Я помню

Темнота спальни была почти кромешной, только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь неплотно задернутые шторы, расчерчивая пол и кровать на неровные сектора. Хумин не спал. Лежал на спине, закинув одну руку за голову, и смотрел в потолок, хотя в этой темноте все равно ничего не мог разглядеть. Рядом, свернувшись в клубок и прижавшись к его боку, спал Хёнтак. Его размеренное дыхание щекотало плечо Хумина, а тонкие пальцы даже во сне цеплялись за край его футболки, словно боялись, что он исчезнет. В который раз Хумин поймал себя на мысли, что не понимает, как так вышло. Как этот язвительный, острый на язык, вечно недовольный засранец стал для него целым миром? Он усмехнулся в темноте, и воспоминания нахлынули сами собой — яркие, осязаемые, словно это было вчера. --- Детский сад. Душный летний день, когда даже мухи лениво жужжат, не желая летать. Пак Хумин, пятилетний крепыш с вечно сбитыми коленками и копной непослушных темно-рыжих кудрей, которых уже тогда не брала ни одна расческа, сидел в песочнице и сосредоточенно строил замок. Ну, как замок — скорее кривую кучу песка, которую он гордо именовал крепостью. Рядом суетились другие дети, но он их почти не замечал, пока прямо в центр его «крепости» не приземлился игрушечный самосвал. — Эй! — возмутился Хумин, поднимая голову. Перед ним стоял мальчик. Невысокий, худющий, как будто его забывали кормить, с бледной, почти фарфоровой кожей и черными волосами, торчащими в разные стороны. Но больше всего Хумина поразили его глаза — ярко-зеленые, с хищным разрезом, они смотрели на него с вызовом, словно это не пацан был, а какой-то дикий котенок, готовый в любой момент выпустить когти. — Это моя песочница, — заявил мальчик таким тоном, будто имел на нее все документы о собственности. — Ничего не твоя, — Хумин нахмурился. — Она общая. — А я сказал — моя. Ты на моем месте сидишь. Хумин огляделся. Мест в песочнице было полно, но этот странный пацан решил, что именно здесь, прямо на его недостроенную башню, нужно водрузить свой самосвал. — Слушай, давай строить вместе, — предложил Хумин, решив, что драться из-за кучи песка — так себе идея. — У меня еще ведерко есть. Зеленоглазый мальчик на секунду замер, явно не ожидавший такого поворота. Он подозрительно прищурился, словно оценивая, не подстава ли это, но через пару секунд плюхнулся на песок рядом. — Меня зовут Го Хёнтак, — буркнул он, забирая свой самосвал и начиная деловито нагружать его песком. — И если ты сломаешь мою башню, я тебя ударю. — Пак Хумин, — широко улыбнулся он. — И я не сломаю. Обещаю. С того дня они стали неразлучны. --- Первый класс. Первое сентября. Хумин, уже изрядно вытянувшийся для своего возраста, стоял с огромным букетом гладиолусов, которые ему всучила мама, и высматривал в толпе знакомую макушку. Хёнтак нашелся у входа в школу, с точно таким же букетом, только вид у него был такой, будто его заставили съесть лимон. Он нервно теребил рубашку, которая, казалось, была ему велика размера на два, и озирался с видом затравленного зверька. — Хёнтак! — заорал Хумин на всю площадку и бросился к нему, размахивая гладиолусами, как дубиной. — Не ори, придурок, — прошипел Хёнтак, но в его зеленых глазах мелькнуло явное облегчение. — Ты меня с этими цветами чуть мне лицу не съездил. — Ой, да ладно тебе, — Хумин хлопнул его по плечу так, что тот пошатнулся. — Ща классы распределят. Страшно, да? — Мне? — Хёнтак фыркнул. — Вот еще. Просто не люблю толпу. Когда объявили, что они оба попали в первый «Б», Хёнтак едва заметно улыбнулся. Хумин заметил эту улыбку, редкую и оттого невероятно ценную, и понял, что школа будет отличной. И она была. Хумин быстро стал душой компании — веселый, улыбчивый, всегда готовый подраться, если кто-то обижал его друзей. А Хёнтак держался в стороне, язвил, отпускал такие комментарии, что учителя