Коллекция личных кошмаров. Том I

Дворники «Волги» скребли по стеклу с таким звуком, будто кто-то проводил ногтем по расческе. Я сбавил скорость до минимума и все равно едва не пропустил поворот. Фары выхватили из дождя покосившийся столб с ржавой табличкой «Большие Мхи», а под ней, криво прибитая, еще одна: «Продается дом. Тел. не ловит». Ниже кто-то из местных уже приписал черной краской: «И слава богу». Я хмыкнул и свернул на грунтовку. Машину затрясло. В багажнике загремели инструменты: топор, лопата, гвоздодер. Я ехал не на похороны — я ехал хоронить. Один уикенд, чтобы подготовить бабкину избу к продаже, выгрести хлам и забыть этот адрес навсегда. В салоне пахло мокрым сукном и немного бензином. В бардачке лежало сложенное пополам свидетельство о смерти. Анна Филипповна Зимина. Восемьдесят четыре года. Причина — остановка сердца. Я столько раз заполнял такие бумажки на незнакомых людей, что собственная бабка в этой графе не вызывала ничего, кроме глухого раздражения. Теперь из-за нее мне нужно было разбирать ее завалы, а не спать после смены. Ворота встретили меня лужей размером с небольшое озеро. Я заглушил двигатель, и мир сузился до шума дождя по листве и капоту. Достал из-под сиденья фонарик, накинул капюшон и выбрался наружу. Ноги ушли в жижу по щиколотку. В кармане завибрировал телефон. «Нет сети». Само собой. Я убрал его и взялся за тяжелую створку. Петли взвизгнули так, что заложило уши. Двор встретил запахом мокрой земли, крапивы и чего-то приторного. Так пахнут старые дома, где десятилетиями жгли лампадки. Я посветил фонариком в сторону огорода. Там, в углу, угадывался темный силуэт колодца. Сруб покосился, крышка была забита наискось досками на ржавых гвоздях. Бабка в детстве пугала: не подходи, мол, глубокий очень. И тут я услышал это. Низкий, тягучий звук. Он шел от колодца. Не скрип дерева, не плеск воды. Скорее, стон толстого корабельного стекла, когда его медленно сгибают, но оно еще не треснуло. Звук вибрировал где-то в груди, на границе слышимости, и от него почему-то заныли зубы. Фонарик в руке дрогнул, луч заплясал по мокрым доскам. Профессиональная привычка тут же подбросила варианты: резонанс ветра, подземные воды, проседание грунта. Я постоял с минуту, прислушиваясь. Звук стих, растворился в дожде. Я заставил себя повернуться к дому, но кожей на затылке чувствовал черную щель под сдвинутой доской. Крыльцо просело. Ступенька чавкнула гнилым деревом. Я вставил ключ в амбарный замок, провернул со скрежетом, и дверь, вздохнув, подалась внутрь. В лицо пахнуло сыростью, старым воском и чем-то едва уловимым — не то ладаном, не то больничной карболкой. Я переступил порог и захлопнул за собой дверь, отрезав шум дождя. В доме стояла оглушительная, ватная тишина. И в этой тишине я снова услышал стон — приглушенный, утробный, похожий на дыхание огромного животного. Теперь он доносился словно из-под пола. В доме пахло так, как пахнет только в старых деревенских избах, где годами не открывали окон. Я пошарил по стене слева и несколько раз клацнул выключателем. Бесполезно. Электричество отключили еще полгода назад, когда бабка лежала в больнице с последним инсультом. В кармане нашелся коробок спичек, который я машинально прихватил на заправке под Калугой. Я чиркнул одной, и крошечный огонек выхватил из темноты облупившуюся штукатурку и чей-то