встряхивая головой, и обещает проследить, поглаживая самолёт у воздухозаборников под кабиной. От ещё влажных после спешной помывки волос на совсем недавно просохшей краске остаются прозрачно-радужные капли на редкость чистой воды. И даже верные хранители девушки, гаечный и разводной ключи, сияют, как и форменный парадный комбез, непривычной всем чистотой. Пилоты и механики - до скрипу отмытые и бодрые девчата и парни - вслед за комэском одобрительно хлопают в ладоши и свистят, ухмыляясь до ушей и расцарапанных серёжек, посверкивая золотом вставных зубов и сияньем счастливых глаз - за отчаянных молодожёнов здесь так же отчаянно рады, без исключения, все... Обычно тихая механик в ответ благодарно и заразительно улыбается - светлая звезда на фоне почти чёрного самолёта, как хищного неба, и протягивает мужу руки - подходи, обнимай, целуй, и обязательно из всех своих вылетов - возвращайся, жду. Всех пилотов - жду... В последних лучах ошалевшего закатного солнца счастливо и немного яростно блестит позолота её обручального кольца и золото серьги. ... А конец войны настанет, разумеется, скоро. В честь этого события старенький лысеющий продавец при полной площади военного и гражданского честного и нечестного народа подарит - безвозмездно вернёт - отчаянному пилоту и юбочнику, уже командиру полка, некогда заложенный им портсигар - память о покойной, как думал тот, жене. По этому портсигару та, негаданно выжившая и вырвавшаяся с соседями праздновать, блудного муженька и опознает... Повторную свадьбу-воссоединение гуляки-комбрига и строгой начальницы эвакогоспиталя гулять будут, разумеется, всем её госпиталем и всем его полком, а заодно и тремя соседними, и спокойно вздохнувшими наконец гражданскими. В тот же день, День Освобождения, на закате и отпразднуют - долго ли с пополудни ждать - как окажется, к ним присоединятся и ещё три спонтанно зародившиеся свадьбы. А свежий хлеб на главной свадьбе на сшитое впопыхах атласно-марлевое платье невесты-жены будет кидать главный механик эскадрильи из полка мужа - с золотой серёжкой и зелёными, эмали под цвет, шалыми глазами. И её муж, почти остепенившийся её же эскадрильи командир, с высоты своего немаленького роста, как в небе обстреливая врагов с привычного самого верхнего эшерона, осыпет своего командующего настоящим зерном - чтобы точно дети, а не зенитные разрывы в моторе были навек приплодом... Платье невесты будет держать её заместительница, высокая и сухая, почти седая, похожая на воблу или ковыль, и сдержанно, весело и заразительно петь почти пристойные песни про счастливое замужество, и на неё будет почти непристойно заглядываться немолодой полненький интендант, ради такого дела забыв про извечно надоедающие залысины и старостоличные въевшиеся манеры... А объявит молодых мужем и женой, которых теперь ни смерть, ни ложные похоронки, ни бюрократия, ни рабочий аврал, словом, ну ничто совсем не разлучит, - конечно же, старшая по возрасту и званию после начальства в элитном авиаполку - главный механик, жилистый живчик, сверкающий своим с детства неизменным бело-золотым недовыбитым в драке зубом. Зуб этот случайно окажется в тон засыпанному кусочками пахучего пшеничного хлеба и крупным золотым зерном вольготно раскинувшемуся на истёртой доисторической брусчатке белому платью (над блескучим атласным шлейфом - кошачьим хвостом - марлевые воланы, бывшие бинты, увешанные хлебными крошками и утыканные зёрнами - что птицы не склюют, пойдёт в утренний пирог) теперь уже точно и навсегда жены её бессменного командующего, с детских игр для главного механика - неразлучного наречённого брата. Самолёты, под крыльями которых чинная, а совсем скоро уже и буйная, свадьба, усядется закусывать и пить, балагурить и говорить, пока не вскочит и помчится петь и плясать, да так, что и неба, и земли будет мало, - так вот, самолёты её будут, конечно же, веселиться и светиться от счастья в последних лучах заходящего солнца, а потом, подсматривая за считающими звёзды людьми, всю ночь вспоминать былые победы и предвкушать встречу новых расветов и освоение новых горизонтов над совсем недавно открытым материком... Но это будет уже совсем другая история.