хватались за сердце, и единственным, кто мог его терпеть и кому он позволял находиться рядом, был Хумин. За его колючестью скрывалась ранимость, которую видел только один человек. — Ты чего опять Минсока до слез довел? — спросил Хумин как-то на перемене, найдя Хёнтака в укромном уголке за школьной теплицей. Тот сидел на корточках, ковыряя землю палкой. — Он первый начал, — буркнул Хёнтак. — Сказал, что я выгляжу как девчонка. Хумин нахмурился, и кулаки сжались сами собой. — Хочешь, я ему врежу? — Не надо, — Хёнтак покачал головой и поднял на него свои невозможные зеленые глаза. — Просто... посиди со мной. Хумин молча сел рядом. Они просидели так всю перемену, и никто не произнес ни слова. Но Хёнтак больше не выглядел таким потерянным. --- Средняя школа принесла не только новые предметы и учителей, но и то, что полностью перевернуло их жизнь — вторую половую зрелость. У кого-то она проходила почти незаметно, у кого-то с осложнениями, а у Хёнтака она началась прямо посреди урока математики. Хумин заметил, что с его другом творится что-то неладное. Хёнтак побледнел еще сильнее, чем обычно, на лбу выступила испарина, и он начал часто дышать, закусив губу. Его запах, обычно едва уловимый — что-то цитрусовое и терпкое, как грейпфрут, — вдруг стал плотным, сладким, обволакивающим. У Хумина закружилась голова. Учитель что-то бубнил у доски, но он уже не слышал ни слова. Все его внимание было приковано к дрожащему Хёнтаку. — Го Хёнтак, тебе плохо? — спросил учитель, заметив его состояние. — Я... в медпункт... — прошептал Хёнтак, вставая. Ноги его подкосились, и он чуть не упал, но Хумин подхватил его раньше, чем тот успел рухнуть на пол. — Я провожу! — бросил он учителю и, практически неся Хёнтака на себе, вышел из класса. В коридоре Хёнтака накрыло по полной. Он вцепился в Хумина, уткнулся носом ему в шею и начал жадно вдыхать его запах. Его самого трясло, как в лихорадке. — Блять... блять... — шептал он, и в его голосе было столько отчаяния, что у Хумина сердце сжалось. — Что? Что такое? Где болит? — паниковал Хумин, пытаясь тащить его дальше. — Нигде не болит... это течка... — выдохнул Хёнтак, и его глаза, и без того яркие, сейчас казались почти светящимися. — Я, сука, омега... — Ну и что? — Хумин искренне не понимал трагедии. — Омега и омега, подумаешь. — Ты не понимаешь! — Хёнтак попытался оттолкнуть его, но руки не слушались. — Я омега! Я! Го Хёнтак! Это пиздец! Школьная медсестра, уже немолодая бета с усталыми глазами, поняла все с первого взгляда. Она сделала Хёнтаку укол, дала выпить какие-то таблетки и велела родителям забрать его домой. Всю следующую неделю Хёнтак не появлялся в школе. Хумин писал ему сообщения, но получал в ответ только односложные «отъебись», «все нормально» и «я занят». Он пришел к нему домой через четыре дня, не выдержав. Дверь открыла мама Хёнтака — невысокая, стройная женщина с такими же яркими зелеными глазами, как у сына. Она знала Хумина с детского сада и всегда относилась к нему с теплотой. — Хумин-а, — она улыбнулась, но улыбка была усталой. — Хорошо, что ты пришел. Может, ты с ним поговоришь? Он уже четвертый день из комнаты не выходит. Все переживает. — Омега! — донесся из-за закрытой двери голос Хёнтака, когда Хумин подошел к его комнате. — Почему я омега, а?! Это какая-то ошибка природы! Я должен был быть альфой! Или бетой! Кем угодно, только не этим! Хумин постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. Хёнтак сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и выглядел... никак. Обычный Хёнтак. Бледный, взъерошенный, с кругами под глазами, но все такой же красивый, что Хумина всегда немного бесило. Ну как можно быть таким красивым, когда ты четыре дня не мылся и питался, судя по всему, одним воздухом? — Ты чего приперся? — буркнул Хёнтак, отворачиваясь. — Узнать, как ты. — Отлично. Просто