темный лик в углу. Икона. Глаза у святого были выписаны крупно и смотрели прямо на меня. — Здрасьте, — сказал я иконе и прошел в горницу. В красном углу стоял закопченный стол, а на нем — керосиновая лампа. Внутри плескалась жидкость. Я поднес спичку к фитилю, и по комнате разлился неровный, живой свет. Сразу стало немного легче. Свет обманывает мозг, заставляя думать, что все под контролем. Я фельдшер, я это знаю. Горница выглядела так, будто бабка вышла пять минут назад. На спинке стула висел ее платок, на подоконнике — кружка с высохшей заваркой. У печки лежала стопка «Сельской жизни» за позапрошлый год. Только пыль и странная, давящая тишина говорили о том, что здесь давно никто не живет. Я снял мокрую куртку и начал разбирать завал на столе: коробки, письма, банки с крупами. Под кипой пожелтевших квитанций пальцы наткнулись на что-то плотное. Тетрадь. В клеенчатой обложке, с выцветшими розами. Я раскрыл ее, ожидая увидеть рецепты или молитвы. Почерк был бабкин — корявый, с наклоном влево, выведенный химическим карандашом. «Глубже десяти колец воду не брать». Я перевернул страницу. «На голос в полнолуние не отзываться, хоть бы и матерью кликало». Я хмыкнул. Суеверия. Бабка последние годы сильно сдавала, заговаривалась, путала имена. Вполне могла записывать чушь, которую слышала от таких же старух на лавочке. «Ежели проснется — соли под порог и не гляди в отражение». Я уже собирался отложить тетрадь в стопку на растопку, когда снизу, из-под пола, раздался звук. Не скрип половиц, не шорох мышей. Влажный, глубокий, утробный кашель. Так кашляет больной с тяжелой пневмонией, когда легкие полны жидкости. Звук был настолько явственным и человеческим, что я инстинктивно отшатнулся. Подпол. Лаз находился в сенях, за старой деревянной заслонкой. Я помнил, как бабка ссыпала туда картошку. Дверь в сени была заперта, ключ висел на гвозде. Кашель повторился — с булькающим присвистом на выдохе, и оборвался так резко, словно кашляющий зажал себе рот. Я стоял, сжимая в одной руке тетрадь, и слушал, как колотится сердце. Разум привычно начал выстраивать цепочки: грунтовые воды, бродячая собака, слуховая галлюцинация на фоне усталости. Я сам сто раз говорил пациентам: «Пейте больше воды и спите по ночам, все пройдет». Я положил тетрадь на стол — отдельно от стопки на растопку. Взял ключ, отпер дверь в сени. В лицо пахнуло холодом и прелой соломой. Заслонка стояла на месте, припертая старым ведром. Я посветил в щель — темнота была густой и вязкой, словно масло. — Есть кто живой? — спросил я громко. Голос упал в темноту, не породив эха. Тишина. Только где-то капала вода. Я выждал минуту, чувствуя, как стынут пальцы на фонарике. Кашель не повторялся. Я задвинул заслонку, подпер ведром и вернулся в горницу. Тетрадь лежала на столе, открытая на последней странице. В самом низу, свежими, почти черными чернилами, было дописано: «Не уезжай, Игореша. Ты уже вернулся». Буквы были твердые, без дрожи. Я сглотнул. Чернила не выглядели выцветшими, словно надпись сделали не больше недели назад. Я захлопнул тетрадь, швырнул ее в угол и пошел к печке искать дрова. Нужно было занять руки. Но когда я наклонился за поленом, из-под половицы у самого порога на мгновение пахнуло спертым больничным воздухом и карболкой. А потом — тишина. Только лампа тихо шипела, выжигая последний керосин.