охуенно. Я омега. Ты знаешь? — он горько усмехнулся. — Теперь на меня будут смотреть как на кусок мяса. Особенно альфы. — Я никому не дам тебя обидеть, — сказал Хумин серьезно, без тени своей обычной веселости. — Ты же знаешь. Хёнтак наконец посмотрел на него. Долго, изучающе, а потом вдруг уткнулся лицом в его плечо и замер. Его плечи дрожали, но он не плакал. Просто стоял так, вдыхая запах Хумина, который, как он позже признался, его успокаивал. — Ты единственный, кто может меня терпеть, — глухо сказал он в футболку Хумина. — Ну, кто-то же должен, — ответил Хумин и тут же получил слабый тычок кулаком в бок. --- Первый гон Хумина наступил примерно через полгода. Он понял, что альфа, когда в один прекрасный день проснулся с дикой, неконтролируемой яростью, бушующей в крови. Хотелось крушить, ломать, драться. Запахи обострились до предела, а собственный запах — нагретой на солнце хвои с чем-то мускусным, звериным — казалось, заполонил всю комнату. Он понял, что если сейчас не выплеснет эту энергию, просто взорвется. Он не пошел в школу. Поехал в подпольный бойцовский клуб, о котором знали только посвященные. Дрался до тех пор, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, пока мышцы не начали дрожать от перенапряжения, а ярость не отступила, сменившись тупой, ноющей усталостью. Он рассказал Хёнтаку. Просто написал: «Я походу альфа». Ответ пришел через минуту: «Я сейчас приеду». Хумин думал, друг его поддержит, может, даже посочувствует. Но когда Хёнтак ворвался в его квартиру, его глаза метали молнии. — Ты! — заорал он с порога. — Ты, блять, альфа?! — Ну... да? — Хумин, все еще сидевший на диване, обрабатывая разбитые руки, удивленно на него посмотрел. — А что не так-то? — Что не так?! — Хёнтак подлетел к нему и отвесил подзатыльник. — Я тут полгода ною, что я омега, а ты, сука, все это время был альфой и молчал?! — Так я сам только вчера узнал! — возмутился Хумин, уворачиваясь от следующего удара. — Гон начался, понял? Я чуть стены не разнес! Хёнтак замер с занесенной для удара рукой. Его лицо сменилось с яростного на растерянное. Он опустил руку и устало плюхнулся на диван рядом с ним. — Ненавижу тебя, — выдохнул он. — Значит, я омега, а ты альфа. Просто зашибись. — Это что-то меняет? — спросил Хумин, морщась от боли в руках. Хёнтак долго молчал, а потом так же устало вздохнул. — Нет, — тихо сказал он. — Ничего не меняет. Но если ты ко мне полезешь, я тебе яйца отрежу. — Договорились, — серьезно кивнул Хумин, хотя в животе предательски екнуло. Полезть к Хёнтаку? С чего бы ему лезть к своему лучшему другу? --- Первый поцелуй случился на крыше школы. Было холодно, ветрено, уроки закончились, но домой идти не хотелось. Они сидели на старом, расшатанном стуле, который кто-то предусмотрительно туда притащил, и смотрели на город. Хёнтак ежился от холода, и Хумин накинул ему на плечи свою куртку. — Слышал, Чхве Суён поспорила с подружками, что поцелует тебя до конца месяца, — сказал Хёнтак, выдыхая облачко пара. — Она мне не нравится, — пожал плечами Хумин. — Да кому она нравится? — фыркнул Хёнтак. — Девочки за тобой табунами бегают, а ты как бревно. — Может, я просто не хочу ни с кем встречаться. — Может, ты просто целоваться не умеешь? — Хёнтак повернулся к нему с привычной язвительной усмешкой. Хумин закатил глаза. Ну конечно, этот засранец не мог не поддеть. — Умею, — буркнул он. — Лучше всех. — Докажи, — ляпнул Хёнтак, явно не ожидая, что Хумин воспримет это всерьез. Но Хумин воспринял. То ли ветер в голову ударил, то ли этот чертов грейпфрутовый запах, который всегда сводил его с ума, то ли просто захотелось стереть эту самодовольную ухмылку с лица друга. Он наклонился и, не давая себе времени передумать, прижался к его губам. Губы Хёнтака были холодными, сухими и... напряженными. Он замер, как статуя, и Хумин уже хотел отстраниться, извиниться, сказать, что это была шутка, но тут Хёнтак неожиданно ответил. Неумело, робко, но ответил, чуть приоткрыв губы и втянув воздух. Поцелуй продлился от силы секунд пять, после чего Хёнтак резко оттолкнул его. — Идиот, — выдохнул он, но в его голосе не было злости. Только растерянность и что-то еще, чему Хумин не мог подобрать название. — Прикалываешься? — Ты сам попросил, — Хумин попытался сохранить невозмутимый вид, хотя сердце колотилось как бешеное. — Я не просил, я пошутил, дебил! — А я нет. Хёнтак замолчал и отвернулся. Ветер трепал его черные волосы, а на бледных щеках проступил едва заметный румянец. Второй, настоящий, случился через неделю. Хумин провожал Хёнтака домой после школы, как делал это сотни раз. Они стояли на пороге его дома, и Хёнтак, достав ключи, почему-то медлил. — Что? — спросил Хумин. — Ничего. Просто... — Хёнтак замолчал, кусая губы. — Тот поцелуй... он был настоящий? Вместо ответа Хумин шагнул к нему, взял за подбородок и поцеловал снова. На этот раз уже без спешки, без «прикола». Мягко, но настойчиво, словно спрашивая разрешения. Хёнтак охнул, вцепился пальцами в его толстовку, притянул ближе. Его губы были теплыми и податливыми, а тихий стон, сорвавшийся с них, отозвался дрожью в животе Хумина. На этот раз поцелуй был долгим, глубоким, с привкусом грейпфрута и хвои, и когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. — Вот теперь настоящий, — прошептал Хумин, глядя в расширенные зеленые глаза. — Заходи, — хрипло сказал Хёнтак, открывая дверь. — Родителей нет до вечера. Они зашли в дом. Хумин знал здесь каждый уголок. Но сейчас все ощущалось по-другому. Словно воздух сгустился и наэлектризовался. Хёнтак стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и смотрел на него. Его взгляд был колючим, но за этой колючестью прятался страх. И надежда. — Если ты сейчас скажешь, что это опять шутка, я тебя убью, — тихо сказал он. — Не скажу, — Хумин шагнул к нему, снова сокращая расстояние. — Я не шутил. Ни тогда, ни сейчас. Это был вечер первых откровений. Первых прикосновений — робких, изучающих. Первых признаний, произнесенных шепотом в полумраке прихожей, пока за окном шумел ветер и где-то вдалеке лаяли собаки. Хумин тогда еще подумал: если бы ему сказали, что он будет целовать своего лучшего друга в прихожей его дома, он бы рассмеялся в лицо. Но сейчас это казалось самым правильным, что он делал в своей жизни. --- Признание в любви вышло совершенно по-идиотски. Хумин планировал все красиво. Парк, вечер, фонари. Он даже приготовил речь, но, когда пришло время, все пошло к чертям. Они гуляли по парку, и Хумин нервничал так, что аж ладони вспотели. Хёнтак что-то рассказывал — про школу, про то, как его опять бесит их классный руководитель, — но Хумин почти не слушал. Все его мысли занимала одна-единственная фраза, которую он никак не решался произнести. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — Хёнтак остановился и подозрительно на него посмотрел. — Слушаю, — соврал Хумин. — Ну и что я сказал? — Что Пак Сонхун опять тупил на физре. — Я сказал, что Пак Сонхун меня ДОСТАЛ на физре, а не тупил, — поправил его Хёнтак. — Что с тобой? Ты как будто призрака увидел. — Я тебя люблю, — выпалил Хумин. И тут же, не глядя перед собой, со всего маху врезался лбом в фонарный столб. Раздался глухой металлический звон. Хёнтак замер, открыв рот. Хумин, потирая ушибленный лоб и матерясь сквозь зубы, приготовился к насмешкам. Но их не последовало. Хёнтак вдруг захохотал — не язвительно, а по-настоящему, заливисто, утирая выступившие от смеха слезы. — Ты... ты... — он пытался что-то сказать, но не мог — смех душил. — Боже, ты такой идиот, что это даже не смешно! — Ну спасибо, — буркнул Хумин, чувствуя, как краска заливает лицо. Лоб саднило, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Я тут, блин, душу