***

Дождь перестал. Ветер улегся. Даже дом замер, будто прислушивался. Лампа давно погасла, и в комнате стояла такая плотная темнота, что я не видел собственной руки. Я замер, стараясь дышать ровно. Что-то было не так. Я чувствовал это затылком, тем древним чутьем, которое просыпается, когда вокруг слишком тихо и слишком темно. А потом я услышал голос. Он шел снизу, из-под пола, но звучал так близко, будто под подушкой. Женский, старческий, с легкой картавинкой. Так говорят люди, у которых зубные протезы немного не по размеру. — Игореша… Я узнал его. Так же точно, как узнал бы запах ее пирогов. Это была Анна Филипповна. Моя бабка. Женщина, свидетельство о смерти которой лежало в бардачке моей «Волги». — Игореша, сынок… Холодно мне. Дышать нечем. Ты бы открыл, а? Я сел. Сердце колотилось где-то в горле. Я фельдшер. Я знаю, что такое слуховые галлюцинации при переутомлении. Но от этого знания не было толку. — Ты ж меня похоронил в халате летнем, а тут стужа. Кости ломит. Открой колодец, внучок. Дай бабе Нюре выйти. Я вскочил. Босые ступни коснулись ледяного пола, и я чуть не вскрикнул — доски были не просто холодными, они были влажными, словно вода поднялась из подпола и пропитала дерево. — Кто здесь? — крикнул я. Голос был чужим, хриплым. Голос замолчал. А потом из-под пола донеслось тихое, влажное хихиканье: — А ты выйди, глянь. Сам увидишь. Я нашарил фонарик и зажег его. Слабый луч выхватил из темноты печку, икону в углу. Мне на мгновение показалось, что глаза святого смотрят не вперед, а вниз, под пол. Я сунул ноги в ботинки, накинул куртку на и вышел в сени. Дверь на крыльцо, которую я точно запирал на щеколду, была приоткрыта. Из щели тянуло холодом. Я толкнул дверь и вышел на крыльцо. Ночь встретила меня ледяным небом с редкими звездами. Луна заливала двор мертвенным, белесым сиянием. На примятой траве отчетливо виднелись следы — босые, с неестественно узкими пальцами. Они вели от крыльца к колодцу. Крышка была сдвинута. Доски, забитые гвоздями крест-накрест, были отодвинуты на полметра. Гвозди торчали погнутыми штырями. Кто-то сдвинул эту тяжесть голыми руками. Из колодца не доносилось ни звука. Только запах — не болотная гниль, а спертый воздух больничной палаты, смешанный с карболкой. Так пахнет смерть, которую пытаются замыть и продезинфицировать. — Игореша, — позвал голос уже из колодца. Гулко, с эхом. — Подойди. Дай бабушке руку. Я ж тебя на руках носила. Я не помнил. Но когда голос произнес это, перед глазами на мгновение вспыхнуло: лето, палисадник, бабка в ситцевом платье поднимает меня на руки. Картинка была теплой, родной, и от этого становилось еще страшнее. — Нет, — сказал я. — Ты не она. Из колодца донесся тихий, булькающий смех. Так смеется человек, у которого легкие полны воды. — А кто ж я тогда? Думаешь, там, в земле, лежит Анна Филипповна? А кто ж тогда с тобой говорит, а, фельдшер? Я попятился, ввалился в сени, захлопнул дверь и задвинул щеколду. Припер дверь ведром. Глупо. Как будто это могло помочь. Из-за двери донеслось тихое постукивание. Кто-то скребся в нижнюю доску, пробуя ее на прочность. И голос, почти ласковый, прошептал: — Не запирайся, Игореша. Ты ж мой. С тех самых пор, как в три годика в колодец нырнул. Четыре минутки ты у меня в гостях пробыл, а потом бабка твоя глупая тебя вытащила. Выпросила. Выплакала. Только долг-то остался. Я жду. Я зажал уши руками и сполз на корточки. Сердце колотилось так, что я чувствовал пульс в висках. Профессиональная часть мозга холодно отметила: тахикардия, риск фибрилляции. Остальная часть просто сжалась в комок и хотела, чтобы это прекратилось. Постукивание стихло. Я просидел так, наверное, полчаса, а потом заставил себя встать. Вспомнил тетрадь. Вспомнил про соль. В сенях стоял мешок с крупной каменной солью — бабка покупала мешками для засолки. Я отсыпал полную пригоршню и, стараясь не думать о том, как это выглядит, насыпал толстую полосу вдоль порога. Когда я закончил, в доме стало тихо. Я сел на диван, не сводя глаз с двери, и слушал, как снаружи что-то монотонно скребет когтями по мокрому срубу.