открываю, а ты ржешь. Хёнтак отсмеялся, вытер слезы и вдруг стал серьезным. Он подошел к Хумину, взял его за руку и заглянул в глаза. Его пальцы были холодными — вечно холодными, сколько Хумин его помнил. — Я тебя тоже люблю, дурак, — сказал он так тихо, что Хумин сначала подумал, что ему показалось. — Давно. Наверное, еще с детского сада, когда ты не ударил меня за то, что я сломал твою дурацкую песочную крепость. В груди разлилось тепло, от которого стало трудно дышать. Хумин глупо улыбнулся и, забыв о боли во лбу, притянул Хёнтака к себе, уткнулся носом в его волосы, вдыхая цитрусовый запах, который был для него лучше любых духов. — Я думал, ты меня пошлешь, — признался он. — Надо бы, — пробормотал Хёнтак ему в плечо, но сам прижался крепче. — Но ты слишком тупой, пропадешь без меня. Кто тебя еще терпеть будет? --- Первый секс случился примерно через пару месяцев после признания. Все вышло спонтанно. Родители Хёнтака уехали на дачу, оставив его одного на все выходные. Хумин, разумеется, остался с ним — куда он теперь без него? Был поздний вечер. Они смотрели какой-то тупой фильм ужасов, сидя на диване в гостиной. Хёнтак, завернувшись в плед, сидел так близко, что его бедро прижималось к бедру Хумина. Его запах, усилившийся от волнения — фильм и правда был страшным, — заполнил комнату, дурманя голову. Хумин сжимал подлокотник дивана, изо всех сил стараясь держать себя в руках. — Господи, какой же от тебя запах, — выдохнул он, когда очередной скример заставил Хёнтака вздрогнуть и буквально вжаться в него. — Заткнись и просто смотри кино, — прошипел Хёнтак, но его голос дрогнул. Он тоже чувствовал это. Напряжение, что повисло между ними, было почти осязаемым. — Не могу, — честно ответил Хумин. — Ты меня с ума сводишь. — Тогда сделай что-нибудь, — выпалил Хёнтак, и в его голосе послышался вызов. — Или только болтать можешь? Это прозвучало как разрешение. Как приглашение, которого Хумин ждал, кажется, целую вечность. Он выключил телевизор, развернулся к Хёнтаку и впился в его губы. На этот раз поцелуй был грубым, требовательным, без всякой нежности, что была раньше. Хёнтак ответил с той же жадностью, запустил пальцы в его вечно спутанные рыжие волосы, притягивая ближе. — Давно хотел? — прошептал он, отстранившись на секунду, чтобы глотнуть воздуха. — Всегда, — выдохнул Хумин, стягивая с него футболку. Они как-то переместились с дивана на пол, потому что диван был слишком узким. Хёнтак оказался под ним — бледный, худой, с бешено колотящимся сердцем, которое Хумин чувствовал, прижимаясь грудью к его груди. Он покрывал поцелуями его шею, плечи, ключицы, оставляя красные следы, и каждый тихий стон, слетавший с губ Хёнтака, был для него лучшей музыкой. Одежда полетела в разные стороны. Хумин дрожащими пальцами расстегивал джинсы Хёнтака, когда тот вдруг напрягся. — Ты... у тебя есть смазка? — спросил он, отводя глаза. — Блять, — Хумин замер. — Нет. Я не думал, что сегодня... У тебя есть? — Крем для рук подойдет? — Годится. Хёнтак, покрасневший и злой на самого себя за эту неловкость, сбегал в ванную и принес тюбик. Он снова оказался на полу, и Хумин, нависая над ним, осторожно развел его ноги. Пахло грейпфрутом, хвоей и ванильным кремом. Хёнтак зажмурился, вцепился в его плечи и тихо выругался сквозь зубы, когда Хумин начал осторожно, невыносимо медленно его растягивать. — Расслабься, — прошептал Хумин, чувствуя, как его собственное тело бьет крупная дрожь от возбуждения. — Я не сделаю тебе больно. — Знаю. Просто... это странно. — Приятно? — Пиздец как, — честно признался Хёнтак, и этот ответ сорвал последние предохранители. Хумин вошел медленно, давая привыкнуть, но когда Хёнтак, шипя и царапая ему спину, сам подался навстречу, он потерял остатки контроля. Их тела двигались в едином ритме, комната наполнилась влажными звуками, стонами и редкой руганью. Хёнтак, обычно такой язвительный и колючий, сейчас был полностью открытым, уязвимым, и это доверие кружило голову похлеще любого алкоголя. В какой-то момент Хёнтак, пытаясь ухватиться за что-то, задел рукой стоявшую на низком столике вазу — ту самую, которую мама привезла из Китая и которой очень гордилась. Ваза с грохотом полетела на пол и разбилась вдребезги. — Да ебаный в рот! — выдохнул Хёнтак, но Хумин, даже не думая останавливаться, только ускорил темп. — Потом... купим... такую же... — прорычал он, вбиваясь глубже. Оргазм накрыл их почти одновременно. Хёнтак вскрикнул, выгнулся дугой, его ногти оставили на спине Хумина глубокие царапины, и через секунду Хумин со стоном излился в него, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Они лежали на полу, тяжело дыша и не в силах пошевелиться. Хёнтак, у которого, казалось, не было сил даже пальцем шевельнуть, тихо рассмеялся. — Мама нас убьет. Это была ее любимая ваза. — Мы скажем, что землетрясение, — пробормотал Хумин, целуя его в висок. — В Сеуле? Землетрясение? — Хёнтак повернул голову и посмотрел на него скептически. — Ты идиот. — Твой идиот, — улыбнулся Хумин. И Хёнтак ничего не ответил. Просто прижался к нему крепче, словно ища защиты от всего мира, и закрыл глаза. --- Второй раз, во время течки, был совсем другим. Если в первый раз была нежность, пусть и грубая, то здесь все напоминало столкновение двух стихий. Запах Хёнтака — плотный, сладкий, дурманящий — сводил Хумина с ума. Ему казалось, что он сойдет с ума, если прямо сейчас не окажется внутри. И по глазам Хёнтака, затуманенным похотью, он видел то же желание. — Хумин... пожалуйста... — голос Хёнтака был хриплым, срывающимся. Они даже не дошли до кровати. Хумин прижал его к стене в коридоре, стянул штаны и вошел — резко, без подготовки, на что Хёнтак только застонал и подался назад, насаживаясь еще глубже. Смазки было достаточно — течка сделала свое дело. — Еще... — требовал он, и Хумин подчинялся, вколачиваясь в него с силой, которая должна была бы пугать, но Хёнтак принимал все. Они переместились в спальню только спустя какое-то время. Хумин бросил его на кровать и накрыл собой. Их тела сплелись, двигались яростно, исступленно, и где-то посреди этого безумия раздался треск. Кровать, старая деревянная кровать, на которой Хёнтак спал с самого детства, не выдержала и рухнула, матрас просел вниз, а деревянные рейки жалобно хрустнули. — Да твою ж мать! — выругался Хёнтак, но Хумин, даже не думая останавливаться, продолжил двигаться, только теперь им приходилось приспосабливаться к наклону. — Плевать, — прорычал он. — Потом починим. Финал был взрывным. Хумин кончил, чувствуя, как Хёнтак сжимается вокруг него, как выкрикивает его имя, и в этот момент понял, что готов провести в этой сломанной кровати всю оставшуюся жизнь, лишь бы быть рядом с этим невыносимым, язвительным, но таким родным человеком. --- Хумин моргнул, возвращаясь в реальность. Воспоминания отступили, оставив после себя тепло в груди. Он повернул голову. Хёнтак все еще спал, его лицо, сейчас расслабленное и умиротворенное, выглядело почти невинно. Почти. Знал бы кто, что скрывается за этой ангельской внешностью. — Чего не спишь? — вдруг раздался сонный голос. — Думаю, — ответил Хумин. — О чем? — О нас. О том, какие мы идиоты. — Это ты идиот, — пробормотал Хёнтак, не открывая глаз. — Я — само совершенство. Хумин тихо рассмеялся, притянул его ближе и уткнулся носом в макушку. Запах грейпфрута обволакивал, успокаивал, обещал, что завтра будет новый день, и они встретят его вместе. Как встречали все эти годы. — Я люблю тебя, — прошептал он в его волосы. — М-м-м, — промычал Хёнтак, и Хумин точно знал, что это означает «я тебя тоже, дурак». В комнате было тихо. За окном занимался рассвет, но им было плевать. У них было все, что нужно. У них были они.