***

Рассвет наступал медленно и неохотно. Я сидел на диване и смотрел, как серый свет сочится сквозь немытые окна. Скрежет за стеной прекратился только час назад. Все это время я слушал, как когти скребут по срубу, с ритмичными паузами, будто существо останавливалось перевести дыхание. Стоило мне провалиться в дремоту, как скрежет усиливался — оно чувствовало, что я теряю бдительность. При дневном свете все произошедшее казалось диким сном. Я, взрослый мужик, фельдшер, на четвереньках сыпал соль под дверь, как деревенская знахарка. Бред. Я заставил себя подойти к порогу. Полоса соли потемнела ближе к центру, словно впитала влагу. Или словно кто-то пытался перешагнуть, но остановился на полпути. Я наклонился, провел пальцем по темному пятну. Холодное. Липкое. Не вода. Что-то маслянистое. Я вытер палец о штаны и решил больше к этой соли не прикасаться. В сенях пахло все тем же — ладаном и сыростью. К этому примешивался сладковатый запах затухающей жизни, припудренный хлоркой. Я выглянул в окошко. Колодец стоял на месте. Крышка была сдвинута. С такого расстояния следов когтей на срубе видно не было. Я вернулся в горницу. За печкой стояла картонная коробка, перевязанная веревкой. Я срезал ее ножом. Документы. Старые паспорта, справки, похозяйственная книга. В самом низу лежал плотный конверт из фотобумаги. Я открыл его и достал цветную, выцветшую до желтизны фотографию. На ней был я. Маленький, пухлый, в смешных коротких штанишках и панамке набекрень. Я стоял на фоне колодца — того самого. Тогда он был новее, и на нем висело ведро на цепи. Я смотрел в объектив и улыбался. Я перевернул снимок. На обороте, маминым почерком, синей ручкой: «Игореша, 3 года, упал в колодец, клиническая смерть 4 минуты, вытащили без последствий. Слава Богу и бабе Нюре». Я перечитал надпись несколько раз. Мать никогда, ни разу в жизни, не рассказывала мне об этом падении. Я знал, что в детстве жил у бабки. Но про колодец? Про четыре минуты? Ни слова. Я опустился на табурет. Четыре минуты. Клиническая смерть. Обратимое состояние. Если запустить сердце в течение пяти-семи минут, человек вернется. Вернется полностью. Или не полностью. Я снова посмотрел на детскую физиономию, на улыбку, на колодец за спиной. И меня пронзила простая, ледяная, как вода в этом колодце, мысль. Что, если те четыре минуты я был не здесь? Что, если я был там, внизу, и что-то держало меня, дышало в лицо больничной карболкой и перебирало волосы длинными мокрыми пальцами? А бабка вытащила. Выпросила. Выплакала. Но долг остался. И теперь, тридцать два года спустя, оно пришло за своим. — Господи, — прошептал я. Я отложил фотографию, но заметил, что в провале колодца, за моей спиной на снимке, если присмотреться, угадывались два бледных, размытых пятна. Словно кто-то смотрел оттуда прямо в объектив. Скрежет за стеной возобновился. Я вздрогнул и уронил снимок. Он упал лицом вниз, и на обороте, под маминой надписью, теперь чернела свежая строка, выведенная знакомым корявым почерком: «Баба Нюра выпросила. А я жду. Четыре минуты. Отдай».

***

Окно в горнице было заколочено. Две доски, прибитые крест-накрест с внутренней стороны. Я подошел и прильнул к узкой щели правым глазом. Видно было плохо. Узкая полоса обзора. Мокрая трава, крапива, угол сарая. Я перевел взгляд левее и увидел колодец. На срубе кто-то сидел. Женщина. Она свесила ноги в черный зев и слегка покачивалась. На ней был бабкин халат — старый, ситцевый, в мелкий белый горошек. Тот самый, в котором ее похоронили. Я сам выбирал его в морге. Женщина сидела ко мне спиной. Седые волосы собраны в жидкий пучок. Тонкая шея с родимым пятном. Все было точь-в-точь. Кроме головы. Она была вывернута затылком вперед. Пучок смотрел прямо на меня. Родимое пятно находилось спереди, под подбородком. А лица не было — только гладкая, неестественно бледная кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Существо сидело неподвижно, но его пальцы непрерывно двигались. Длинные, черные, мокрые, с лишними суставами — они гладили гнилые доски сруба круговыми, ласковыми движениями. Так гладят то, что любят. Я выдохнул, и дыхание затуманило стекло. Пальцы существа замерли. Оно начало поворачиваться — не головой, а всем телом, не меняя позы. Халат в горошек зашуршал по мокрому дереву. Я увидел лицо. Оно было там, где должен быть затылок. Бабкино лицо. Глаза закрыты, губы сжаты, кожа серая. Но оно улыбалось. В этой улыбке не было тепла. Только терпеливое ожидание. Существо подняло длинную черную руку и поманило меня пальцем. — Иди сюда, — прошелестело в голове. — Четыре минутки. Я не больно. Я отшатнулся, ударился затылком о табурет. Когда зрение прояснилось, я снова заставил себя подойти к окну. На срубе никого не было. Только влажные борозды на досках — следы пальцев. Я выбежал из дома. Не запирал дверь, не забирал инструменты. Только бы уехать. Ботинки скользили по глине. Я пробежал мимо колодца, стараясь не смотреть в его сторону, но краем глаза заметил, что воздух над срубом дрожит, как над горячим асфальтом. «Волга» завелась с пол-оборота. Я вдавил газ. Машина рванула по грунтовке прочь от Больших Мхов. Я говорил вслух, сам себя убеждая: — Стресс. Переутомление. Галлюцинация. Я фельдшер, я знаю. В нагрудном кармане что-то хрустнуло. Я опустил глаза — уголок фотографии. Я не помнил, как положил ее. Достал снимок. Он был мокрым, хотя в кармане было сухо. Вода, пахнущая тиной, пропитала бумагу. Детское лицо поплыло, а колодец за спиной проступил четче. Я перевернул снимок. На обороте корявым почерком: «Не уезжай, Игореша. Ты уже вернулся». В салоне резко запахло карболкой. Я открыл окно, но запах не ушел. Я бросил фотографию на пассажирское сиденье и прибавил газу. А потом услышал звук. Низкий, утробный стон. Он шел из багажника. Я глянул в зеркало заднего вида. Дорога была пуста. Но в багажнике что-то тяжелое, мокрое перекатывалось в такт движению. Я нажал на газ до упора. Звук стих. И тут же из динамиков выключенной магнитолы прошелестел голос: — Куда ж ты, Игореша? Домой? Так дом твой теперь здесь. Я ударил кулаком по магнитоле. Пластик треснул. Голос стал тише, но продолжал шептать где-то под черепом: — Четыре минутки. Долги надо платить. Я закричал. И в тот же миг впереди из тумана вынырнул указатель: «Большие Мхи. 3 км». Я ударил по тормозам. Машину занесло. Я сидел, вцепившись в руль. Три километра. Я ехал почти полчаса на хорошей скорости и должен был быть у шоссе. Но дорога привела обратно. Я заглушил двигатель. Тишина обрушилась знакомой, ватной тяжестью. Я сидел посреди пустой дороги и смотрел на указатель. В нагрудном кармане, под мокрой фотографией, лежало свидетельство о смерти. В графе «причина смерти» теперь проступало одно слово — влажное, черное, написанное знакомым почерком: «Ждет». Я знал, что переступлю порог дома в последний раз. Бензина в баке осталось ровно до ворот. А над Большими Мхами снова начал накрапывать дождь. Капли падали в черный зев колодца и не рождали кругов на воде. Вода оставалась гладкой, маслянистой, неподвижной. Она просто принимала их и ждала. Ждала, когда ее должник вернется. И четыре минуты, украденные у глубины, никуда не делись. Они просто ждали своего часа.